Убей меня позже

Раз, два, три, четыре, Кто живет у нас в квартире? — Ответь мне на простой вопрос: ты точно адвокат? Кажется, ты врешь, потому что твое очарование почти незаконно. Мужчина ухмыляется и запускает пальцы в плотные кудри. — Ты пустослов, Астарион. Долго будешь ублажать меня словами? — А ты крайне нетерпелив. Чужая рука сжимает бок в призывном жесте. Уголки губ дергаются. Астарион испускает вздох. Спина выгибается навстречу. Пальцы скользят по ткани рубашки и нетерпеливо задирают ее наверх. Подушечки считают ребра. Астарион выдыхает через раз. Его тело дрожит – ноги вот-вот подкосятся. Ладони впиваются в плечи мужчины так, что белеют костяшки. Глаза блестят в полумраке. Он старается не смотреть на адвоката. Говорят ведь, что глаза – зеркало души? Этот мужчина не знает правды. Не знает, что дрожь в руках – не от жара. Что напряжение – не желание. От всех вульгарностей хочется прикусить язык, но вместо этого губы изгибает улыбка. Сегодня тело кричит с особой силой, и лишь эльф знает, что крик этот – крик протеста. Папа, мама, брат, сестрёнка, Кошка Мура, два котёнка… Сегодня рядом с ним не было ни мамы, ни папы. Только чужие руки с аккуратными ногтями, что совершенно тошнотворным образом контрастировали с движениями. Грубо. Грязно. Сально. Так, что мыло захочется смыть вместе с кожей. Удивительно: он до сих пор не привык к подобному. А можно ли привыкнуть? Все как всегда: ресторан, кокетство, отель и шаги, что вот-вот должны раздаться в коридоре. Только их нет. Вместо этого в шею дышат коньяком – этот запах плотным облаком нависает над ароматами отеля. Группа задерживается, и это значит, что вечер получит продолжение – знакомое, привычное, но от того не менее постыдное. Пальцы расстегивают верхние пуговицы – тело мужчины жаркое, почти уголь. Астарион надеется выпустить жар через расстегнутый ворот рубахи, но легче не становится. Чужая кожа почти обжигает. Мужчина не мерзок, даже хорош собой – смугловатая кожа, черные волосы, стройные изгибы тела. Впрочем, Астарион не запоминает деталей. Лица давно смешиваются в мешанину – как куски еды в выплеснутой рвоте.  Моложавый адвокат, возрастной бизнесмен или видная миледи – какая разница, если с каждым чувствуешь себя грязью? Он наклоняется, позволяя губам коснуться шершавой щеки, и шепот, низкий и медовый, выскальзывает наружу хорошо заученной молитвой: — Ты восхитителен, дорогой. Такой пленительный. Такой… Искушенный. И вправду – пустослов. Но он хочет говорить хоть что-то, шептать любые слова, лишь бы еще пару мгновений ощущать прохладу шелковой рубашки на своей груди. Он знает – сними одежду, и голая кожа вновь будет подобна оголенным нервам, заставляя каждую клетку напрягаться в вымученной игре. Слова быстро надоедают. Мужчина фыркает. От былой игривости не остается и следа. — Ты это прекращай. Его толкают грубо – прямиком на ковер, и даже при падении приходится улыбаться. Темная фигура нависает, как каменный тотем. Пути назад нет, как нет и шагов. И тогда одними губами Астарион шепчет: — Иди сюда. Чужие руки раскрывают рубашку. Запах духов режет ноздри до тошноты. А под ним – под телом – ковер. Густой, плюшевый, удивительно мягкий. Раз, два, три, четыре. Папа, мама, Два котёнка… Ковер тогда был мягким, как пух котенка. Губкой впитывал солнце. Все были здесь. Котята гоняли солнечные блики. Где-то у плиты копошилась мать, а над Астарионом, заслонив свет, возвышался отец. Деланная серьезность не скрывала тепла в глазах: — Отвыкай-ка от этих вольностей, Астарион. Высокопоставленному лицу не пристало сидеть, как мальчишке на крыше. Астарион выпрямил спину, оспаривая звание "мальчишки", но ноги упрямо оставались поджатыми по-ребячески. — Каким образом повадки в родном доме влияют положение в обществе? — Когда есть статус, ты должен уметь сохранять его где бы то ни было. Вот я – помощник верховного судьи – и по мне сразу же видно, что я соответствую своему статусу. — По тебе сразу видно, что корона давит. Сиди, сынок, как твоей душе угодно. Бриенна рассмеялась, но в смехе этом не было злобы. Острый язык удивительным образом сочетался с доброй насмешкой. Арамиль даже подкол принял не без достоинства: улыбнулся, хмыкнул, но в повороте головы не утратил ни гордости, ни изящества. Он и вправду умел сохранять статус везде. Астарион унаследовал остроту матери и грациозное достоинство отца. Он знал, что был смесью их лучших качеств. И где же это «лучшее» теперь? В руках, что шарятся по телу? В дыхании, что с хрипом врезается в кожу на шее? Прикосновение чужих губ, влажных, горячих, возвращает в реальность. Ковер не мягкий – его ворсинки с болью вонзаются в спину. Вместо хлеба – вязкий смрад спиртного. Астарион прикрывает глаза, надеясь вернуться домой, но хриплые вдохи упрямо удерживают на месте. — Что ты скис, эльфенок? Я тебя привел не для того, чтоб ты сопли жевал! Рука впилась в его бедро, заставляя вздрогнуть. Астарион растянул губы в безжизненную улыбку, готовый прошептать очередную пошлость, когда мир разорвался оглушительным грохотом. Он не вздрогнул, не удивился. Тело среагировало раньше сознания. Он откатился в тень четким, выверенным движением и наблюдал, как двое – бугай-огр и эльф с лицом подонка – влетели в комнату и ринулись к испуганно сжавшемуся мужчине. — Вы кто та… Возглас был прерван метким ударом в челюсть. Глаза Астариона остались невозмутимы. Как всегда. Отработанная схема: флирт, подставной отель и верные шавки Касадора, неумолимо настигающие жертву. Разбуди его посреди ночи – и он выдаст план, как на духу, вплоть до каждого движения руки. Алгоритм вместе с запахами картеля и ледяным взглядом хозяина въелся в подкорку. — Вечеринка окончена. — Что вы делаете?! Отпусти! Убери руки, я сказал! — Сказа-а-ал, — передразнил огр, и рука сильнее сжалась на грудках адвоката, — глянь, какой смелый. С шефом так же пиздеть будешь? — Чистая работа. Касадор будет доволен. Астарион не изменился в лице, лишь зрачки сделались уже. А вот глаза мужчины теперь вылезали из орбит. Касадорово имя в миг стерло браваду. Идиот. Чем он думал, сливая Касадору данные через подставные фирмы, а затем решив шантажировать? Самоубийца – не иначе. — Крыса! — Вдруг взвизгнул мужчина, дернувшись в сторону Астариона. Бесполезно: лапища орка держали слишком крепко. Белая крыса. Мысль пронеслась автоматически, как эхо чужих слов. Мать же говорила… Говорила, что его кудри – как мех песца, благородного и величественного зверя. Так где же песец? Он крыса. Белая, с глазами вкрадчивыми и карминными. Ничего благородного не осталось. Ему не было жаль. Не было страшно. Ничего – вот что он ощущал в этот миг, глядя в испуганные глаза. Года службы наживкой выжгли все капли сочувствия. — Тушка у тя – что надо. Не зря шеф кормит. Астарион прикрылся почти машинально. Этот эльф был не больше, чем нахалом, и все же его слова звучали сально и похабно. Хоть плечи все еще холодил шелк рубашки, возникло чувство, что он стоит полностью нагим. — Кстати о шефе, — эльф задумчиво пожевал, глядя на лепнину на потолке, — ты это – не рассиживайся тут. Тебя хочет видеть Касадор. И тогда он вздрогнул. Вздрогнул, как от выстрела в воздух. Как от замахнувшейся руки. Спина автоматически выпрямилась. Пряча страх, Астарион вздернул голову, но глаза выдавали смесь мрачности и праведного ужаса. — Что ему нужно? — А мне почем знать? Иди, разнюхай. И не забудь улыбнуться. Шеф любит, когда его мальчик сияет. Эльф с огром заржали, но Астарион не ответил тем же. Он стоял, чувствуя, как внутри зарождается жгучий холод – знакомый, но так и не вошедший в привычку. Где-то мерно отстукивала вода. Астарион поднял взгляд. С туалетного столика опрокинулась ваза, и вода со столешницы лениво падала на пол: кап, кап, кап. Точно так же в тот день по паркету отстукивали алые капли. Пять, шесть, семь, восемь, Маму с папой дружно спросим: Мы не будем сейчас спать, Можно нам пойти играть? Тепло гостиной растворилось в запахе пороха и гари, но сильнее всего был стойкий железистый смрад. По подбородку мальчишки текла кровь: он до мяса закусил руку держащего его бугая. Но Астарион знал: этот запах шел не оттуда. Он пропитывал комнату тошнотворным ореолом, исходя из расползающейся на полу лужи. Арамиль уткнулся лицом в стол, и листы бумаги разбросались вокруг него вихрем. Он будто бы уснул, утомившись после рабочей ночи. Только лицо было неестественно бледным, и белую щеку испачкали алые мазки из лужи, что растекалась по столу и со звоном капала на пол. Отца застрелили прямо на глазах. А мать? Астарион не смотрел на нее. Все, что осталось в памяти – это сдавленный вопль за его спиной, тут же заглушенный хлопком патрона. Он кусал руку до крови, брыкался и рыдал. А из грудной клетки вылетали такие звуки, что было неясно, как их может издавать столь хрупкое тело. Слезы застилали взор. Мальчик не видел ничего – только кровь. На полу. На мебели. На стенах. А еще он видел его. Он поправлял перстень на пальце – отдачу поймала не рука, а украшение. Когда лужа поползла к лаковым туфлям, он аккуратно отступил, спасая блеск. И волосы его, гладкие, черные, как нити битума, были уложены волосок к волоску. Лишь особо надрывный животный визг заставил взгляд наползти на Астариона. — Посмотри на них, мальчик, — голос, как натянутая струна. От того, что столь мерзкий фальцет принадлежал такому монстру, как он, становилось страшнее. — Вот что бывает с теми, кто пытается перейти дорогу мне. Астарион мог бы крикнуть, что порвет его пасть, что истерзает тело и кинет собакам, но вместо этого из глубин вырвался плач. А Касадор тем временем ступал ближе. Одна из туфель, не замаравшись, задела лужу и оставляла на ковре цепочку алых следов, ведущих к эльфу. Он задрал голову грубо, без слов – прямо стволом, а не ладонью или тростью. Холодное дуло впивалось в глотку страшнее ножа. — Анкунины – род знатных адвокатов. Интересно, и где же они теперь? — Касадор оглянулся через плечо, не убирая дула. — Твой отец усердно копал под меня. Его упорство было завидным. Но он поплатился за него. А мать? Мать выбрала не того эльфа. Почти жаль ее, правда? Астарион закрыл глаза – и услышал щелчок затвора. Тело взяла мелкая дрожь. Убьет. Сейчас убьет, и кровь его смешается с кровью родителей. Мать с отцом мертвы. Он теперь один. Зачем? Это бессмысленно. И все же внутри что-то воспротивилось льду металла. Не мысль – а рефлекс. Что-то примитивное, гнусное дало отпор смерти. И тогда в голове пронеслось: Не надо. Хочу жить. Пусть так. Пусть ценой всего. Не убивай. Он хотел жить – из страха, из слабости, но хотел. Это было сильнее отчаяния, сильнее горя, сильнее стыда. Дуло находилось у горла дольше положенного. Астарион не осмелился открыть глаза. Оттого голос, раздавшийся в тишине, полосонул, как стилет: — Я мог бы убить тебя. Это очень просто. Но что, если поступить сложнее? Металл исчез. И вместо него на шею легли пальцы. Лицо медленно приподняли за подбородок, и было неясно, как тот, кто только что убил его родителей, может двигаться с такой осторожной нежностью. Астарион открыл глаза и пожалел: сверху вниз на него смотрели, как на ценный товар с аукциона. — Если существует загробная жизнь, твои родители будут изводиться день ото дня, глядя, как их сынок работает на меня. Подчинить главное сокровище врага – не сладчайшая ли победа? Что думаешь, мой мальчик? Он не убил. Начиная с той минуты Астарион ежедневно жалел об этом. Салон такси пропах въедливым ароматом «елочки». Водитель-тифлинг сухо уточнил адрес, и когда Астарион отрапортовал: «Завод имени Кетерика Торма», удивленно поднял брови. — Завод? Его ж там нет давным-давно. Закрыли лет так пятнадцать назад. Астарион подавил раздраженный вздох. Он явно пренебрегал безопасностью, называя точный адрес. Его подельники всегда говорили давать координаты за сто, а то и триста метров от входа, но идти пешком под мелкой моросью вовсе не хотелось. — Бывший завод, если так угодно. Там теперь складские помещения. Занимаемся поставкой сельскохозяйственных удобрений. Тифлинг глянул на него в зеркало заднего вида, но ничего не ответил. Небо над заводом висело взбухшим полотном: вот-вот порвется и обрушит на землю потоки дождя. Здоровяк на КПП дремал и лениво приоткрыл глаз, когда Астарион прошел мимо. Не сказал ни слова: статус «шлюшки Касадора» был пропуском сам по себе. Под ногой хрустнуло. Территорию так и не очистили от хлама. Сквозь растрескавшийся асфальт пробивались пучки травы. Трубы, что давным-давно перестали чадить, чернели на фоне неба. Шаги эхом отдавались в царящем вокруг запустении. Он быстро вошел в головной цех. На улице морось превратилась в ливень, только внутри было не лучше: легкие заполняла сырость, а с ржавых труб, то тут, то там, на бетон шлепались жирные капли воды. Эльф старался не вдыхать глубже, чем нужно. Воздух тут насквозь пропитался машинным маслом, плесенью и въедливым и стойким зловонием – его Астарион мог узнать из сотни. Идиоты опять курили шмаль. Он усмехнулся – не весело, а горько. Вот тебе и склады, где стеллажи забиты коробками с синтетикой, кокаином и прочей дрянью, а в увесистых брикетах – мульча? нет, не смешите – героин и трава. С каких пор эту мерзость зовут «удобрением»? Раннее здесь и вправду был завод. Его закрыли пятнадцать лет назад. Но теперь, лет так десять, это место скромно звалось складом, в то время как на деле являлось сердцем наркоторговли, откуда по всему Балдуру расползались тонкие артерии. Касадор имел влияние: он прибрал местные власти под ноготь. Пожалуй, не так уж сложно договориться с администрацией района, когда деньги – все равно, что бумага на розжиг. Астарион слышал, что под Касадором были все: глава администрации, инспекторы и даже начальник районной полиции. Верилось легко. И легкость страшила. Коридоры тянулись темной кишкой. Астарион поежился. Хождение по этой части картеля – сродни прогулке по криминальному району: никогда не знаешь, вернешься домой или станешь жертвой торчка в угаре. А торчков здесь было достаточно. Касадор не избавлялся от тех, кто нарушал неприкосновенность товара. Он молча наблюдал, как они загибались, загоняя иглу все глубже в вену. Жестоко, сурово и безэмоционально. «Зачем отстреливать больную дичь? Она издохнет сама». Астарион двигался вдоль стены, стараясь слиться с тенями. Его безупречный вид здесь казался кощунственным. И вдруг в голове отчетливо пронеслось: Я сегодня очень весел: Посчитаем: девять, десять… Эльф резко вздрогнул и тряхнул кудрями. Дурацкая считалочка! Преследует весь день, уже в мозг въелась, а откуда – хоть убей, не вспомнит. Глупо. На фоне запустения эта по-детски невинная песенка казалась особенно нелепой. Он напрягся, силясь вспомнить следующую строку, как вдруг под ногой что-то хрустнуло – мелкое, стеклянное. Взгляд рефлекторно метнулся вниз. И тогда он увидел его. Шприц. Валялся в грязи у ног, тускло поблескивая стальным жалом. Пустой. Безобидный кусок пластика и стекла. Но для Астариона он был как удар током. Он пронзил тело, выбив воздух из легких. Этот хруст. Так же хрустнула заломанная рука, но он не слышал этого за собственным воплем. Звал маму, папу, выл в покрытый копотью потолок цеха, но высота оставалась равнодушной к страданиям. Мальчик брыкался, но руки держали крепко. На шаткий стул его кинули почти болезненно. Потная ладонь вжалась ему в рот, пытаясь заглушить крик. Астарион отчаянно впился зубами в скользкую кожу. От оглушительного шлепка пощечины из глаз брызнули искры. — Ты че, сучонок, делаешь?! Заткнись, говорю! Заткнись! Очередной замах. Астарион вжал голову в плечи, но руку резко перехватил напарник. — Да не марай. Въеби лучше кетамину. Жгучая боль настигла быстрее осознания. Они действовали грубо: взяли за волосы, а иглу – прямо в сгиб локтя. Эльф видел, как острие мерзким червем выступает из вены. Чувствовал, как ледяным потоком в кровь льется эта грязь. Его отпустили достаточно быстро. Знали: не опасно. Не знал лишь Астарион, а потому вскочил – рьяно, поспешно. Лишь для того, чтобы позорно покачнуться и упасть на пол. Земля ушла из-под ног. Он не упал, а провалился. Мир затянуло, как в воронку: она разверзлась, поглотив и его, и стены, и потолок. Желудок сжался, но не от страха: невыносимо кружилась голова, превращая все в неясный водоворот. Он силился встать. Понял, что упал вновь, лишь потому, что по щеке потекло холодное и вязкое. Масло. Он лежал прямо в луже, и смех похитителей долетал откуда-то издалека. «Что… С рукой? Больно…» Рука горела. Но горела где-то там – далеко. Эта конечность больше была не его. Тело рассыпалось на части, разбросалось по пространству. — Смотри, какой податливый стал. Внутри что-то кричало, но крик тонул в тошнотворном тумане. Он был марионеткой. Покорной. Безвольной. За нитки дергали другие. А затем наступил он – отходняк. Невольный, нежеланный, он выходил изо рта вязкой слюной и сухими спазмами. Хотелось блевать. От горечи во рту. От дрожи и спазмов. От абсолютного непонимания где он и кто такой. Но сильнее всего – от чувства собственного осквернения. Это было глубже стыда и глубже унижения. Это было предательством собственного «я». И тогда впервые Астарион закрыл рукой рот, чтобы подавить всхлип. Впервые закусил губу до крови, чтобы не заскулить. Ему лучше быть покорным. Ему лучше не злить их. Бороться? Слишком опасно. Он должен избежать спиртовой салфетки. Хищного блеска стали. Пузырьков воздуха в шприце. Он готов был на все, чтобы игла вновь не вошла в вену. А страх – это лучший мотиватор. Резкий лязг вырвал из воспоминаний. Астарион вздрогнул и поднял взгляд. Он не заметил, как погруженный в думы, дошел прямиком до массивной двери. Именно здесь пролегала граница миров картеля. За эту дверь не ступала нога «отребья». Ему было непозволительно вышагивать по роскошным коврам. Здесь все было иным. Там, за дверью, воздух звенел от нездорового хихиканья, и каждый цеплялся за жизнь, как мог. Здесь же мир был окутан дремотой, и звуки, плавно плывущие по коридорам, тонули в бархате, покрывающем стены. Тусклый свет, картины в рамах, запах табака и достойного парфюма – все шептало о богатстве и власти. Касадор любил и то, и другое, а потому сполна постарался над крылом для «приближенных». Здесь царили спокойствие, леность и теплота. Ничего из этого Астарион не ощущал. Двери в кабинет как всегда были открыты. Касадор говорил, что всегда рад гостям. Гранитный пол, под цвет засохшей крови, гулко подхватывал шаги, от чего Астарион старался ступать тише. Шторы – пурпурно-черный штоф, наглухо перекрывающий окна. Это был не кабинет, а резиденция вампира – бессмертного в своей жестокости и жажде. Астарион сглотнул. Свой бледностью и пронзительным взглядом Касадор и вправду напоминал лорда-кровопийцу. Он сидел, не отрываясь от документов, спина прямая, лицо, как у статуи, близко к совершенству. Астариона не удостоили взглядом, и он покорно ждал, пока стихнет шелест ручки. Глаза бездумно блуждали по экзотическим трофеям, украшающим стол шефа. Вот застыл в прыжке ягуар из обсидиана, рубиновые глаза мерцали во мраке. Курительница в виде головы дракона раскрыла пасть, и из нее вился дымок благовония. В углу стояла старинная астролябия из тусклой латуни и слоновой кости – бесполезный предмет, лишний раз напоминающий о том, как Касадор любит «диковинки». Астарион был очередной «диковинкой» в его коллекции. — Астарион, — наконец, мурлыкнул Касадор, откладывая перо, — проходи, не стесняйся. Астарион опустился в кресло напротив. Ощущение роскоши только усиливало внутреннюю скованность. — Ты выглядишь уставшим, мой мальчик. Скажи, тебя что-то тревожит? — Я в порядке. Просто день тяжелый. — День? — Улыбка тронула губы, но не коснулась глаз. — Речь идет о последних неделях. Что с тобой происходит? Астарион сжал кулаки. Массивная столешница укрыла жест от глаз хозяина. Он помялся, обдумывая ответ, открыл было рот, но не нашел, что сказать. Касадор продолжил первым, вдоволь насытившись его смятением. — Раньше твоя работа была безупречной! Изысканной! Утонченной! Под стать тебе. Что я вижу сейчас? Ты теряешь хватку. Астарион почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Касадор вдруг встал и медленно поплыл. Эльф не решался поднять взгляд. — Представляешь, мой милый Астарион. Мне сегодня очень тоскливо. Знаешь почему? Вспоминал мою прекрасную борзую. Ее звали Белльвю. Дивная была псина. Хочешь знать, что с ней случилось? Знать не хотелось, но Астарион покорно кивнул. — Она стала промахиваться на охоте. Раз, другой. А потом смотрела на меня этими щенячьими глазками, будто ей и правда стыдно. Душераздирающее зрелище. Я застрелил ее. Потому что собака без хватки – бесполезна. Эльф замер. Слюна была вязкой и сглатывалась с трудом. Он не следил за шефом, но голос его раздавался прямиком из-за спины. Когда рука, холодная и мертвецки-тяжелая легла на плечо, Астарион невольно вздрогнул. Перстень с черным камнем блеснул в тусклом свете. — Ты мой ценный приближенный, Астарион. Я не даром даю тебе право находиться в этих стенах. Ты мог бы гнить по ту сторону, с ними, — он кивнул в сторону коридора, что вел к двери в бедное крыло, — но я поверил в тебя. Почему ты огорчаешь меня теперь, мальчик? Пальцы на плече сжались крепче, почти до боли. Астарион старался не дышать, словно это могло помочь ему исчезнуть. А Касадор все продолжал, и голос его был таким же бархатистым, как портьеры на окнах. — Ты, должно быть, устал. Останься сегодня здесь. Отдохни. Но смотри, чтобы отдых этот действительно пошел на пользу. Потому что, если ты не придешь в форму, — пауза была длинной и леденящей, — мне придется найти замену. Это не было просьбой. Это было приказом. Без слов ему велели проследовать не домой, а в личные покои. Он должен был набраться сил под контролем Касадора. Как заботливый хозяин, тот озадачился тем, чтобы вы богатом крыле разместили комнаты – по одной на каждого. Вычурные, с дорогой мебелью, Астариону они напоминали аквариум: красивый, дорогой, но абсолютно искусственный. Замок двери щелкнул негромко. Иллюзорная безопасность. Двери в этом месте открывались не ключом, а словом Касадора. Астарион сбросил пиджак, не глядя, кинул его на кресло. Каждое движение отдавалось глухой. Он подошел к единственному окну – узкому, больше похожему на бойницу. Снаружи – лишь промозглая тьма промзоны и отсветы далеких фонарей. Решетка отбрасывала на пол четкие полосы – настоящая тюремная клетка в миниатюре. Он резко дернул шнур, и плотные портьеры скрыли жалкий вид. Теперь в комнате стояла тьма, нарушаемая слабым светом бра. Он выключил и его. Упал на кровать, не раздеваясь. Волосы неестественно белым пятном растеклись по шелку. Голос Касадора снова звенел внутри: Белльвю, застрелил, бесполезна. Астарион сжал кулаки, впился в них ногтями, но не почувствовал ничего, кроме нее: усталости. Как же он устал. Устал до оскомины, до дрожи в коленях. Устал от фальшивых улыбок и прикосновений, которые хотелось содрать с кожи скребком. Устал от запаха сырости, крови и шмали. Устал от цикла: задание – исполнение – встреча с Касадором. Может, цикл был бесконечным? Если нет, то где же конец? Он мог подделать документы, купить билеты и раствориться в толпе перрона. Мог вместо притона приехать в отделение и сдать Касадора с потрохами. В конце концов, мог приставить к подбородку дуло и нажать на спусковой крючок. Мог, пока на горле не стискивались пальцы с перстнем, а сгибу локтя не подносилась игла. Он боялся, и страх сковывал сильнее любых стен. Он жил в каждом нерве, в каждой капле крови. Страх боли. Страх унижения. Страх самой смерти, парадоксально цепкий, несмотря на весь ад. Он заставлял улыбаться, когда хотелось выть, целовать, когда хотелось рвать, лгать, когда хотелось заткнуться. Страх был его истинным хозяином, а Касадор – лишь его оболочкой. Астарион перевернулся на бок, спиной к двери, к миру Касадора. Шелк простыни шелестел, словно насмехаясь. Он глубоко вдохнул запах пыли и древесины, смешанный с едва уловимым химическим оттенком. Я сегодня очень весел: Посчитаем: девять, десять… Нет. Опять эта глупая считалочка! Пальцы судорожно сжали шелковую простыню. Почему она не сгинет? Почему не выйдет из головы? От нее в ушах звенит, как от мерзкого смеха ребенка. Она звонкая, как хлопок в ладоши. Как звон роняемого на землю мяча. Астарион медленно моргнул. Кажется, он тогда и вправду хлопал в ладоши. — Давай, малыш, посчитаем вместе! Раз, два, три, четыре, Кто живет у нас в квартире? Бриенна рассмеялась, когда маленький мальчик с копной белокурых волос неуклюже поймал мяч и рассмеялся во все горло. …Пять, шесть, семь, восемь, Маму с папой дружно спросим… — Молодец, Астарион! А теперь кидай его мне! Мальчик подбросил мяч и звонко хлопнул в ладоши. Так они и считали: от одного до девяти, а потом по новой, раз за разом повторяя все эти слова про маму, папу, кошку и котят. И тогда, как бы Астарион не сопротивлялся, вместе с маленьким белокурым мальчишкой, кричащем на всю улицу, он выдохнул давно позабытые последние строки: Я сегодня молодец, Вот считалочки конец! Может, завтра и вправду наступит конец? Что, если он закроет глаза, лежа на этих черных простынях, но так и не откроет их вновь? Этот цикл был бесконечным. И он будет продолжаться. Утро принесет новое задание. Новую маску. Новую порцию страха. Потому что он был слишком хорошо выдрессирован. Потому что альтернатива была немыслима. Потому что в душе он надеется, что сможет открыть глаза вновь. Он хочет жить – вопреки, а не ради. Он хочет жить, потому что худшая жизнь страшит меньше лучшего небытия. Его жизнь питается страхом. А страх, как известно – это лучший мотиватор.