Chapter X: Immortalis
18 сентября 2025 г., 21:00
Он держал его на руках, точно так же, как в том сне.
Беспомощный, неподвижный, хрупкий, с головой, запрокинутой назад — Сэмюэль казался слишком лёгким и слишком тяжелым одновременно, будто выскользнувшим из реальности. Его длинные волосы прилипли к шее, в грязи и крови, а парадный кафтан был изодран, серо-бурый от пыли. Лицо, что всегда играло хитрой улыбкой, теперь выглядело спокойным, холодным. Кожа — обескровленная, лунная — стала почти прозрачной, как тончайший фарфор, как стекло. Губы, что прежде целовали так горячо и смело, остались безжизненно приоткрытыми — алый след блестел в углублении, сочился по уголку, стекал на подбородок и щеку.
— Нет… нет, прошу, не оставляй меня… — голос Кристофера ломался, срывался, дрожал вместе с быстрым, рваным дыханием. Его горло саднило, будто он кричал целую вечность, хотя на деле всего лишь неразличимо шептал. — Ты не можешь… не смей… Хёнджин…
Он не слышал и не видел ничего вокруг, хотя мир был по-прежнему оглушительно жив. Запах резкий, удушающий: железо, кровь, гарь прожжённой магии, гниль от тел монстров, едкий пот людей. Звуки: скрежет металла, вопли боли, глухой хруст, тяжесть ударов.
Зато он замечал звенящую пустоту… и отсутствие пульса у того, кого так отчаянно прижимал к своей груди все сильнее.
Чанбин с Сынмином уже расправились с тварью из трещины, сомкнули ряды, их голоса грохотали, отдавая команды, прикрывая двоих Избранных от жадных щупалец Тьмы. Воины за их спинами же тряслись, замерев в исступлении, многие падали на колени в молитве. Они видели, как великая Сила умирает, и казалось, вместе с ней умирало всё поблизости. Мир крошился в пыль. Кто-то кричал в неверии, в испуге, в ужасе.
И тогда это случилось…
Настоящий взрыв.
Магия вырвалась из Кристофера, будто его собственное сердце лопнуло и выплеснуло себя наружу. Дыхание наполнилось другим ритмом — чужим, таким сбитым, спутанным. Руки перестали дрожать, все еще горячие, липкие от багровой крови, но теперь окутанные божественным свечением. Он сам весь стал Светом — не только кожа, всё тело, каждая жила, каждый нерв. И даже хрупкая фигура сына Тени, убаюканного в его объятиях, исчезла из поля зрения присутствовавших, словно укрытая белоснежным волшебным покрывалом.
Еще одна вспышка, плотная, ослепительная, как лик самого Солнце-отца. Знойный порыв ветра, горячий, пахнущий серой, огнём и горечью. Грохот — земля содрогнулась, воины безвольно рухнули ниц, беспомощно закрыв руками лица. Тварей из разлома тоже ослепило. Они взвыли, закорчились, затрещали, попытались скорее уползти назад в бездну. Но Бан был вездесущ. Он выжигал их дотла, превращал в дым, в пепел. Их истошные крики рвали простор пустой долины, пока не стихли совсем. Навсегда.
А потом… тишина.
Когда сияние уменьшилось, Кристофер по-прежнему сидел на промозглой, пропитанной чернотой почве. На его руках всё так же лежал Хёнджин — бездыханный, мраморно-бледный, но такой непозволительно красивый в олицетворении своей смерти, что увиденное резало больнее, чем лезвие меча. Принц бережно поднял его на руки, словно все еще опасался причинить дискомфорт. Прижал ближе, крепче к себе и неуверенно, нетвердо поднялся на ослабшие ноги. Развернулся в сторону дома, в сторону еще теплых, живых воспоминаний, и пошёл вперёд. Молча. Медленно. Не оглядываясь.
Воины, что чудом остались живы в битве, маги, что отныне держались из последних сил, расступались сами собой, словно перед ними шёл не человек, само божество. Его лицо казалось безэмоциональным, каменным, но в глазах царствовала пропасть — поглощающая, непроглядная.
С каждым новым шагом Бана свет, что недавно озарил мир, тускнел все больше. Сначала он выглядел слишком ярким, чтобы можно было прямо смотреть — теперь лишь золотая вуаль скользила по опущенным плечам. Вскоре осталась только бледная аура, дрожащая, словно пламя свечи на сквозняке. И наконец все угасло вовсе.
Но след не исчез.
По пыльным доспехам Чана, покрытым копотью, начала струиться лёгкая дымка. Она поднималась клубами от нагрудника, от рук, от полы плаща, как изломанные спирали дыма в камине библиотеки, как узоры благовоний в храме, как чары его возлюбленного. Тонкие витиеватые линии, которые тут же рвал ветер, всё же возрождались вновь. Путались в кудрях принца, гладили его по мокрым щекам. Касались голов и плеч замерших воинов, что украдкой шептали молитвы за своего полководца.
И там, где Сила касалась их, боль исчезала. Рваные раны больше не жгли. Сломанные кости не ныли. Кровь не сочилась так яростно. Рыцари смотрели на свои ладони и не верили — там, где были ожоги и порезы, оставались ныне лишь светлые шрамы.
Но вместе с облегчением приходило другое.
Сердце каждого сжималось, будто в тисках. Они чувствовали не свои страдания — его, Кристофера. Потерю, что была тяжелее любых испытаний. Они ощущали его пустоту, его отчаяние, его крик. Без звука, без слов. И эта утрата, эта боль пробирала до глубины души, заставляла тихонько рыдать, падать на колени, хвататься за ремешки на груди, сжимать рукоять меча. Заставляла осознать чужую жертву во имя спасения их будущего правителя. Увидеть чужую любовь — во имя спасения всей Аркадии.
Но принц не оборачивался. Он шёл прочь — ровный, безмолвный, отрешенный, — унося на руках свою Луну, свою Тень, своё сердце и свою смерть.
Чанбин шагнул было за ним, но тут же остановился, испугавшись недопустимо громкого звона стали своих доспехов. Ладонь решительно приложил к груди — в почтении к падшему господину, повторив за действиями стражника Кима, что каменным изваянием замер, смиренно низко опустив голову. Так, что лица было не разглядеть. А после, с заминкой, но все же генерал Со развернулся — туда, где зиял магический разлом.
Которого больше не было…
На месте бездны колыхалась молодая, насыщенно зеленая трава. Земля дышала новой жизнью. Ни капли крови, ни единого мертвого тела, ни обрывка знамен. Бутоны соцветий, фактурные, яркие, стремительно раскрывали лепестки навстречу ветру и Солнцу. Долина благоухала белыми лилиями.
* * *
Холод. Тело дрожало, тряслось, ломило, зубы стучали. Он сам обхватил себя руками, словно пытался сдержать расползающийся изнутри беспощадный мрак. По ощущениям сам воздух предал его, пытался заморозить легкие изнутри, лишить шанса на новый вдох. Вокруг же была пустота — безликая, бесконечно бездонная. По-прежнему не существовало в подсознании ни земли, ни неба. Но в этот раз привычное бытие ощущалось так остро одиноко и даже отчаянно страшно, что хотелось исчезнуть, скрыться, спрятаться. Убежать и позвать на помощь. И вдруг… тепло. Сон изменился. Перед невидящим внутренним взором чародея возник Облик, стремительно заполнивший собой все без границ. Без лица, без глаз, но он все же смотрел. Без рук, без тела, но обнимал, согревая. Без рта, без голоса, но потомок Скиафора его все же услышал в собственных мыслях, распознал каждое слово на старом наречии предков. — Тебе пора возвращаться. Губы Хвана распахнулись, ресницы щекотливо дрогнули. Он знал. Он не в праве был спорить. Он впервые ощутил его — Великого Отца — и впервые услышал его волю. Принял открывшуюся истину. Смирился. Если так впредь ему было суждено… тогда он встретит свою Судьбу. Решено. В этот раз послушается и играть не станет. Он вернётся к Праматери, воссоединится с ней в вечности, станет частью ее безграничной Силы. Ведь именно там всегда и было его место. Но тогда шепот, низкий, глубокий, продолжил: — Тебя ждут. В этих двух словах буквально на мгновение промелькнуло что-то иное. Человеческое. Хрупкое. Живое. Голос — все еще властный, все еще возвышенно вечный — вдруг прозвучал так знакомо… так похоже на зов его Избранного. — …Чан… — едва слышно сорвалось у Хёнджина. И пелена белоснежного пространства перед ним вдруг дрогнула, тепло затрещало, как зыбкое пламя костра. Облик начал рассыпаться, зерно за зерном, искра за искрой, растворяться, как столп пыли в луче света, как падение звезды в непроглядной ночи. А вместе с ним ушёл и вечный покой смерти. Тишину сновидения прорезал глухой, робкий удар сердца. Вместе с ним прострелила боль. Боль возвращения. Боль жизни.* * *
Внутри походного королевского шатра стояла тишина, слишком плотная, чтобы назвать её покоем. Она давила. Даже тяжёлые ткани стен не колыхались от ветра, будто и природа боялась потревожить того, кто лежал посреди. Хёнджин покоился на белоснежной воздушной перине, словно облако под ним решило приютить юную душу. В шелковых платиновых одеждах, какие он никогда не носил при жизни. Его волосы, пострадавшие от крови и пыли в бою, были отмыты и высушены — теперь привычно блестели, чарующе длинные, ниспадающие до поясницы. На лбу мерцала золоченая тика, практически невесомая, чуждая и вместе с тем безупречно ему подходящая. Корона наследного принца. Кристофер склонился рядом. Его пальцы, крепкие от меча, двигались сейчас осторожно, почти боязливо. Он проверил чужую рану на груди — дыра, что прорвала сердце, затянулась, оставив грубый шрам, слишком уродливый для столь нежной, тонкой кожи. Чан ещё раз в отчаянии поднёс свою ладонь, положил поверх, закрыл глаза, пытаясь направить магию для исцеления. Свет внутри него вспыхнул, но не встретил отклика. Рубец остался прежним. Губы принца едва дрогнули. Он завязал чужую рубашку, поправил её аккуратно, словно старался не разбудить того, кто и так не проснётся. Сзади послышался тихий шорох. Джисон, с красными глазами и опухшим носом, подступил ближе, не поднимая головы. В его дрожащей ладони был сжат небольшой гребень, который еще недавно Хан не позволял себе даже трогать — слишком сакральным казался любимый атрибут господина. — Ваша Светлость… — хрипло, почти беззвучно выдохнул слуга и, поклонившись в пояс, вложил предмет в руку Кристофера. Тот не посмотрел на него, только тихо, старательно мягко произнёс: — Ты свободен. Джисон шумно сглотнул, поднял взгляд всего на мгновение… и замер. Принц сидел рядом с мёртвым чародеем так, будто тот был жив. Смотрел так, словно любовался его призрачным сном. Губы Светлого украшала слабая, болезненная, но всё же честная улыбка. Влюблённая. Прислужник отошёл, не издав ни звука и не прекращая поклона. Только за пределами шатра, подхваченный сильными руками стражника у входа, позволил себе разрыдаться в голос, накрепко зажав рот себе собственной ладонью. Чан же поднял гребень, осмотрел в приглушенном свете прорывающегося сквозь шторы Солнца. Провёл зубцами по длинным прядям — до самых кончиков, медленно, с благоговейной осторожностью, словно боялся причинить дискомфорт Лунному, да самому обжечься этим прикосновением. Волосы мягко ложились на ладони, тянулись шёлковыми струнами, и Кристофер держал их, как святыню. Закончив, он опустил расческу на край перины, аккуратно расправил складку чужой рубашки у плеча и задержался взглядом на уголке рта, где ещё виднелся тёмный след. Потом, не отрывая глаз, перелез через тело — осторожно, без спешки, будто сам вдруг стал колотым стеклом и отныне боялся рассыпаться. Лёг рядом так, чтобы их плечи соприкоснулись, и нутро его сжалось от чувства невозможной близости: вот он здесь, тёплый и всё ещё дышит, и вот — умирает. И будущее катится в бездну, и всё, что было — стерто. Его ладонь нашла ледяную руку Хвана. Пальцы сплелись, как по привычке. Прохлада фарфоровой кожи коснулась принца. Кристофер закрыл глаза и впервые за долгие часы позволил всему, что прятал внутри, вырваться наружу. Больше не хотелось быть наследником, больше не хотелось трона, не хотелось свиты, совета, власти. Хотелось только одного — снова услышать бархатный шёпот, почувствовать нить Связи, потянуть её до предела, пока не лопнет. Он слышал шелест палаток, где кто-то молился, где-то там, за плотными стенами, изводили себя волнением его подданные. Но внутри шатра был свой мир — запах чистого хлопкового белья, привкус крови на губах. Лёгкий, дерзкий смешок, который когда-то разорвал тишину их первой встречи. Кристофер вспомнил того, кто влетел во дворец, как тёмная материя, разгоняя слуг и порядок. Вспомнил жаркий шёпот угрозы, где в обещании расправы пряталась интимная игра: «только рискни». И тот тон, который раз за разом обжигал и манил. Перед внутренним взором пронеслась картина: первое появление Хвана в главном зале, то, как он шагнул на свет и вместе с тенью поставил Бана на колени — не мечом, а одним взмахом ресниц. Как он дразнил, цеплял, обвораживал. Как сам Чан отвечал на этот вызов из раза в раз. У него не было шанса поступить иначе… Кристофер шёпотом произнёс в темноту шатра — не при людях, а лишь тому, кто лежал рядом, так тихо, что слова растворились в пустоте: — Я все-таки позволил себе лишнего… И не хочу больше ни засыпать, ни просыпаться. Слова были не о том, что он сделал физически. О том, что позволил себе почувствовать, испытать, узнать. И затем, едва слышно, почти с благоговением, с усталой улыбкой, он добавил: — Если бы я только мог вернуть время вспять… Я отказался бы от всего, лишь бы ты жил. Его голос осип. Дыхание Хвана казалось просто тихим, почти незаметным, словно сон, в котором он всё ещё мог ответить ему своим непокорным тоном. Кристофер сжал его ладонь чуть крепче, и в этом жесте была просьба, вся мольба: задержись ещё хоть на миг. Позволь ещё раз почувствовать единение душ, которое Ритуалом связало. Пусть то будет последней песней перед вечной тишиной. Он лежал так, и время растянулось пленительно, болезненно. В каждом вдохе он собирал их прошлое: поцелуи, тайные касания, смех в конце ночи, обещания. И в этом молчании, среди запаха эфирных масел и невыпитого вина, среди рваных знамен и смолистых костров, Кристофер позволил себе последнее желание. Чтобы волшебная нить Связи тянулась и дальше, в другом мире по ту сторону, даже если ради того Боги заберут и его жизнь тоже. И вдруг… Его пальцы ощутили крохотное, неуверенное движение. Едва заметное, легкое, как волшебная иллюзия, дрожание, землетрясением отозвавшееся во всем теле Бана. Грудь Хёнджина едва приподнялась, выпустив в пустоту шатра хриплый, болезненный вдох. Чан замер на миг, глаза его распахнулись, и сердце ударилось в рёбра так сильно. Не в такт, с эхом… Ресницы Лунного затрепетали. Голова слегка повернулась, упала щекой на подушку, а бледные губы, тонкой коркой треснувшие от жажды, едва-едва разомкнулись: — Чан… — Джин! — Кристофер резко приблизился, подорвавшись с перины всем естеством, осторожно наклонился, почти коснувшись его скулы своими губами. Слёзы бесконтрольно падали прямо на призрачно белую кожу, растворялись, стекали по горлу вниз. Запоздало, нерешительно и робко, принц опустил горячую ладонь поверх чужой раны на спазмирующей от загробного холода груди. — Как же ты… Но ведь это… Я… Боги, почему ты сделал это? Зачем спас меня, глупый?.. — выпорхнуло само по себе, против воли. Зачем оставил в этом мире одного… Зачем пошел наперекор Судьбе — или же это всегда было их истинным предназначением? — Связаны… — и без того слабый голос оборвался вовсе. Хёнджин моргнул медленно, тяжело, словно веки налились свинцом. Взгляд его был мутным, но живым. И в голове Бана внезапно и беззвучно прозвучало то, что Хван не решился бы произнести вслух: «Иначе я бы уже не смог поступить». Кристофер с силой зажмурился, сдавленно выдохнув — с облегчением ли, в неверии ли — и припал к лицу Джина, обхватив его обеими руками, прижавшись губами ко лбу, к виску, к щеке, к устам. Ко всему сразу и не раз. — Никогда больше… — прошептал он севшим голосом. — Не отпущу тебя. Холодные пальцы Хвана, до сих пор неподвижные, закостеневшие, шевельнулись, вытянулись. Слабо взметнули в воздух и едва ощутимо коснулись подбородка Бана. Магия, еле живая, неустойчивая, как пламя свечи, дрогнула в воздухе между ними. Она была почти незримой — лишь тонкая, серебристая искра, что на миг соединила их сердца. Воссоздала Связь. Успокоила тревогу души. И в этом свечении Хёнджин улыбнулся. Совсем чуть-чуть, с трудом, незаметно, уголками губ, но по-настоящему искренне.* * *
Башни из светлого камня уходили в небо, их шпили сверкали на солнце, отражая отблески алого заката. На стенах развевался белый шелк флагов со светящимися лучами и руническим шифром правящего Дома. У ворот уже толпились люди, но дальше, в сердце города, жизнь кипела сильнее. Центральная площадь давно терпеливо ждала. Она была широкой, как море, и её мостовая сияла полированной чистотой, будто даже война не могла запятнать её. По периметру высились здания: ратуша с высокими арками, Храм Света и Тени с витражами, что играли переливами, роняя на стоящих у крыльца узоры золотого и серебряного света. Колокола мелодично звонили, отзываясь эхом в груди каждого. Звон сливался с гулом толпы, но не заглушал её, наоборот, становился аккомпанементом, торжественной музыкой. Люди были повсюду: на крышах, на балконах, на порогах домов. Старики опирались на посохи, дети висели на руках родителей, юные девушки держали в руках корзины с цветами. Улицы, ведущие к площади, были украшены: светильники на нитях, ветви лавра и белые лилии, вплетённые в венки. Тёплый ветер тянул ароматы свежего хлеба, благовоний, пыльцы, магии. Аркадия знала. Каждый житель — и волшебник, и нет — каждый ребёнок, каждый старец — все уже слышали о кровопролитной битве и о том, как закрылся вековой разлом. О необъятной скорби Кристофера, о его Свете, выжегшем Тьму. О чудесном возвращении сына Тени. О том, что оба они стали чем-то большим, чем просто Парой Равновесия. Великой Диадой. И когда ворота столицы распахнулись, улицы взорвались радостью и восторгом. Горожане ломали голоса в криках, плакали и смеялись, в молитвах вздымали руки к небу, но не осмеливались коснуться того, кто ехал впереди. Хёнджин держался в седле сам, хоть и был всё ещё слишком бледным, хрупким, слабым и неокрепшим. Его распущенные волосы мягко струились на ветру, а на плечах покоилась тёплая мантия Кристофера, слишком большая, почти полностью укрывшая его фигуру. Воины позади остановили строй, даже копыта коней смолкли на камнях мостовой. Кристофер тоже чуть замедлил шаг, отступил назад, позволив Джину ехать впереди. С улыбкой, с таким безотрывным взглядом, что нельзя было не заметить его гордость, веру, любовь. Его счастье. Тогда конь Лунного медленно ступил на центральную площадь. Толпа загудела, забурлила, но никто не осмелился подойти ближе — не из страха, а боязни поранить тонкую божественную оболочку, едва вернувшуюся в этот мир. К тому же казалось, их радость была слишком священной, чтобы позволить себе лишнее движение. Хёнджин растерянно осмотрелся вокруг, оглянулся через плечо на Чана, что смотрел только на него и видел лишь его. Брови Хвана чуть нахмурились, он прикусил пухлую губу. И именно в этот миг над городом разнёсся властный, торжественно громкий голос Кристофера: — Да здравствует Сэмюэль Джин, обретенный сын Клериона, второй принц Аркадии, хранимый духами, любимец Богов и мой Избранный! Гул усилился в десятки раз. Толпа подхватила и прокричала, воины стукнули в щиты, хлопки ладоней и возгласы горожан взметнулись к Солнцу и Луне в молитве благодарности. Казалось, сама земля под ногами дрожала в восторге. Хёнджин шумно сглотнул, сердце его заколотилось в груди так, что отдавало в виски. Он медленно поднял подбородок выше, бросил волосы за плечо, и, словно решившись, настойчиво вытянул руку. Кристофер понял без слов. Подъехал ближе, поднял ладонь навстречу и мягко сжал его пальцы. В ту же секунду шум площади изменился, стал не просто радостью, а гимном будущего. Они вместе неспешно направили коней вперёд, в сторону своего поместья, своего нового дома. Все королевство смотрело им вслед с верой, что лицезрело не просто людей, не только могущественных волшебников — событие, о котором будут впредь слагать легенды.* * *
Каменная купальня была наполнена паром — густым, плотным, пахнущим травами. В центре стояла глубокая чаша, выточенная из цельного тёмного гранита. По краям ее и на полу блестели капли влаги, в золотом свете лампад переливалось запотевшей пеленой огромное зеркало в резной раме. Слуги поспешно согнулись в поклоне и тотчас затворили тяжелые двери, оставив их двоих. Хёнджин всё ещё держался прямо, несмотря на слабость. Его шаги были уверенными, хотя тело предательски дрожало. Он стянул с себя мантию, позволив ей мягко соскользнуть с плеч, и под этой простотой жеста мелькнула привычная дерзкая гордость. Словно даже в этой хрупкости он всё равно оставался тем, кто все привык делать сам. Кристофер шагнул ближе, замер позади, ладонями подхватил его локти крепко, но бережно. — Осторожно… — тихо, почти умоляюще. Хёнджин ответил лёгкой усмешкой уголком губ. — Боишься, утону? — его голос звучал хрипло, устало, и от этого у Чана каждый раз прорастало крошечное зерно вины в груди. Он помог ему раздеться до конца и неспешно войти в воду. Горячие волны с тихим всплеском ласково объяли тело чародея, и Хёнджин протяжно, шумно выдохнул, запрокинув голову и закрыв глаза. Его длинные волосы намокли почти сразу, прилипли к плечам, к шее, разметались по поверхности, сияя тёмным блеском под теплыми бликами свечей. Чан без раздумий опустился следом напротив. Некоторое время они молчали, только пар шуршал под потолком, да капли ритмично стучали по полу. За толстыми каменными стенами комнаты глухо обретало очертания уюта их новое поместье и привыкали к новой жизни прежние дворцовые слуги. Кристофер протянул руку осторожно, бережно провёл пальцами по ключице Хвана, потом выше, к уху, смывая дорожки усталости и остатки пережитого. Ладонь, привыкшая к мечу, двигалась неспешно, будто каждая капля воды имела вес, могла исцелить любые недуги. Хёнджин не сопротивлялся, наоборот, позволял, лениво расслабившись, и в этом было больше доверия, чем в тысячах слов. — Всё ещё больно? — спросил принц тихо, взглядом скользнув на рубец под водой. — Уже нет, — едва слышно ответил Лунный. Его ресницы дрогнули, и он медленно открыл глаза. В янтарном свете отражался Чан, и Хёнджин смотрел прямо в него, в глубину души, прямиком в мысли, так пристально, что у того сбилось дыхание. Секунду спустя Хван вдруг схватил его запястье — ловко, резко, как будто в нём не осталось и следа слабости. Потянул на себя, заставил Кристофера податься вперед, ближе, и когда он оказался почти над ним, чародей Тени дерзко вскинул голову, свободной рукой тут же обняв принца за шею. Вода колыхнулась, пар покачнулся от порыва воздуха. — Хёнджин… — выдохнул Бан, но то было уже не предостережение. Голос сорвался на хрип, как у человека, у которого вырвали почву из-под ног. Он с усилием уперся руками в борта чаши, расправив спину, и добавил строже, почти укоризненно. — Ты еще не окреп. Позволь мне позаботиться о тебе, а не… Колени Хвана плавно, почти непозволительно изящно на миг показались над поверхностью воды и тотчас прижались к бокам Светлого, ноги обвили бедра. Каждый последующий вдох ныне давался Кристоферу все тяжелее. Вены на его руках взбугрились, костяшки пальцев побелели. Хёнджин потянулся медленно, тягуче, будто все тело его само стремилось к Чану. Их губы встретились сначала осторожно, почти несмело. Но этот первый поцелуй мгновенно расколол хрупкий баланс. Кристофер зарычал низко, срываясь, и притянул его ближе, приподнял, крепкими руками в два счета обвив тонкую талию. Поцелуй стал жадным, резким, с покусываниями, с прерывистым дыханием, с влажными касаниями. Тела переплелись, пар скрыл их очертания, превратив всё вокруг в мираж, оставив только тепло, только страсть. Хёнджин тихо засмеялся прямо ему в губы. Чан готов был поклясться — именно этот глухой звук из груди чародея свел его с ума в ту первую ночь. И когда он с трудом оторвался от своего Лунного, чтобы взглянуть на него, дать себе хотя бы шанс на передышку, на осмысление… Хван посмотрел в ответ, прямо в глаза — расширившиеся черные зрачки встретили янтарь, и в этом столкновении было что-то такое, от чего по спине принца пробежала волна жара. Усмешка медленно тронула губы Сэмюэля. Он не произнёс ни слова. Не нужно было. Магия потянулась едва различимой дымкой, Кристофер втянул ее носом глубоко-глубоко в легкие. «Здесь. Сейчас. Докажи мне, что я жив.» Не просьба — бесстыдный прямой вызов. Обжигающие чары, вся суть сына Тени, сконцентрированная в одной невыносимой искре. Ни один Светлый не выдержал бы. Шумный выдох сорвался с губ Чана, и в следующую же секунду он подхватил Хвана, сильным, уверенным движением поднял из воды и рывком усадил на край чаши. Стена за спиной встретила его пробирающим холодом, а горячее тело Кристофера необузданным огнем кожи. Хёнджин откинулся, позволил себе расслабить плечи, волосы тотчас прилипли к мокрой шее, к груди, зацепились за грубые выступы каменной кладки. По подтянутому животу заструились дорожки воды. На губах засияла усмешка — хищная, слишком уверенная для того, кто ещё недавно балансировал на грани смерти. Принц стоял перед ним на коленях, вода доходила до бедер, и всё его тело было напряжено. Он держал Хвана за бёдра, крепко, властно, не позволяя отстраниться, не оставляя выбора, но в этих пальцах не было боли, только жажда. Губы Кристофера коснулись нежной кожи сначала медленно, сдержанно, словно проверяя. — Чан… — сорвалось с уст Хвана, и голос дрогнул, улетучившись ввысь эхом. Он прикусил губу, но улыбка всё равно прорвалась наружу, не в силах скрыться. Глаза сузились, блеск в них стал диким, ярким, он снова ощущал их Связь, живую, пульсирующую. Кристофер поднял взгляд, не прекращая, и в отражении его глаз было всё: преданность, одержимость, поклонение. Хёнджин задохнулся от представшей ему картины, пальцы его скользнули в мокрые волосы принца, судорожно сжимая, направляя, и плотный воздух вновь наполнился его стонами. Вода билась о бортики чаши, тихо журчала, перекатываясь по мраморным плитам. Тело Хвана вздрагивало всё сильнее, он уже не пытался скрыть этого. Распухшие губы приоткрылись, горячее дыхание перемешалось с тихим скулежом. Грудь, в которую только-только вдохнули жизнь, заходила заполошно ходуном в попытке угнаться за нарастающим удовольствием. И когда волна накрыла его целиком, хлынула изнутри, разорвала все преграды, когда Чан прижался лицом к его животу, прерывисто, тяжело дыша, обвил руками, крепко удерживая, выхватывая каждую мурашку, каждый спазм мышц — когда весь внешний мир стих, Хёнджин разрешил себе лишь одну мысль. За этого человека он отдал бы жизнь еще раз. Без раздумий.
