Убей меня позже

Раз. Два. Три. Четыре. Капли барабанили по стеклу слишком размеренно; настолько, что звук был неживым. А может, Тирону просто так казалось. Сейчас все вокруг казалось ненастоящим – каким-то картонным что ли, а может, и вовсе каменным. Да, камень ведь холодный, твердый, и ничего не чувствующее сердце не даром называют каменным. Оторвать голову от подушки было тяжело, и Тирон даже не пытался. Он перестал бороться с бессмысленностью: просто раскинул руки и упал навзничь, пока серые дни, как вода, не сомкнулись над головой. И непонятно было, стало ли лучше от того, что он оставил борьбу. Проще не стало, но и хуже – тоже. Не стало ничего: мир просто смешался в один небрежно пережеванный кем-то комок. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Тишина в номере была густая, как патока, и обволакивала предметы, придавая вес и неподвижность. И в тишине этой – мертвецки спокойный звук ливня. Счет капель уже перешел за десять. Лоск тут был во всем: деревянную мебель наполировали до блеска, а портьеры на окнах накрахмалили так тщательно, что ткань аж хрустела. Постельное белье пахло лавандой и чем-то неуловимо тонким – обычно богачи зовут его изыском. Тирон мазнул носом по подушке, но не почувствовал ничего. На фоне этой роскоши он выглядел, как нечто неуместное. Как раздавленный паук на идеально белом мраморном полу. За окном мигал вечер. Тирон даже не заметил, как пролетел день. А может, два или три. Телефон сел и валялся в паре сантиметров от зарядника, словно силился дотянуться, но не имел на это сил. Ноутбук был заряжен, но также сиротливо лежал где-то на полу. Эта комната была идеальной, а Тирон в ней — инородное тело, и было неясно, как из обаятельного общительного полуэльфа он превратился в это. В тело. В объект. Иногда он закрывал глаза и слушал собственное дыхание, гадая, остановится оно сегодня или нет. Иногда — смотрел в потолок по два часа, не мигая, не думая, не чувствуя. У него не болело сердце, не щемило душу. Ему было всё равно. В этом и заключалась иссушающая его депрессия – не в слезах, не в истерике, а в полном равнодушии к собственному существованию. Стекла высоток смотрели безразлично. Сквозь панорамное окно его номер просматривался городом насквозь. В первую минуту, как Тирон шагнул внутрь, на сердце будто что-то всколыхнулось, и разум смог выдать подобие восхищения: — Ого… Но на этом все и закончилось. Он не помнил, когда последний раз открывал рот. С кем разговаривать, когда не выходишь из номера? Единственный собеседник – холодный Балдур, но он был абсолютно чужд к проблемам других. Балдур. При этом слове трепетали молодые сердца. Этот город называли по-всякому: обитель криминала, город-ночной клуб, родина возможностей, столица молодежи. Его либо ненавидели, либо обожали, однако даже те, кто роптал на него, слишком заинтересованно слушали рассказы тех, кто там бывал. Врали, вот и все. Не каждый озвучивал желания, но каждый хотел основаться в столице. Для молодого Тирона Дитриха, искусного интернет-мошенника с круглой суммой на счету, покорение столицы не было невозможным. А может, оно было излишне простым. Пятизвездочный отель, такси бизнес-класса, рестораны, закрытые встречи – все, что душе угодно. Самая большая сложность была в том, что душе не было угодно ничего. Когда шасси самолета коснулись земли, Тирон почувствовал себя живым.  В чужом городе – хочешь не хочешь – приходится жить. Ритм улиц заставляет. Но чем больше ударов совершало сердце в новом темпе, чем больше лиц и домов проскальзывало за стеклом такси, тем быстрее Тирон понимал, что в этом ритме нет ничего нового; так же как в нем – ничего живого. И потому отель оказался не пятизвездочным, а попроще – первый попавшийся. Было попросту бессмысленно искать что-либо лучше. А вместо ресторанов со звездами «Мишлен» он спускался в безвкусную забегаловку возле отеля: лишь потому, что она находилась через дорогу. Под ребрами кольнуло, и Тирон поморщился. Он не ел с самого утра. Еда казалась ненужной, но организму было все равно: терзайся, сколько хочешь, а голод не обманешь. Юноша глянул на часы: семь шестнадцать. В доставках – самый пик, ждать больше часа. Видно, пришло время выйти на улицу. В зеркале косым разлетом отражались ключицы. Свитер был настолько старым, что растянулся, добавляя образу отчаянный штришок. Недолго думая, Тирон махнул на это рукой и хлопнул дверью. Оденься он по-человечески, разве станет от этого счастливее? Забегаловка не была отвратительной – просто обычной. То место, что цепляется за слово «уют», но забывает вложить в него хоть что-то настоящее. На окнах – пыльные занавески, немного выцветшие от солнца. Плитка на полу с мелким, едва заметным узором, и пара сколов возле входа. За ресепшеном – девушка с собранными в пучок волосами и отсутствием интереса в глазах. Ни улыбки, ни грубости – нейтральность, выверенная до точности, как у робота. При виде Тирона она не улыбнулась, а лишь сдержанно кивнула: в этом месте Тирон стал чем-то вроде неотъемлемой, но не слишком интересной детали. Он появлялся незаметно, незаметно сидел и также исчезал. Хостес быстро поняла, что он не нуждался в ее пластмассовых улыбках. Воздух был тёплый, пах маслом и чем-то сырным. Неслышно, как тень, Тирон прошествовал к столу, за который садился каждый раз: не потому, что он ему нравился, а потому, что он был ближе всего к выходу. Где-то в углу играло радио: старый плейлист попсы, слишком тихо, чтобы раздражать, но слишком громко, чтобы не замечать. А по ту сторону стекла все барабанил и барабанил дождь, отстукивая одному ему известные ритмы. — Добрый вечер, сэр. Тирон знал этот голос. Парнишка-официант, с удивительно шелковыми – обычно такие бывают лишь у детей – пшеничного цвета волосами стоял с блокнотом наготове, и светлые, почти прозрачные глаза смотрели приветливо, но от чего-то пристальнее обычного. — Принеси… Чего-нибудь на свой вкус, — прохрипел Тирон, не здороваясь. От трехдневного молчания голос сделался тихим и надломленным. — Без разницы. И пятьдесят граммов виски. Карандаш скрежетал по листку с удивительной пронзительностью, но еще хуже было лицо мальчишки: беззлобное, с по-детски беспечным выражением, оно зарождало необъяснимое отторжение. Он будто был чужд для этого места: слишком светлый, слишком живой, и Тирон мрачно отвел глаза, не в силах смотреть на человека, подобного свету. Он откинулся на спинку стула. За окном бежали фигуры: кто-то кутался в плащ, кто-то жался под зонтом. С разными оболочками, они единились в своем завершении – каждый служил деталькой в картине бессмысленности и тлена. Когда перед ним поставили рокс с виски, Тирон не повернулся. Взяв стакан тощими пальцами, он глотнул – не поморщился. Привык. Жжение в горле не бодрило и не согревало. Он больше не пил для наслаждения, да и виски этот был не из тех, что стоит смаковать. Только это не имело значения. Он пил, чтобы не быть совсем трезвым. Чтобы градус в крови хоть на мгновение сдвинул ледяную плиту. Иногда помогало, но чаще – нет. А ведь раньше он пил ради веселья. Вокруг были лица, но он их не помнил. Впрочем, так было всю жизнь. Каждое лицо – пятно, приходящее и уходящее неясно зачем. Он был обманщиком. Мошенником. Специалистом в искусстве предательства – и собственное сердце платило цену. Обманывай, или обманут первым – кредо любого плута. Предательства не были в новинку, вот только Тирон сам не понял, как после каждого из них пустота внутри разрасталась больше и больше. Ещё в юности, когда мама умерла от рака, он впервые понял, как это — быть совершенно одиноким. Отец? А что отец – прогоревший бизнесмен, не выпускающий бутылку из рук. Тирон не любил, а после смерти матери и вовсе стал ненавидеть. Он ушёл тогда, в семнадцать, и с тех пор жил беглецом — бегом от прошлого, от мысли, что он кому-то нужен, и, может, от самого себя. Первый раз он соврал в шесть лет. Сказал маме, что был наказан, потому что папа «плохой». Маленький мальчик с медной копной волос просто хотел быть замеченным, а гадкий, холодный к чаду отец выставил из кабинета, чтобы не отвлекал, еще и в угол поставил, потому что мешает. Вот только не было сказано ни слова о том, на кипу документов была вылита вода из вазы. Просто потому, что отец его злил. Просто потому, что отец не мог быть таким, как хотел он. С тех пор ложь перестала быть чужой. Путь мошенника не был прост: для того, чтобы не попасться, нужен искусный ум и кошачья осторожность. Тирон смог найти и то, и другое, и жизнь отплатила за находчивость сполна. Он имел многое: деньги, связи, внимание. И сам не понял, в какой момент, имея все, остался ни с чем. — Осторожно, горячее, — сказал официант, ставя на стол тарелку супа. В мутном бульоне Тирон увидел собственное осунувшееся лицо, а позади – дрянного мальчишку. Тот смотрел неприлично долго, и, даже когда Тирон поднял тяжелый взгляд, не ушел и не отвернулся. — Сэр, — голос дрогнул, как струна, — простите, если это неуместно, но вы ведь приходите сюда не первый день, и каждый раз выглядите как тот… Кому может быть нужна помощь. Ложка в руке дрогнула, и содержимое почти вылилось. Несколько капель бульона упали, разбив усталое отражение. — Ты это к чему? — Я просто вижу, что не все в порядке. — На чаевые напрашиваешься? Пальцы сжали подол бордового фартука. Прямо под карманом, из которого кокетливо подглядывал карандаш, виднелось темное пятно от соуса. Этот тип был тошнотворен в своей живости. Тошнотворен и одновременно завиден. — Нет, сэр! Вовсе нет! Понимаете: мой брат… Вы мне очень его напоминаете. Он недавно переживал депрессивный эпизод. Было тяжело. Но он смог выкарабкаться. Получил помощь, вот я и подумал… Раздраженный вздох заставил замолчать. Ложка со звоном упала в тарелку, и пальцы вновь потянулись к стакану. Глотнув, Тирон помолчал, а после повернулся излишне круто и тихо, с угрожающим придыханием, процедил: — Парень, тебе сколько лет? — В-восемнадцать, сэр. — Восемнадцать, — Тирон повторил слово так, будто оно было оскорблением, — посмотрите, какой умный для своих лет! Что ж ты официантом работаешь, раз умный такой? Че сразу в психиатрию не пошел? Мальчишка стушевался, но взгляда не потупил. Тирон не понимал, откуда в нем, исполненном столь неуместной искренности, наивном, было столько нечеловеческого желания помочь. — Простите, если задел, сэр. Я не хотел. Я просто хотел помочь. — Герой, — плюнул Тирон и отвернулся. В нем, с синяками под глазами, в растянутом свитере, было куда меньше сил для сопротивления, чем в этом осколке света с бейджиком на груди. — Иногда проблема не решается сама. Иногда… нужна помощь. Извне. От того, кто умеет слушать. Специалист. Если вам действительно плохо, попробуйте. Это не стыдно. Он произнёс это без нажима. Не умоляя, не умничая — скорее будто отдавая долг. Не Тирону, а брату, возможно, видя родное лицо в осунувшемся веснушчатом отражении. Тирон не ответил. Просто продолжил смотреть в окно, где всё ещё шёл дождь. Официант ушёл, не сказав ни слова. Купюра хрустнула, заставив опустить взгляд. Два ноля – вдвое больше суммы чека. Не задумываясь, Тирон сунул бумажку под миску – и плевать на номинал. Плевать на все. Пусть этот официант хоть подавится своим чаем. Он ушёл, не оглядываясь. Дверь хлопнула, на секунду впуская свежий воздух и гул улицы — и тут же снова захлопнулась, будто ничего и не было. А на столе осталась почти нетронутая порция супа и сиротливо пустеющий стакан из-под виски. Дверь гостиничного номера щелкнула, как капкан, — Тирон снова оказался внутри своей личной тюрьмы. Он не зажигал свет. Сумерки уже вползли в комнату, и не было нужды им мешать. Он медленно снял свитер, уронил его на кресло, потом так же медленно сел на край кровати. Зеркало напротив отразило силуэт. Свет фонарей очертил изгибы тела. Он похудел – и без того стройный, сейчас он выглядел нездорово субтильным. Супа он почти не съел, но есть вовсе не хотелось. Тишина в номере окутала вновь — липкая, вязкая. На полу, метрах в двух от кровати, валялся ноутбук. Он даже не помнил, когда в последний раз включал его. Не снимая штанов, мокрый от дождя, он упал в объятия постели. За проведенные вместе дни они могли сродниться, но простыни с запахом кондиционера упорно оставались чуждыми. Тирон зарылся носом в подушку, и впервые задолго ему захотелось заплакать. Это желание, дикое в притягательности, было мимолетным, но от того не менее пленительным. Он скривился, задержал дыхание и – не смог. Ничего. В глазах – сухость, а в груди – привычно пусто. Он закрыл глаза. Уснуть. Хоть бы уснуть. Во сне – тоже пустота, но ее ты хотя бы не помнишь. И как на зло, сон не шел. Большую часть дней Тирон проводил во сне. Организм протестовал – и именно сейчас, когда забыться хотелось больше всего. На прикроватной тумбочке стояла бутылка бурбона — почти пустая. Тирон потянулся за стаканом, но передумал. Слишком далеко. Да и зачем? Все равно не забыться. И тогда взгляд упал на ноутбук. Сталь логотипа призывно блеснула в тусклом свете. Тирон смотрел, не отрываясь: минуту, две, пять. Смотрел не на него, а сквозь, а в голове, как сквозь толщу воды, прошелестел плохо различимый голос: «Специалист. Если вам действительно плохо, попробуйте. Это не стыдно». Тирон не ожидал, что эти слова вдруг вызовут злобу. Ему не было стыдно. Не было страшно. Ему было «никак». И в этом «никак» психотерапия была очередным пустым словом – не поможет. Он не понял, в какой момент поднял ноутбук. Он рывком поставил его на кровать. Щёлкнула крышка. Это не было попыткой помочь. Это не было проблеском надежды. Это было очередной потугой доказать – неясно кому, и неясно зачем – что все это шелуха, пустая и сминаемая одним движением пальца. Он открыл поисковик. «Психотерапевт Балдур частный приём» Страницы пестрели рекламой и заголовками. Остановился на первом попавшемся имени. Никаких фотографий. Минимум информации. Только номер и адрес. Идеально. Так, чтобы не запоминать лиц, если придется сбежать. — Здравствуйте! Центр эмоционального баланса, слушаю вас! — Мне нужен… Психолог, ну или психотерапевт. Не знаю, кто у вас там. — Подскажите, что вас беспокоит? — А вы что, прямо сейчас собрались устраивать мне сессию? В ответ – тишина. Девушка помедлила, явно озадаченная необоснованной агрессией. — Это необходимо для того, чтобы… — Ладно, — перебил Тирон. — Депрессивный… Эпизод. Он даже не понял, как это вылетело. Вспомнил официанта – на автомате повторил. На том конце провода помолчали – слышался звук клавиатуры и размеренное дыхание оператора – а после мелодичный, с выверенной интонацией голос промурлыкал: — Могу предложить запись на завтра на одиннадцать утра. Подскажите, удобно? — Да, конечно. — Могу узнать ваше имя и дату рождения? — Тирон Дитрих, — через силу прошипел юноша, — четырнадцатое декабря девяносто четвертого. — Записала. Ждем вас завтра, мистер Дитрих. Он бросил трубку быстрее, чем требовал этикет. Резко. Без прощания.

***

Здание выглядело безупречно, как и всё в Балдуре: белый фасад, стеклянные двери, наполированные ручки. На ветру покачивалась броская вывеска – табличка с округлым шрифтом: «Центр эмоционального баланса», и изображение руки, цепко схватившейся за чью-то ладонь. «Вычурно и безвкусно», — подумал Тирон, но все же поднялся по омытым дождем ступеням. Внутри пахло, как в больнице – медикаменты, чистота и пластик, которого здесь было хоть отбавляй. У входа стояла пластиковая вешалка, на ресепшене – пластиковый орнамент, и даже лица у девушек, что стояли за стойкой, были пластиковыми, с выделанными и совершенно неживыми улыбками. — Доброе утро. Вы по записи? — Тирон Дитрих. Одиннадцать. Он не стал снимать пальто: не планировал здесь задерживаться. Девушка-тифлинг щелкала по клавишам красными коготками, и блики на них казались такими же идеальными, как ее фальшивая улыбка. Тирон равнодушно отвел взгляд, но, куда не глянь, он все равно упирался в идеальность. Кожаные кресла, толстоногий столик, а на нем журналы, и ни замятого уголочка, ни сломанного корешка – только пестрые заголовки в духе «Как понять себя» и «Тревога – не враг». Кажется, они были здесь лишь для просфоры – просто слова и глупый блеск бумаги. Два человека рядом говорили тихо, как заговорщики. Один, мужчина с красными глазами — явно после слёз. Женщина с телефоном, судя по ухоженности — мать троих детей, которые медленно сводили ее с ума. Оба иногда скользили по нему взглядами и молча вопрошали: «А с этим что? Молодой-то какой». Тирон даже не думал глядеть в их сторону. — Мистер Дитрих? Этот голос был приятным, почти пленительным, и такой же была улыбка на добром лице, что смотрело, не отрываясь. Тирон хмыкнул – не весело, а с пониманием – ведь он прекрасно знал это выражение. Также ласково он смотрел на тех, чье расположение было ему полезно. — Да. — Пожалуйста, пойдемте. Кабинет оказался не лучше остальной клиники, такой же белый, стерильный, с уютом пластмассовым, как цветы на подоконнике. Благо, маски сотрудников остались позади, а уж ласковость психотерапевта он как-нибудь стерпит. Тирон скинул пальто, но не повесил, а прижал к груди. В этом царстве самообмана шаги раздавались эхом. Один, другой, и вдруг – юноша замер. Плечи опустились, и пальцы сильнее вцепились в бежевую подкладку. Прямо под окном, купаясь в свете дня, сидел мужчина. Немногим старше Тирона, с волосами длинными и непослушными, но сейчас собранными в пучок, он сразу поднял взгляд. Не пристально, не с интересом — просто с вежливой внимательностью. Тирон застыл, ожидая, что сейчас он удалится, но взгляд вдруг скользнул на руки. Ручка в пальцах, раскрытый блокнот – все говорило о том, что он хотел остаться. — Это кто? — Прозвучало грубее, чем ожидалось. Доктор, что все это время зачем-то смахивал пылинки с пластмассовых листьев, не поворачиваясь, бросил: — А, это Гейл. Наш практикант. Не обращайте внимания. Он тут чтобы послушать, вмешиваться не станет. Может, что-то записывать будет, но вы не бойтесь: все конфиденциально. Гейл улыбнулся немного сконфуженно, будто в знак примирения, но Тирон на улыбку не ответил. — Вы должны были предупредить. — Вся информация указана на сайте, — все также не поворачивая головы, проворковал доктор, — нужно всего лишь быть немного внимательнее. — Мне без разницы, что там указано. Это нарушение моих границ. И все же он сел, резко, прямо, словно пленник на допросе. Разделавшись с пылью, доктор упал в кресло и, наконец, удостоил его взглядом. — Не стоит так нервничать, мистер Дитрих. Ваши границы сегодня распространяются на площадь этого кабинета, и за его порог – уж можете поверить – ничего не выйдет. Формулировка была неясной, и оттого не понравилась. — Расскажите, с чего бы вы хотели начать? — Не знаю. Я же не терапевт, — сухо бросил Тирон. — Это вроде ваша работа – задавать вопросы. Смех доктора был тихим и деловитым. А глаза у него были удивительные – сизые, прозрачные, как кубик льда, и будто просматривали насквозь. Они смотрели в упор, не мигая, и тяжелые веки были чуть опущены. Тирон тоже смотрел, но мимо – на Гейла, который писал аккуратно, с периодическими взглядами на пациента: как художник, проверяющий пропорции. — Хорошо. Тогда скажите, почему вы решили прийти? — Ну а почему к вам обычно ходят? Депрессивный эпизод и все такое. Доктор спрашивал о жизни, об общем состоянии, о здоровье. Тирон же отвечал через силу, через злость, и всё чаще смотрел в сторону Гейла. Ручка плавно, как в танце, выводила слова. Тирон и не думал, что скрежет стержня по бумаге может быть таким оглушительным. — Что ты там пишешь, а? — юноша внезапно повернулся в его сторону. — Мистер Дитрих, ему интересны не вы, а процесс. — Он раздражает. — Сделайте вид, что я здесь один. Что вы чувствуете в последнее время? — Ничего. — Никаких эмоций? — Угадали. И снова – скрежет ручки. Громче него был лишь скрежет собственных зубов. Психотерапевт соединил кончики пальцев. Раздражение юноши не ускользало от льдистых глаз, и они мельком скользнули по Гейлу, говоря: нехорошо, мой мальчик, нехорошо. — Расскажите о своем детстве. О матери. Об отце. Тирон открыл было рот, как слова застряли в горле. Не потому, что два последних слова отозвались тупой болью. Не потому, что под светом белых ламп он чувствовал себя голым и беспомощным, как препарированная тушка на лабораторном столе. Лишь потому, что Гейл вдруг поднял взгляд. Взгляд был острым, как треснувшее стекло: тонкий разлом, почти незаметный, но режущий ладонь. Он глянул быстро, не как человек, а как врач, и все же перед тем, как глаза вновь приковались к блокноту, Тирон успел уловить в них что-то, похожее на сочувствие. И тогда ручка будто чиркнула не по бумаге, а почему-то в самой глубине грудной клетки, задев то, что глазами было не увидеть. — Да ты издеваешься? — Тирон встал. Резко, толчком. Пальто соскользнуло с колен и шлепнулось на пол. — Че ты смотришь на меня так? Гейл вздрогнул и глянул на наставника в поисках поддержки. А уголки губ того вдруг приподнялись, и впервые за все время в его улыбке проскользнуло нечто живое. — Мистер Дитрих, сядьте, пожалуйста, и не нарушайте норм этики. — Мужик, ты че, смеешься? Сделал из меня микропрепарат, а этот пусть изучает! Ты это этикой называешь? Улыбка изогнулась – изобразила учтивость, но Тирон видел в ней нечто большее. Ямка на щеке выглядела ехидно – не как доброжелательность, а как сдерживаемый смех. Зрачки блестели не участием, а азартом. Доктор выглядел, как человек скучающий, погрязший в депрессиях, БАРах и РПП, а Тирон – растрепанный, с тяжело вздымающейся грудью – впервые за долгие дни смог его повеселить. — Вы проецируете, — мурлыкнул он, — вам кажется, что на вас смотрят, чтобы оценить. На деле на вас просто смотрят. В глазах металась злость, но над ней – такая усталость, что даже ярость казалась жалкой. «Пациент теряет контроль на первой сессии» – отличная тема для выпускной работы магистра. Тирон фыркнул, и с языка не смогло сорваться ничего кроме слабого: — Да пошел ты. Он сделал шаг. — Я попрошу вас вернуться на место и… Но ответом доктору послужил громкий хлопок двери, и несколько листков, подхваченные ворвавшимся внутрь сквозняком, вспорхнули и медленно опустились на пол, обличив миру статьи о самореализации и угнетении нервной системы. В кабинете повисла тишина. Гейл медленно положил ручку, а доктор не пошевелился. Он чуть не поскользнулся на мокрых ступенях – нога предательски соскользнула, и Тирон выругался под нос. Пахло дождем, землей, и ветер был колкий, въедливый, из тех, что забираются под самую кожу. Рывком Тирон поднял воротник пальто и быстро зашагал прочь. В груди все еще клокотал гнев. Эмоция. Живая. Впервые за долгое время внутри что-то бурлило – яркое, настоящее – но от него хотелось засунуть пальцы в рот и вывернуться наизнанку. Тирон знал: пустота сменялась раздражением, а на смену ему безотказно приходил гнев. Знал это, но совершенно не представлял, что было лучше: ощущать «ничего» или чахнуть от злости. Он сжал зубы. Замер. Жалел о каждой минуте этого дня, начиная с пронзительного звонка будильника и заканчивая тем, что до сих пор стоял у крыльца. Жалел, потому что сзади послышались шаги и незнакомый голос, откуда-то знающий его имя, крикнул: — Мистер Дитрих! Постойте! Из пучка выбились волосы, на плечах – лишь свитер не по погоде. Гейл выскочил из клиники, даже не одевшись. Подойдя ближе, он и чуть замедлил шаг, а в глазах – не вежливость, а простое, человеческое: извинение, растерянность и тревога. Тирон не ответил. Рывком отвернулся и пошел прочь, вместо слов махнув полой пальто. И каково же было его раздражение, когда сзади вновь зашлепали по лужам, и тихий голос, чуть запинаясь от ходьбы, затараторил: — Послушайте: я не хотел, правда! Мой наставник – доктор Сильверс – скажем, не лучший представитель профессии, и методы у него специфические. Порой с ним и мне бывает некомфортно. Поэтому я прекрасно понимаю ваши эмоции и хочу извиниться от всего сердца. Поток слов втекал в уши, но терялся на полпути к сознанию. Тирон слышал, но не вникал. Взгляд задумчиво скользил по разметке велодорожки, что, убегая вдаль, причудливо меняла форму. — Мне правда жаль. Я вижу, как вам тяжело. И тогда он встал. Замер, как вкопанный, невидяще глядя вперед, сквозь дома. На какое-то мгновение повисла тишина, и пальцы в кармане сжали какой-то клочок – кажется, старая салфетка с номером безликой и давно забытой девушки из клуба. В нем не было злобы. Она высохла, испарилась. В груди – иссушающая усталость. — Гейл. Отъебись, а? Гейл не обиделся. Все, что он сделал – это плотно сжал губы, а после совершенно невзначай перешел на «ты». Это было пиком его грубости. Кажется, он был из породы «хороших людей» – не услужливых, а хороших по-настоящему, по-людски. — Я понимаю: лезть к тебе в душу после случившегося – дико, и все же было бы неправильно оставить все так. — Что, материал для ВКР убежал? Не успел главу дописать? Грубость Гейл снес. Проглотил, как горькую пилюлю, и продолжил тоном до того ровным, будто он разговаривал не с тем, кто послал, а со старым-добрым другом. — Я просто хочу сказать, что ты не один. Ты всегда можешь прийти за помощью. А сегодняшнее… Что ж, горький опыт – тоже опыт. — А ты всегда такой дотошный? — А ты всегда так упорно защищаешься? Слова – как капля дождя, упавшая на нос: слишком маленькая, чтобы сделать больно, но достаточно холодная, чтобы отрезвить. Тирон моргнул – раз, другой. Последнее, что ожидалось услышать – стержень и бетонная непреклонность. Юноша не заметил, что смотрел на Гейла пристальнее обычного. — Слушай, раз уж все так, как ты смотришь на то, чтобы выпить по чашечке кофе? Не волнуйся – не как пациент с терапевтом, а по-приятельски. Я угощаю. — Я тебе не приятель, — рыкнул Тирон, отгоняя смятение. К Гейлу вернулась мягкость, а к нему – привычное равнодушие, — и кофе терпеть не могу. — Что ж, давай тогда хотя бы не будем стоять на ветру. И они пошли: Тирон – молча, машинально переставляя ноги по белеющей разметке. А Гейл двинулся следом – без приглашения, без эмоций. Он просто был – шел сзади, пока не поравнялся, молча, шаг в шаг. — Я не просил идти за мной. — Ты вообще мало о чем просишь. Но во многом нуждаешься. Несколько минут они шли в тишине. Тирон ловил себя на том, что эта тишина раздражает меньше, чем должна. — Знаешь, — вдруг проронил Гейл, — на углу, где светофор, есть булочная. Там круассаны с грушей – ну произведение! Ни в коем случае не полезные, зато с тёплой начинкой, прямо из печи. Тирон не ответил. — Я не сладкоежка, но за ними возвращаюсь с завидной стабильностью. Продавщица уже узнаёт меня. Он будто говорил в пустоту — но говорил легко, словно это разумелось. Тирон поморщился, но продолжал упорно молчать. — А ещё там странный кот у входа. Смотрит исподлобья, будто он хозяин здания. Я однажды ему «привет» сказал – а он фыркнул. Настоящий сноб. — Ты всегда так много говоришь? — Нет, только по особым случаям. Юноша промолчал и даже не глянул в его сторону, а потому не заметил, что в этот раз в глубине зеленых глаз спутника все же шевельнулось сочувствие – скрытое, почти таинство. Гейл знал, что Тирон не видит его взгляда. На светофоре они остановились. Тут действительно пахло выпечкой и ненавистным терпким кофе. Зеленый глаз, подмигнув, вдруг окрасился красным, и Тирон медленно, как во сне, мигнул ему в ответ. — Что ж, мне направо. Все эти рассказы о круассанах вызвали аппетит. Видно, придется наведаться к ним вновь. — Бывай, — буркнул юноша без сантиментов. Нога нетерпеливо свисала с бордюра, готовясь броситься вперед. Пускай дорога отделит от всего: от клиники, от Сильверса и от этого проклятого Гейла. Светофор мигнул, но прежде, чем Тирон успел сделать шаг, его плеча мягко коснулись. Ему протягивали клочок бумаги, а на нем – номер телефона, выведенный аккуратными округлыми цифрами. Да у этого типа даже почерк был идеальным! — Что это? — На случай, если будет совсем паршиво. — И зачем? — Это… Все твое лицо. У тебя взгляд человека, который когда-то очень хотел жить. Будет жаль, если ты окончательно забудешь, каково это. Ну и глупость. Тирон прикрыл глаза – те, что когда-то светились азартом. Он не знал, зачем ему это. Знал только, что спорить сейчас — выше сил. А сопротивляться... просто не осталось желания. Смятая бумажка небрежно легла в карман. — Ты странный, Гейл. Он снова лежал в номере — на спине, не раздеваясь. Окно было приоткрыто, впуская в комнату запах асфальта, дождя и бензина. Тишина была всё той же, и внутри — всё так же пусто. Ни облегчения, ни понимания, ни надежды. Тирон не знал, почему взял бумажку. Он не собирался звонить. Не собирался даже вспоминать. Но всё равно думал о нём. Не с благодарностью. Не с теплом. Просто — думал. И это злило больше, чем хотелось бы признать.