Убей меня позже

Лускан никогда не спал по-настоящему. Пока иные города засыпали тяжело, с храпом от машин и натужным присвистом, Лускан засыпал неспешно, как аристократ, прикрывающий зевок кончиком ладошки. Даже ранним утром, когда Балдур и другие начинали закипать, над каналами Лускана стелился туман, густой, как молоко, и такой же обволакивающий, и город в нем просыпался неспешно, со скрипом трамваев и соленым духом пристани. В Лускане не было хищной красоты Балдура. В этом городе жизнь текла иначе. Здесь любили долгие разговоры, старые театры и шейные платки, что развеваются при прогулках. Даже богачи тут выглядели иначе: не золотые часы напоказ, а темные пальто, хорошая обувь и фамильные квартиры с окнами на воду. Анариэль любила говорить, что Лускан умеет делать всех изысканней. Ричард отвечал, что город превращает всех в бездельников. Тирон тогда еще не понимал, изысканный он или просто любит валяться без дела. Мальчик расселся на окне, болтал ногой и глядел, как ветер гонял по двору желтые листья. Осень только началась, но в воздухе уже пахло мокрой почвой и тем странным промозглым духом, какой бывает только у сентября. На подоконнике стояла чашка какао, а рядом – новенькая игровая приставка, которую Тирон по неясному чутью отложил куда подальше. Не зря. Ричард влетел в квартиру, как сорвавшийся с цепи пес. — Ты совсем охренел?! Тирон напрягся, но виду не подал, разве что слишком сильно вскинул подбородок. — А что случилось? От этого мужчина распалился еще больше. Тирон прекрасно знал, о чем речь, и Ричард это понимал. Оттого спокойствие, смешавшееся с вызовом в этих хитрых глазёнках, подстегивало сильнее, чем любые оправдания. — Меня вызвали в школу, потому что ты устроил драку! Вот что случилось! — Не дрался я. — Не дрался! — Рявкнул Ричард. — Но зачинщиком был именно ты! Тирон не ответил. Он знал, что это было правдой, но не стыдился ни на йоту. Зачем стыдиться, если стыд заставляет тебя извиняться? А извиняться – это необязательно, если выходишь сухим из воды. А он выходил. И выйдет сейчас, потому что в дверях выросла фигура. — Ричард, ты зачем кричишь? — Зачем? — Мужчина едва не задохнулся. — Я сейчас из школы! Наш сын – да, вот он! – устроил драку! — Ничего я не устраивал, — лениво отозвался Тирон. При виде матери он позволил себе качнуть ногой и принялся разглядывать, как тапок то сползает с мыска, до скользит обратно. Буйство отца было безразлично. И в карих глазах мелькнуло то самое, с чем он еще утром смотрел в глаза учителю – чуть припорошенная спокойствием наглость. Это случилось на перемене перед алгеброй. Тирон любил сидеть у окна – не потому, что глазел на улицу, а потому, что это место негласно считали лучшим. Он сидел за этой партой с начала сентября, но какой-то мальчишка, шумный, белобрысый, – кажется, новенький из параллели – плюхнулся на его стул и тут же принялся выводить карандашом непотребства на парте. — Это мое место. — Кто не успел – тот опоздал, — осклабился пацан. Тирон не стал спорить и молча уселся сзади. А на большой перемене исчез рюкзак. Белобрысый носился как ужаленный в жопу – по крайней мере так отозвались его друзья. Тирон же сидел на подоконнике и болтал ногой, наблюдая с почти научным интересом. Он понял, что пробил час, когда белобрысый начал вопить. Тирон подбежал с горящими глазами, запыхавшийся, суетливый – прямо-таки искренний участник. — Я видел, как этот рылся в твоих вещах после физры. Может, это был он? Палец указал на нескладного пацана, который, не подозревая, раскладывал тетради. Через десять секунд тетради полетели на пол. Через двадцать туда же капнула кровь из носа. Двое сцепились. Один орал про рюкзак и угрозы, второй – отрицания и что-то про мать. А Тирон чувствовал, как по рукам расползалось приятное тепло. Хорошо. Не от драки, а оттого, как легко одна фраза заставила двоих впиться друг другу в башки. Он все еще улыбался, когда учитель, полезший разнимать, повернул голову к нему. — Кто сказал тебе про рюкзак? Белобрысый, зажимая ладонью кровоточащий нос, указал на Тирона. В классе стало тихо. Учитель все понял. Понял и Тирон. И впервые за долгое время он почувствовал нечто похожее на досаду. — Он специально это сделал, — заявил учитель позже, когда Ричард, хмурясь и краснея, стоял с ним в коридоре, — стравил их. Не знаю, какие цели он преследовал, но это, мистер Дитрих, абсолютно ненормально. Тогда Ричард не нашелся с ответом и молчал слишком долго. Зато теперь молчать он не намеревался. — Это, — он процитировал учителя, — абсолютно ненормально! — Да почему ненормально-то? — вспыхнул Тирон. — Они сами идиоты! Я вообще их не трогал! — Ты их столкнул лбами! — Ну и что?! Анариэль вмешалась раньше, чем спор успел разгореться сильнее. — Пожалуйста, не кричи на него. У него наверняка были причины. — Причины?! Да он даже не раскаивается! — Конечно! — Анариэль впервые повысила голос. Тонкая ручка легла на плечо сына, словно пытаясь защитить от любых слов. А мальчишка молчал. Ему нравилось, когда родители начинали спорить, ведь в такие моменты мир будто бы сводился к нему одному. — Ты кричишь на него с порога. Он закрывается! — Он охреневает! — Рыкнул мужчина, но взгляд отвел. Тирон понял: победа засчитана. Он улыбнулся – очень довольно – и эта улыбка заставила Ричарда развернуться на каблуках. Он удалился со словами, что Тирону нужна взбучка и урок. Тирон фыркнул: эту пластинку он слышал кучу раз. Отец говорил – много, с расстановкой – но ни разу не смел идти против мягкого взгляда зеленых глаз. Анариэль пригладила медные вихры сына. — Ну и что мне с тобой делать? — Любить, — тут же ответил мальчик. — Только папе мы не скажем. Женщина рассмеялась. — Мам? А когда ты будешь плести из бисера? — А чего ты хотел? — Ты обещала, что мы сплетем браслет! Его без лишних возражений повели в гостиную. Шкатулки матери были сокровищницей – открывая ее, Тирон каждый раз представлял себя пиратом. Стразы и цирконы – это бриллианты, бисер и бусы – морские камушки, выбрасываемые морем на берега. Тирон быстро понял, что плести украшения гораздо сложнее, чем кажется. Нитка путалась, бисер ускользал из пальцев, а узелки выходили такими кривыми, будто их вязал слепой матрос во время шторма. Анариэль то и дело смеялась и поправляла. Браслет вышел уродским. Зеленый бисер спорил с красным, красный – с желтым, а желтый вообще казался не к месту. — Красота какая, — вздохнула мама. — Не ври! — Я никогда не вру. Тирон довольно фыркнул. Анариэль застегнула браслет на его запястье и легонько коснулась губами виска. Остаток дня они провели на диване, перебирая бусины и придумывая новые узоры, которые неизменно выходили такими же кривыми. А Ричард после драки начал смотреть совсем иначе. Не с любовью, не с неприязнью, а с тем самым нарастающим подозрением, как смотрят на мелкую, но разрастающуюся угрозу. Тирон все замечал. Мальчик видел, как отец задерживал взгляд, когда он сам улыбался излишне довольно. Слышал, как обрывал разговор, стоило включить ту нахальную нотку. Один раз, когда мальчик растянулся на ковре, собирая из конструктора подобие машинки, Ричард прошел мимо и шепнул на выдохе: — Бесёнок. И это слово отпечаталось в сознании. «Бесёнок», — повторял Тирон весь день. Он знал, что так называли шкодливых детей, но что-то в тоне не давало покоя. Вечером того же дня он нашел в кабинета отца словарь, старый-престарый, в кожаном переплете, и пролистал до страницы с буквой «Б». Бесёнок. Уменьшительно-ласкательное к «бес». Бес – злой дух, нечистая сила, дьявол. В десять лет Тирон почувствовал, что отец видит в нем неправильное, и это ощущение отчего-то пленило. За полночь он проснулся от жары. Ночь, казалось, должна была принести облегчение, но духота не уходила, а лишь сделалась липкой. Тирон почти дошел до кухни за водой, как взгляд упал на луч из-за двери. Родители не спали, и из их комнаты лился медовый свет ночника. — Ты делаешь хуже, — услышал мальчишка. — Любовью тоже можно делать хуже. — Я знаю, но я не могу иначе. Тирон прилип к щелке в двери. Ричард сидел в кресле, и Анариэль устроилась у него на коленях, держа спину так, будто сидела на приеме королевы. Это было по-своему красиво, и свет делал сцену почти сказочной, но лицо женщины было таким печальным, будто сказка была с несчастливым концом. — Он чувствует безнаказанность, и она ему нравится. — Он ребенок. — Да, Анни, но он слишком умный ребенок. И он прекрасно понимает, что ты всегда будешь на его стороне. — А ты хочешь, чтоб я не была? Ричард вздохнул и поправил рубашку, чуть съехавшую с плеча жены. Жест был удивительно аккуратным для столь огромной лапы. Тишина затянулась. Где-то далеко звякнул трамвай. А потом Анариэль сказала: — Я скучаю. — По кому? — По семье, — женщина неопределенно взмахнула рукой, — по дому, по диаспоре. — Но вы же продолжаете общаться. Анариэль молчала, глядя, как мотылек упорно бьется о лампу. Было тихо. Глаза слипались, но греть уши было слишком интересно, и волновал Тирона не столько разговор, сколько сам факт того, что он все знает. — Все теперь не так. Наш род был чистокровным, и я первая, кто смешал кровь с кровью людей. Это не могло не сказаться на отношениях. И когда я вижу его… Я вижу все, что потеряла. Тирон застыл. Ричард тоже не двигался. Анариэль подняла глаза и произнесла щемяще тихо: — Я не жалею, что уехала с тобой. Но Тирон, — пальцы сжались на колене, — в нем столько эльфийского! Он напоминает мне о моей семье. Ричард прикрыл глаза. — Я знаю. И сказал он это так тихо и устало, что Тирон вдруг понял: отец любит мать куда сильнее, чем ему казалось раньше. — Но ты любишь его слишком сильно, и однажды ему станет мало просто любви. Анариэль молчала. Тирон перемялся с ноги на ногу, ожидая, что мать возразит, – так, как делала это всегда, так, как нравилось ему – но та молчала. Молчала слишком долго, чтобы этот диалог был продолжен. Тирон вернулся в комнату прежде, чем его заметили, и долго лежал, глядя в потолок. Ему станет мало просто любви. В ту ночь он впервые задумался о том, что еще, кроме любви, он мог бы получить. Через три года Ричард решил, что пора делать из сына «человека». Началось все с ресторанов. Сперва Тирона просто брали с собой – «посмотреть». Потом начали оставлять на кухне, знакомить с администраторами, объяснять, почему важно знать свой бизнес изнутри. Кухня пахла жаром, специями и усталостью. Повара носились как ошпаренные, официанты улыбались через силу, а Ричард ходил между ними с видом полководца перед битвой и приговаривал через плечо: — Смотри внимательно, сын. Когда-нибудь это станет твоим. Тирон, от нечего делать наблюдавший за тем, как ловко су-шеф шинковал капусту, фыркнул. — А если нет? — В смысле? — Ну, в прямом. Может, я не хочу рестораны. Ричард нахмурился. — А чего ты хочешь? Ответ был мгновенным, созревшим не за раз: не знаю. И он раздражал отца сильнее любых драк. Тирон не знал – ничего и никогда. Кем ты хочешь быть – не знаю. Какие предметы тебе нравятся – не знаю. Мама говорила: «Ему лишь тринадцать», — и Ричард кивал, но каждый раз кивки становились все мрачнее. Однажды Тирон заявил, что работают лишь глупые, а он хочет получать деньги иным способом. На вопрос «каким?» ответа не находилось. Тирон не знал. Вплоть до момента, как ему стукнуло четырнадцать. Он пришел домой под вечер, когда в Лускане уже зажигались фонари. Дома пахло жаром духовки и чем-то приторно-сладким – кажется, грушей, с которой Анариэль всегда пекла пирог. Эта осень выдалась особенно промозглой, и женщина говорила, что в плохую погоду дому нужны теплые ароматы. В тот вечер к ним примешался аромат сырой земли, травы и гадкий, железистый запах крови. Тирон вырос на пороге мокрый с ног до головы. Обычно его возвращение слышал весь дом: он хлопал дверью, сбрасывал обувь и задорно кричал, что очень голоден, хотя часом раннее уминал булки у ларька за домом. А в тот день он был тихим, как тень, и двигался также, будто надеялся, что его не заметят. Даже свет не включил, и потому, когда Анариэль щелкнула выключателем, болезненно сощурился. — Тирон? Он стоял в прихожей, привалившись к стене, не для бравады, а от шока. Куртка – в грязи, с прилипшими травинками, колени – в земле,  а по шее тонкой струйкой стекала кровь. Сначала Анариэль увидела лишь ее. Потом – волосы, слипшиеся у виска. А потом – ухо. Половины уха не было. Некогда аккуратное, острое, оно было разорвано, и кончик отсутствовал, будто кто-то отхватил его зубами. — РИЧАРД! Тирон дернулся, словно крик ударил. Послышались шаги, и в следующий миг на мальчишку уставились две пары глаз, одни – испуганные, а другие – с незамутненным, почти грубым шоком. Отец подошел в два шага, взял его за подбородок и повернул голову к свету. Тирон попытался отстраниться, но рука держала крепко. — Что случилось?! — П-псина какая-то. Я шел, а она… — Господи… Где?! — Да возле сектора жилого, за старым мостом. — А что ты там делал? — Гулял с ребятами. Там один из них живет. Ричард посмотрел ему прямо в глаза, но не успел открыть рот: Анариэль уже тянула сына в ванную, причитая о перекиси и бинтах. Тирон сел на край ванной и смотрел, как кровь капает на эмаль. Красный на белом смотрелся почти красиво, и от этой мысли внезапно затошнило. На самом деле ребята были. Был жилой сектор. Только они вовсе не гуляли. И собака была, но напала не просто так. Она сорвалась после того, как он залез на чужой участок. Под дождем тот сад казался уставшим, дремлющим, и только в беседке было сухо. Именно там лежал он – старинный портсигар с чеканкой в виде лозы. А Тирон даже не курил. На портсигар было плевать, ведь нужны были деньги, которые ему пообещали на спор, и то пьянящее «Ого», когда сзади шепнули: «Не полезет, слабо», а он перемахнул. Сначала было смешно, потом тихо, потом страшно. Каждый вдох отдавался дрожью в груди. И это... Было сладко. Совсем не похоже на скучные ресторанные разговоры отца, не похоже на школу, не похоже на мягкие ладони матери, которые сглаживали любой угол. Здесь угол был настоящий, острый. Ошибешься – порежешься. Мальчик почти добежал до забора, когда сзади раздался плеск и следом за ним взметнулось что-то темное. Он видел таких псов у полицейских – рыжеватые такие, с черной мордой. Свирепые, наверное. Он не успел поразмыслить и просто прыгнул. А пес прыгнул следом на высоту забора, и зубы клацнули где-то у лица. Боль пришла не сразу. Сперва был звук – мерзкий, хрящевой. Потом удар о землю. Крики мальчишек, а дальше смех – не над ним, а в его честь. И Тирон, сидя на земле по другую сторону забора, зажимал ухо ладонью и чувствовал, что трясется не только от боли. Деньги ему отдали. — Она просто выскочила, — сказал он, когда Анариэль в третий раз спросила, как это случилось. — Я не успел. — Бедный мой. Она прижала губы к его макушке, и Тирон закрыл глаза. Ричард молчал весь вечер. Он съездил с ними в травмпункт, слушал врача, подписывал бумаги о прививках против бешенства, но почти не смотрел на сына. Однако, когда Анариэль ушла в аптеку, он зажал Тирона в коридоре между автоматом с водой и стендом о профилактике столбняка. — Что ты там делал? Тирон опешил. — Я же сказал! — Ты врешь. Тирон опешил. Ухо горело, а глаза слипались от усталости, но в мальчике нашлись силы на раздражение. Почему он опять лезет? Почему не может просто поверить и пожалеть? Губы скривились, придав лицу почти брезгливое выражение. — Докажи. Отец схватил его за плечо, и Тирон дернулся. И впервые дернулся не от страха, а потому что сам жест показался почти оскорбительным. До этого отец был белым шумом; нотацией, которую можно обойти через маму. А сейчас он стоял слишком близко. Слишком настоящий. Слишком мешающий. — Убери руку. На секунду оба замолкли. Тирон смотрел холодно и прямо, и Ричард, кажется, впервые увидел не капризного мальчишку, а что-то другое – почти взрослое и оттого бесконтрольное. Тирон тоже это почувствовал. В тот миг внутри что-то щелкнуло и встало на свое место. Отец был обузой. Когда Анариэль вернулась с лекарствами, Тирон снова был бледным, тихим и несчастным. Она бросилась вперед, и мальчик уткнулся лицом в ее плечо. А Ричард наблюдал, как сын смотрит поверх ее руки, и холодность во взгляде не вязалась с тем, как жалостливо он жался к матери. Ухо заживало с завидной быстротой. На месте корки стало видно полукруглую зарубку. Тирон не огорчился от слова совсем. Он знал, что красив, и новая деталь стала не уродством, а дополнением. Ричард же решил, что за сына пора взяться. Его таскали по ресторанам каждый день. Ставили рядом с администраторами, которые услужливо рассказывали, что такое сервис. Мальчик слушал в пол-уха. Куда больше его интересовали сами гости. Вот тифлинг с пышными усами улыбается спутнице, а сам строчит сообщения под столом. Вот эльфийка в дорогущем колье украдкой переливает вино из чужого бокала. Официант слишком широко улыбался дварфу, который оставлял чаевые лишь тем, кто называл его «господин». Окружающие были интереснее бизнеса. Он видел, что желания у людей простые: быть важными, красивыми, правыми. Быть теми, кого заметили. И если дать существу одно из этого, он сам принесет тебе остальное. Между четырнадцатью и пятнадцатью Тирон оперился. Не возмужал, не повзрослел, а именно оперился, раскрыв красоту и почувствовав это. Он научился держать стан и двигаться плавно. Голос сломался до баритона с хриплой ноткой, которая заставляла сверстников завидовать. Девочки в школе стали смотреть иначе. Некоторые мальчики – тоже, только быстрее отворачивались. Тирону нравилось и то, и другое, и он не думал о том, что лучше. С девочками было просто: улыбнуться, наклониться, сказать, что она сегодня особенно красива. А там – и щеки порозовеют, и ресницы захлопают. С мальчиками было намного интереснее, потому что там всегда был вызов. Того парня звали Мартин. Он был сыном банкира и всегда держался так, будто прикосновения были оскорбительны. Это не было спором. Просто Мартин был красив, и Тирону стало интересно, что будет, если положить ладонь ему на шею и не дать отвернуться. Дело было во дворе. Мартин прошипел что-то злое, но не оттолкнул, а наоборот, ринулся первым. Вышло резко и неумело, будто парень пытался доказать, что это ничего не значит, и Тирон улыбнулся прямо в поцелуй. А потом оказалось, что отец все видел. — Что это было? — Поцелуй. — Не умничай. — А что ты хочешь услышать? Ричард не злился. Он выглядел по-человечески уставшим, как человек, смирившийся с тем, что его сын может выкинуть что угодно. Однако он все же попытался: — Ты хоть понимаешь, что это мальчик? — Я заметил. Мужчина смотрел так, будто пытался найти выход из комнаты, где нет ни одной двери. Тирон смотрел прямо, и он искренне – а это в разговорах с отцом случалось редко – не понимал. Потому на вопрос «Зачем?» он ответил честно. — Потому что захотелось! Почему нет? — Ты что, по мальчикам? Тирон замешкался. Он никогда не думал об этом напрямую, но ответ ощущался интуитивно. — Я… Наверное, нет. Мне и так, и так нравится. — М-м, — неоднозначно хмыкнул Ричард, и Тирон понял, что это – всё. Для него «хочу» давно стало причиной. Если желание есть, значит, оно уже настоящее. А раз настоящее, зачем его душить? Отец не понимал. Никогда не понимал и, пожалуй, уже не поймет. Не случилось скандала, мебель не летала в стены. Просто Ричард стал смотреть на сына так, будто считал дни до беды, а Тирон начал замечать, что обходит отца не из детской привычки, а как обходят тяжелую мебель в тесной комнате. Она вроде бы часть дома, но мешает пройти. Вот и с отцом было так же. Мать, конечно, пыталась сгладить. Говорила, что подростковый возраст всегда сложный, и Тирону просто нужно пространство. Ричард слушал и молчал. Тирон слушал и улыбался. Ему нравилось слово «пространство». В нем было много воздуха. А Тирон любил дышать полной грудью. Потому его пятнадцатый год стал для Ричарда судным. Тирон решил заходить издалека. Сперва был кошелек, стянутый у мужика, задремавшего в трамвае. Потом – зажигалка из кармана пальто. Парадоксально, но деньги Тирону были не нужны. Он имел все. А тут дело в другом. Деньги родителей никогда не пахли. У него были кроссовки, куртки, приставки, карманные деньги, сладости, поездки. Но все это – не пахло. Оно было мертвым и без вкуса. А украденные деньги – это иное. В них была дрожь. Чей-то обманутый взгляд, чужая растерянность, шепот за спиной: «Дитрих, ну ты тварь». И от этого внутри расползалось тепло, очень похожее на счастье. Очень скоро простого воровства стало мало. Повторяться Тирон не любил – это убивало вкус, с которым он проворачивал дела. В тот вечер дело должно было быть чистым. Магазин техники он приметил неделей раннее. Вместе с Ричардом он бывал там много раз. Дальняя витрина с телефонами всегда плохо закрывалась. Тирон запомнил это раньше чем решил, что с этим делать. — Главное, не тупи, — сказал оннапарнику, мальчишке по имени Роан, который всю дорогу хвастался, что однажды вынес из супермаркета бутылку виски. Роан осклабился. — За себя переживай, красавчик. Тирон не переживал. Он вошел первым, с мокрыми от тумана волосами и выражением лица богатенького сына. Продавец повелся почти сразу. Стоило Тирону чуть помешкать у витрины с телефонами, как мужчина оживился, засуетился и начал рассказывать про мощность и гарантию. Роан должен был забрать коробки. Плевое же дело – сунуть их под куртку. Однако плевым оно не было, ведь "воровать виски" оказалось проще на словах, чем на практике. Вор из парнишки вышел никудышным. Он делал почти правильно, но когда на выходе запищала рамка, Роан растерялся. Вместо того чтобы идти дальше, он дернулся, обернулся, выронил коробку, а потом побежал. Охрана оказалась проворней, чем казалась. Схватили не только Роана. Когда пальцы вцепились в лацкан пальто, Тирон улыбнулся. — Вы меня, должно быть, с кем-то спутали. Детской комнате полиции было наплевать, и дверь в нее захлопнулась с глухим стуком. Там пахло пылью, мокрой формой и дешевым чаем. Роан ерзал на стуле, отковыривая заусенцы и бормоча что-то о том, что «мамка даст люлей», а Тирон сидел и предвкушал звук шагов, что разнесутся по коридору. Он знал, кто придет за ним. Отец действительно явился через сорок минут. Ричард вошел в комнату так быстро, будто все время бежал, но остановился у двери. Пальто было накинуто поверх домашней рубашки, волосы растрепались, лицо пошло пятнами. Он толкнул сына к выходу достаточно сильно, чтобы он едва не влетел в стену. Дождь уже закончился, асфальт блестел под фонарями, и от каналов тянуло холодной солью. Ричард шел быстро. Тирон едва поспевал за ним, но молчал, потому что чувствовал: крик начнется не здесь. Отец всегда умел терпеть до дома. Но в этот раз он не дотерпел. — Ты хоть понимаешь, что я сейчас сделал?! — Забрал меня. Они почти долетели до машины, как Ричард толкнул сына куда-то вбок, где бетонный забор служил ширмой от трассы. Там тянулась ржавая труба, и капля с нее упала пареньку на нос. — Думаешь, тебя просто так отпустили? Это, по-твоему, был акт милосердия?! Эти слова ударили под дых. Тирон понял все. Конечно понял. Деньги отца решали все проблемы. Вот только благодарность даже не зародилась. — Я не просил тебя! Отец едва не зарычал. Он подошел так близко, что парень сделал шаг назад и прижался спиной к бетонной ограде. — Будь моя воля, и я оставил бы тебя в участке и поставил на учет. Но я, в отличие от тебя, думаю об Анариэль и о том, что она почувствует! Тирон выпрямился. До этого он почти улыбался: не потому, что было весело, а потому, что улыбка всегда помогала держаться выше. Но теперь лицо застыло, и слова вырвались сами по себе. — Не говори маме. Это звучало почти жалко. — Ты серьезно сейчас говоришь мне про маму? — Не говори ей! — А почему? — Ричард хмыкнул. — Вдруг ей будет полезно узнать, какой у нее растет сын. — Не надо! Тирон ринулся вперед, и руки сами ухватились за рукав отца. Ни разу в жизни – за последние пять лет – Тирон не позволял себе подобного. А теперь пальцы, дрожа от холода и страха, цеплялись за мокрую ткань куртки, и на лице парня застыло такие выражение, будто решалась вся его жизнь. — Пожалуйста! Впервые за года это не было фокусом. И именно поэтому Ричард услышал. В ту ночь Анариэль встретила их с сонным и тревожным выражением лица. Ричард соврал, что в ресторане вышли накладки и он потащил Тирона с собой, потому что тому нужно учиться ответственности. Тирон кивнул, улыбнулся, и ответная улыбка была настолько нежной, что на сердце резко сжалось. Представив, как растаяла бы эта улыбка, узнай мама правду, парень впервые испытал стыд. Он зарекся отцу, что не будет воровать. И продержался ровно две недели. Он стал аккуратнее, внимательнее и холоднее. На риски он не шел, и мальчишки во дворе смеялись, что Дитрих стал маменькиным. А он боялся уж точно не закона. Он боялся увидеть боль в глазах мамы. Деньги он прятал в коробке из-под приставки. Ее он достал однажды вечером, накануне сделки, в которой требовалась часть этой суммы. Купюры шуршали. Шелест их заворожил настолько, что парень не услышал шагов к своей комнате. Дверь открылась, и Ричард застыл, глядя как сын на полу сжимает стопку денег. — Откуда? Тирон молчал. — Я спросил, откуда деньги. — Заработал. Отец шагнул вперед, и Тирон вскочил, сгребая купюры, но было слишком поздно. Ричард ударил рукой по коробке, и деньги разлетелись, летя на кровать, на пол, на кресло. В этот раз Ричард не был уставшим. Он был злым – по-настоящему. — Ты опять воруешь! — Не ори на меня! — ТЫ СНОВА, МАТЬ ТВОЮ, ВОРУЕШЬ! Они кричали так громко, что дверь распахнулась почти сразу. Анариэль стояла на пороге в домашнем платье, с тонкой шалью. Тирон, увидев ее, остолбенел. И внутри, где только что было горячо и зло, вдруг сделалось холодно. Ричард обернулся. Лицо его дернулось, как у человека, который знает, что пожалеет, но не может остановиться. — Наш сын – вор. В комнате стало тихо: так тихо, что Тирон услышал, как одна купюра, задетая сквозняком, слабо шуршит по полу. Анариэль посмотрела на деньги, потом на Ричарда, потом на сына. — Тирон? Это правда? Тирон сглотнул. Воздух никак не хотел проникать в легкие, ведь зеленые глаза смотрели слишком доверительно. Никогда прежде парню не приходилось прикладывать столько усилий, чтобы не отвести взгляд. Он не привык лгать матери. А голос все-таки прозвучал ровно: — Нет. Конечно нет! Анариэль подошла к Тирону и обняла его за плечи. — Пожалуйста. Скажи, что это неправда. Она смотрела так, будто он все еще мог вернуть мир на место одним словом. И он вернул. — Неправда, мам. Ричард промолчал. Он долго переводил взгляд с одного на другого и словно весь потух. И шаги его, когда он вышел, оставив дверь открытой, звучали как-то глухо, а не тяжело. Анариэль проводила Ричарда взглядом, будто понимала, что вместе с ним из комнаты вышло что-то еще. Но так ничего и не сказала. А Тирон впервые не почувствовал победы. Стыд не был похож на страх. Страх бегал, дергался, искал выход. Стыд же оседал тяжело, как грязь на дне стакана: лежал внутри и делал все мутным. Вместо победы он почувствовал, что испачкался о купюры. Анариэль же тем временем принялась собирать их. И Тирон заметил: ее пальцы дрожали, мелко, но не прекращая, словно бы она замерзла или обессилила. — Мам? — Позвал парень, приземляясь рядом. — У тебя руки дрожат. — А, да? Я просто занервничала. — Тогда, пожалуйста, иди отдыхать. Тирон одернул ее руку, когда женщина потянулась за бумажкой, и потянул ее наверх, помогая встать. Анариэль не возражала. В коридоре она на мгновение оперлась рукой о стену, совсем чуть-чуть, почти незаметно. Любой другой не обратил бы внимания. Тирон обратил. — Мам… Точно все в порядке? Она улыбнулась, но улыбка появилась на губах чуть позже, чем нужно, словно лицо не сразу вспомнило, как это делается. — Конечно, милый. В пятнадцать лет Тирон понял, что ложь спасает от наказания, но не спасет от более важных вещей. А в шестнадцать лет он понял, что не все вещи в жизни рушатся разом. Некоторые вещи именно умирают – медленно, исподволь, так, чтобы первое время никто не понял, где зародилась гниль. Сначала пропали воскресные завтраки. Войдя на кухню, Тирон застал Ричарда одного. А затем он увидел, что на столе не было сыра. Вернее, он был – один скромный сорт, что в сравнении с обычной сырной тарелкой был почти незаметен. Потом исчезла привычка заказывать продукты из лавки у пристани: вместо колбас в вощеной бумаге и рыбы, которую доставляли в деревянных ящиках со льдом, на столе появились обычные пакеты из супермаркета. Ричард все чаще говорил по телефону, закрыв кабинет, но голос было слышно. Его звуков хватало, чтобы услышать интонацию: он был очень напряженным. В ресторанах что-то происходило. Тирон не понимал, но улавливал настроение. Настроение не было положительным. И деньги... Уходили. А вместе с ними уходило то, что раньше казалось естественным: легкость. Дом Дитрихов, прежде пахнувший кофе, мылом и духами, стал пахнуть счетами, луком и мокрыми пальто. Анариэль все чаще сидела у окна, укрыв плечи шалью, даже когда в комнате было тепло. Ее тонкие пальцы лежали на чашке с ее любимым чаем, но тот остывал нетронутым. Тирон заглядывал в лицо и спрашивал: — Мам, ты чего? А она улыбалась. Всегда улыбалась. Врач подтвердил: это от стресса. Тирон лично сходил с ней к терапевту, ведь отец в очередной раз пропадал на работе. Врач говорил про давление, железо и выписал гору каких-то витаминов. Тирон выдохнул. Стресс. Он купил маме лучшие лекарства. И только иногда, когда мама поднималась тяжелее, чем раньше, внутри у него неприятно холодело. Чувство былл тонкое, как заноза под кожей. Тирон старательно его не трогал. С Ричардом же все было проще. Он менялся, – тоже – но быстро и понятно. Он стал возвращаться поздно. Иногда ел в одиночестве, не разогревая ужин, а ковыряя вилкой почти засохшее пюре. Одежда его стала мятой и лежалой. А затем он принес домой запах перегара. Ричард застал его у двери, когда Тирон, не прячась, пересчитывал деньги. Парень напрягся, готовясь к стычке. Мужчина заслонил собой выход из комнаты. Он глянул на сына, потом на деньги, и тут – развернулся и выдал: — Сучонок. И тихо так, с какой-то горькой сладостью, что Тирон невольно поднял бровь. И больше – ничего. Ричард ушел, оставив парня наедине с купюрами и с липким, как ликер, осадком. А после пьянки стали повторяться. Тирон сидел на кухне, закинув ноги на соседний стул, пока Анариэль нарезала яблоки для пирога. Пирог не задался: нож соскальзывал, дольки были неровными, а одна из них вовсе упала на пол. — Оставь. Я подниму. — Ничего, я сама. — Мам. Он перехватил ее запястье ровно в тот момент, когда отворилась входная дверь. Сквозняк с лестницы вбросил в дом запах мокрой шерсти, листвы и – конечно – алкоголя. Пахло не вином и не дорогим виски, коим Ричард отпаивал почтенных гостей. Пахло спиртом, дешевизной и химозной вишней. Как от старых алкашей подле подъезда. — О, — мужчина покачнулся, — мои любимые! Анариэль оторвалась от доски, а Тирон медленно отложил телефон. — Ричард, ты пил? — А что, нельзя? — Он отвесил вешалке размашистый шлепок – ни то специально, ни то случайно – и скинул пальто прямо на ходу. В маленькой кухне его шаткая фигура казалась слишком неуместной. Ричард шагнул к жене и припал к ее шее с громким сальным «чмок». Анариэль рассмеялась скорее от неожиданности, чем от радости, и попыталась отстраниться. — Ричард, ну что ж ты. Тут же Тирон! — А он большой лоб! Уже сам с девчонками, небось, кувыркается! Это было отвратительно. Парень снял ноги со стула. — Руки убери. Анариэль дернулась, но Ричард, кажется, не услышал. — Тирон, все нормально! Папа просто устал. — Да он пьяный в щи! Она сказала это мягко, будто защищала не Ричарда даже, а саму возможность дома оставаться домом. Но Тирон видел: ей не страшно. Она смотрела на мужа с усталой нежностью, и это злило почти до дрожи. Ричард отпустил жену, хлопнул Тирона по плечу и ушел в ванную, что-то насвистывая себе под нос. Сперва он был просто мерзким: громко смеялся, отпускал сальные шутки, от которых Анариэль краснела. Тирон взял в привычку выходить в коридор раньше матери, стоило услышать скрежет ключа. Он не хотел, чтоб отец оставался с ней один на один. Впрочем, тот был мирным, разве что захламлял квартиру пузырями коньяка и оставлял за собой шлейф пота и перегара. Анариэль верила, что это временно. А Тирон не понимал, зачем она терпит. — У него трудный период, бизнес рушится, а он посвятил ему всю свою жизнь. — И что, теперь ему можно вести себя как скотина? — Не говори так об отце. — А как говорить? Она не отвечала. А стресс все глубже и глубже забирался ей под кожу. Лицо оставалось красивым, но красота стала прозрачной, почти болезненной. Тело двигалось с чуть большей медлительностью, которая, впрочем, почти ей шла. Тирон старался проводить с ней каждый день, будто чувствовал неладное. В ту ночь он кстати оказался рядом. К стеклу липли комья – декабрь в том году выдался сырым. На кухне пахло сиропом от кашля и подгоревшим молоком. Анариэль забыла снять его с плиты. Тирон сказал, что это нестрашно, отдраил кастрюлю и вскипятил новое. Ричард пришел ближе к полуночи. На этот раз ключ не скреб о замок – он бился в него, как жук о лампу. Потом дверь распахнулась, ударилась о стену, и в прихожую вместе с отцом ввалился холод. Это не было забавно. Ричард был пьян до той стадии, когда каждое движение становится тяжелым. Взгляд отсутствовал. Дыхание с хрипом вылетало из глотки. Сидя за пианино, Тирон фыркнул, когда палец вновь соскользнул с ноты. Анариэль наблюдала за игрой молча. Услышав шаги, парень замер как раз в тот миг, как появился Ричард. — Ты опять? — Мужчина остановился на пороге гостиной. — Что – опять? — Это. Он махнул рукой в сторону инструмента. — Все сидишь и бренчишь. Нет, мне правда интересно! А ты хоть что-то полезное умеешь делать? Тирон медленно развернулся на банкетке. От таких разговоров он обычно уходил: просто закатывал глаза и ждал. Но сегодня в квартире стоял запах перегара. А от него Тирона уже тошнило. — Например? — Например, работать. — А-а, — Тирон сощурился, — как ты, да? Анариэль резко подняла голову. Ричард застыл. — Ну а что? — Продолжил парень. — Мне вот тоже интересно. Ты, приходя через день бухой, будешь рассказывать мне про работу? Тирон усмехнулся. Плохая идея. Он понял это сразу, но отступать было поздно. — Рот закрой. — Как дела в ресторанах, папуль? На секунду стало очень тихо. Тирон увидел, как что-то меняется в лице отца. Не ярость. Что-то хуже. Как будто внутри оборвалась веревка. — Хватит, — отрезала Анариэль. Ричард смотрел не на нее, а на сына, затем перевел взгляд на бутылку, которую все это время держал в руке. — Господи, какой же ты… Бутылка звякнула. Мужчина медленно покрутил ее в ладони. А в следующий миг, словно решив разбить хоть что-то в этой комнате, швырнул ее прямо в пианино. Стекло влетело в крышку, лопнуло, завизжало. Осколки фонтаном разлетелись в стороны. А Тирон – он так и остался сидеть на банкетке. По щеке полосонуло, и к черно-белому мгновенно примешался алый. Кровь струей потекла по ладоням, шлепая жирные капли на клавиши. Анариэль вскрикнула. Ричард смотрел на кровь так, словно видел ее впервые в жизни. И вдруг – словно протрезвел. — Тирон… Господи, я не думал, что… — Не подходи! Слово вышло с кровью. Тирон почувствовал, как она хлынула сильнее. Ричард сделал шаг вперед. — Тиро… — Н-НЕ ПОДХОДИ! В ту ночь Ричард ушел – не на совсем, но достаточно надолго. Верно, стыд перед сыном брал свое. Он вернулся спустя день с жутчайшим перегаром и авоськой абрикосов, которые Тирон любил с самого детства. Абрикосы швырнули ему обратно. Тирон был непреклонен. С того дня он смотрел на отца зверем. Взгляд стал стальным. Оскал утратил всю язвительность. Если раньше неприязнь к отцу была филигранной, теперь Тирон ненавидел в открытую. А тонкий разрез в уголке рта, куда попал особо крупный осколок, говорил о том, что ненавидеть право было. Рана затянулась, но шрам остался на всю жизнь – тонкая белесая полоска, почти незаметная, если не знать, куда смотреть. После той ночи изменился не только Тирон. Ричард больше не кричал. Звон бутылки стал последним громким звуком, раздавшимся из-за него. Он по-прежнему возвращался домой, снимал пальто, иногда садился за общий стол, но присутствовал лишь телом. Все остальное оставалось далеко – в долгах, бутылках и бесконечных попытках не думать. Тирон не жалел. Каждый раз, когда отец проплывал мимо, вспоминалась кровь на клавишах. Каждый раз, когда виделись синяки под глазами матери, вспоминался перегар. И каждый раз, когда Ричард открывал рот, Тирон ждал чего-то омерзительного. Ненависть оказалась удобным чувством. Однажды вечером Ричард застал сына в прихожей. Тот обувался, и руки его покрывали перчатки – черные, тонкие, но все равно не по погоде. В карманах куртки подозрительно позвякивало. — Ты опять? — Опять. Тирон даже не обернулся, но ладонь застыла на ручке двери. Так они и замерли – отец и сын, между которыми были воскресные завтраки, поездки в рестораны и попытки учить жизни. А теперь – только усталость. В настенном зеркале отразилось лицо. Порванное ухо, злополучный шрам и взгляд, ставший слишком тяжелым для шестнадцати лет. Ричард смотрел очень долго. Шрама не было. Ухо было целым. А веснушки были – уже тогда. И волосы были такие же медные. Прямо как у него самого, да? Ричард вспомнил, как в десять лет сын сидел за столом и бастовал против каши. Его он однажды назвал бесёнком. И это было так странно. Потому что перед ним действительно стояло что-то, чего он больше не понимал. Не ребенок. Не сын. Даже не тот самый бесёнок. А чужой полуэльф. И самым страшным было то, что он не понимал, в какой момент это случилось. — Чего смотришь? Мужчина открыл рот, но не выдавил ни слова. Впервые в жизни ему было нечего сказать. Дверь захлопнулась. Из кухни тянуло остывающим ужином. За окном шел мокрый снег. А он все стоял и смотрел на дверь, понимая, что в этой жизни он проиграл. Ни бизнес. Ни деньги. Ни брак. А сына. Он не понял, в какой момент полушутливое «бесёнок» перестало казаться таким смешным.