Убей меня позже

Он понял, что до сих пор не снял кулон, только на четвертый день – ровно тогда, когда пришли анализы. Небо было тяжелым, серым, словно норовило вот-вот порваться, и от серости этой кухня казалась незнакомой. Астарион сидел на краю кушетки и смотрел в пол так долго, что швы между плитками поплыли и запутались. Гепатит, сифилис, хламидиоз. Странно, но он не удивился. Просто: «ну, да». Словно слепцу сказали, что он не может видеть. Он вспомнил о кулоне лишь потому, что тот услужливо напомнил, как все закономерно. Эльф помнил, как Касадор надевал цепочку. Тогда он сказал: «Чтобы ты не забывал, что умеешь быть эффективным, когда хочешь этого сам». Эффективность обернулась тремя словами в бланке. Он не шевелился, даже не моргнул лишний раз. Каждая кость налилась свинцом, а вены вспухли, словно кровь сгустилась и перестала бежать. Грязно. Он – грязный. Астарион медленно провел ладонью по лицу. Он не смотрелся в зеркало, но и без него знал, как выглядит: бледный, с синяками под глазами, с той истощенной сухостью, от которой лицо делается почти острым. Красные глаза на таком лице, должно быть, смотрелись мерзко. Как у больной крысы. А крысы ведь – они тоже грязные. И заразные. Тирон мог заразиться. Он мог заразить его так же, как заразили его самого. Как насильники – те, с угаром и сальными руками, слишком нахрапистыми и слишком грубыми. Тирон мог заразиться точно так же. Это тело всегда было инструментом. Длинные пальцы – для того, чтоб ублажать. Ровная спина – чтобы выгибаться. Даже глаза Касадор называл оружием – говорил, что с их помощью можно растлить любого. Подвеска холодила яремную ямку, и Астарион оттянул цепочку большим пальцем. Мог бы снять – но отчего-то не захотел. Все показалось слишком напрасным. Он открыл глаза и уставился на подоконник. На нем стояла пустая кружка с чайным следом на дне, забытая, должно быть, Гейлом еще утром. Во дворе кто-то волок пакет с мусором. Ветер трепал ветки, и тени от них скользили по окну, как тонкие пальцы. А он на кухне – как посаженная на привязь собака. Чтоб не мешала. Чтоб не брехала. И чтоб не пачкала чужой дом грязными лапами. Астарион, место. Знай, где твоя конура. Почти смешно. За десять лет он видел комнаты и похуже, но именно эта, с ее чистотой, чужими чашками и запахом стирального порошка, унижала худшим образом. Живот свело. Поесть нормально удалось лишь в первый день, а после в обиход шло все, что исчезало незаметно – хлеб, кусок сыра, мандарин. Ему не предлагали, и спрашивать он не собирался: не после всего и не у них. Астарион посидел, надеясь, что голод сможет уйти сам, но тот засосал сильнее и разросся, углубляя провал где-то под ребрами. А в хлебнице как раз лежал новый батон. Эльф открыл хлебницу, залез в холодильник, где в уголке сиротела пачка масла. Он действовал быстро и излишне тихо, хотя скрываться было не от кого. В квартире стояла гробовая тишина, однако привычка заставляла прислушиваться каждый раз, как нож с маслом проводил по мякишу. Не скрипнет ли дверь? Не включится ли вода? Масло легло неровно – с одной стороны было толщиной с полпальца, а с другой оставило почти сухой край. Было плевать. Главное – хоть что-то. Эльф хотел было откусить, как ладонь дрогнула. Хлеб подпрыгнул, накренился и упал на пол по всем канонам – плашмя, с тихим шлепком и маслом вниз. Шикнув сквозь зубы, Астарион уставился на него с такой ненавистью, будто был виноват не он, а бутерброд. Дрожь в руках не проходила, от слабости ли или от злости – он уже не различал. И ровно в этот миг, как на зло, в холле щелкнул замок. Астарион прикрыл глаза даже не сопротивляясь. Тирон вошел на кухню и смерил его взглядом, ставшим почти привычным. Астарион пяткой спрятал бутерброд себе за ногу, стараясь сохранить остатки достоинства. Они молчали, и каждый старался делать вид, что второго нет, но молчание разорвалось, когда Тирон бросил на стол бумажный пакет. — Лекарства. Астарион не пошевелился, но оторвал взгляд от пятна, что осталось на полу после падения бутерброда. Тирон бросил на шлепок жира короткий взгляд, но не прокомментировал. — Будем лечить тебя, раз ты такой ворох прелестей припер. Он раскладывал по столу коробки, и в голосе его не было заботы. Было раздражение, усталость, неприязнь, но больше всего Астариону был рад тому, что не было жалости. — Эти пьешь неделю, по два раза в день, — он кивнул на мелкую коробку, затем указал на упаковку попузатей, — а тут целый курс. ПППД. Сам возьмешь и почитаешь, что с этим делать. Эльф медленно подошел к столу, и Тирон отстранился: как от прокаженного, не иначе. Он порвал картонку, вытянул блистер и осмотрел таблетки так, будто было интересно. Они были пузатыми, розоватого оттенка, но Астарион даже не взглянул в их сторону. Взгляд был прикован к ампулам, что, как солдатики, стояли в ряд. А рядом – шприцы. Ровно три штуки. — Это обязательно? — Вопрос вырвался быстрее, чем эльф успел подумать. — Нет, — Тирон повел плечом, — можешь гнить дальше. Мне-то что? Астарион почувствовал, как внутри что-то сжалось. — Кто будет колоть? Тирон не ответил сразу. Он копался в пакете, вытаскивая ватные диски и спирт, потом выпрямился и посмотрел так, будто вопрос был идиотским. — Я. Гейлу работать надо, а не возиться с тобой. Астарион молчал. Мир сузился до ампул и игл, что уже нацелились в его сторону. Шприцы лежали, повернутые к нему. Один, второй, третий. Сколько раз такие ему вгоняли в вены? Эльф покосился на сгиб локтя, где белел рубец. Тот раз был самым грубым. Ладонь вжималась в рот, и губы царапали чужие мозоли. В отчаянной попытке сделать хоть что-то эльф вонзил зубы в плоть, и это стало спусковым крючком. Шприц вошел в вену до вспышек под веками, и из глаз невольно полились слезы. Прогоняя видение, Астарион моргнул. Тирон читал инструкцию к ампулам. — Один укол с интервалом в неделю. Сделаю сейчас, — юноша покосился, — но сперва съешь хоть что-нибудь нормально. Не хочу потом нашатырь тебе давать. Он заметил бутерброд. Конечно, заметил. Тирон не торопил его. Вероятно, он сам не хотел приступать к работе. Просто в какой-то момент в кухне стало слишком тихо, и напряжение сделалось настолько осязаемым, что молчать стало невозможно. — На кушетку ложись. На живот. Астарион повиновался. Ноги были ватными, а взгляд никак не соскакивал со шприца. Игла блеснула, когда Тирон снял пластмассовый колпачок и ввел ее в горлышко ампулы. — Ложись, говорю, — юноша кивнул. Астарион понял, что все это время смотрел не моргая. А надо было не смотреть. Просто – не смотреть. Но он смотрел. Видел, как Тирон надломил ампулу, как наполнил шприц и выдавил воздух. Волосы его были заправлены за уши, футболка помята, а взгляд затравлен, будто он не спал вторые сутки, но руки – они двигались слишком верно. С кончика иглы соскочила ровно одна капля, и в этом было что-то неправильное. Слишком умело для обывателя. Тирон ни разу не сверился с инструкцией — Штаны приспусти. Фраза ударила хуже, чем должна была: не смыслом, а будничностью. Астарион застыл на долю секунды, и этого хватило, чтобы Тирон поднял взгляд. — Это внутримышечно, — раздраженно пояснил он. — Не строй из себя оскорбленную девицу. — Я не строю. — Ну так давай без спектакля. Дышать стало тяжелее. Слишком осознанно. Слишком громко. Астарион медленно отвернулся к стене. Кухонные обои были светлые, местами потемневшие у самого плинтуса. Он смотрел в одну точку, пока пальцы справлялись с резинкой чужих штанов, которые дали ему как подачку. Унижение не было новым. Новым было то, что Тирон молчал. Главное – не смотреть. Он снова посмотрел. Тирон был слишком уверен. Он не выверял место, как это делают все доморощенные «медбратья». Его пальцы легли точно. Игла вошла без колебаний. Эльф шикнул и тут же сжал зубы, устыдившись этого жалкого звука. Боль была терпимой, даже смешной по сравнению с тем, что с ним делали раньше, но тело не знало разницы. Тело помнило другое: чужие руки, прижатые запястья, запах пота и дешевой химии. В попытке уцепиться хоть за что-то из реальности Астарион скосил взгляд и уперся в лицо Тирона. Он не сразу понял, что поменялось. Плечи Тирона были опущены слишком демонстративно. Кажется, он делал вид, что абсолютно безразличен, и у него это почти получалось. Но вот глаза – там зародилось что-то новое, чего эльф прежде в них не замечал. Как будто шприц, что был в руках, юноша видел много-много раз. Дыхание было тихим, но неровным, будто он держал внутри то, чему нельзя было дать выйти. Иглу вынули, и пальцы на секунду задержались у кожи, словно Тирон забыл, что нужно делать дальше. Он моргнул, вспомнил, и рука отстранилась слишком резко. И тихо так стало. Почти спокойно. Но тишина в кухне пропиталась спиртом. От нее свербело в носу и щипало в глазах. Тирон мыл руки слишком долго и слишком тщательно для обычного укола. Астарион молчал, уставившись в кушетку. — Тебя правда насиловали? Вопрос звучал так сухо, что сперва даже не дошел. — Да. Одно слово оказалось очень емким. Тирон выдохнул, прикрыл глаза, и больше – ничего, но воздух между ними слегка изменился. Взгляд не смягчился, но в нем впервые за все дни не было попытки добить. И кухня снова стала кухней. Астарион остался в ней один. На языке вырос гадкий горький привкус – это кровь разнесла препарат по организму. Эльф поморщился и глотнул воды. Привкус ушел, но слаще не стало. И горько было не только от унижения и страха, но и от того, как странно смотрел Тирон. Та тоска. Старая, как рубец, затянувшийся, но еще заметный, когда обжегся давно, но больно. Где именно обжегся Тирон было непонятно, и Астарион не мог перестать думать. Он видел чужую боль достаточно часто, чтобы отличить ее от любых других чувств. В животе снова заныло. Он не обратил внимание и лишь прижал ладонь чуть ниже ребер.  Через пять минут пришлось встать: голод стал слишком ощутимым. В хлебнице, как обычно, его ждал батон, но от одной мысли о нем сделалось тошно. Пластилиновый мякиш уже не шел в горло. В холодильнике нашелся сыр и половинка мандарина. Кто вообще хранит половинки фруктов? Наверное, Гейл. Он похож на человека, который может хранить половинку мандарина с той же серьезностью, с какой другие хранят документы. Мандарин эльф трогать не стал – мало ли заметят. — Выглядишь как мальчишка-беспризорник. Гейл стоял с холщевой сумкой, явно вернувшись из магазина, и на лице его не было ни злости, ни удивления, только усталая внимательность. — Я не… — Начал Астарион, но не понял, что должен был сказать, застуканный за воровством еды из холодильника. — Ты не «что»? Не тащил еду? Мужчина принялся разбирать продукты, даже не глядя в сторону эльфа, а у того все равно загорелось лицо. Он отвернулся, отпуская дверцу. — Господи, Астарион. Если ты так голоден, можешь взять нормально! Астарион выпрямился. — Я не голоден. В ответ на этой Гейл усмехнулся. Слышать подобное от оборванца с осунувшимся лицом было и вправду смешно. — Не смей жалеть меня, — взвился Астарион, — и не смей разговаривать со мной так! — Как? Эльф осекся. А как? Как с немощным? С больным? С собакой, которую подобрали у помойки? Гейл повернулся лицом к свету, сосредоточенный, усталый, но без той отстранённой мягкости, которая делала его похожим на учителя младших классов. На столе уже красовалась грудка, а рядом – картошка, морковь и даже патиссоны, кои Астарион ненавидел всей душой. Впрочем, сейчас они показались самым аппетитным овощем на свете. Эльф вернулся на кушетку, держа спину слишком ровно. — Ты не ел нормально уже несколько дней. — Я справлялся, — Астарион сжал зубы. — Сегодня на ужин птица с овощами. Это предложение было слишком бытовым. Так говорят двое на кухне, пока один готовит, а другой читает газету и между делом заявляет, что за окном чересчур зябко. А между ними – по-другому. Один жался к стене, упрямясь, что не жалок. Второй смотрел с презрительным терпением и упорно делал вид, что на кухне был один. И все же на ужин была птица с овощами. Открыв мусорку, Гейл приподнял бровь. — О, Тирон поставил первый укол. Астарион сжал губы. Он должен был молчать, – это было бы разумно – но почему-то открыл рот. — Он… Хорошо это делает. Гейл не обернулся. Нож продолжал мерно стучать о доску. — Да. Он умеет. — Он учился? — Нет. Звучало сухо, намекая, что дальше лезть не стоит. Именно поэтому эльф не смог сдержаться. — Тогда откуда эти умения? Овощи зашипели, и кухня наполнилась запахом лука. Из шкафчика Гейл достал специи, отсыпал, приправил курицу, и все это время – ни взгляда в сторону эльфа. — Жизнь научила. — Какая удобная формулировка. Разговор затух, и в повисшей тишине треск масла звучал громче. Астарион опустил взгляд. Ноготь до красноты впивался в синеватую кожу среднего пальца, и тот гудел так же навязчиво, как вопрос на языке. — По чему он тосковал? Лопатка зависла над краем сковородки. — Что? Астарион пожалел, что начал, но отступать было поздно. — Когда он ставил укол, он выглядел… — Слово не находилось. — Не так как обычно. Он будто был не здесь. — Любопытно. Ты заметил? Гейл медленно, будто нехотя перемешал овощи, а затем обернулся – впервые за разговор. Он изучал его, как преподаватель изучает студента за защитой курсовой. Астарион вздернул подбородок, словно это могло добавить статуса. — У меня, знаешь ли, есть глаза. — А еще слишком длинный язык, который ты не умеешь придержать, когда нужно. Звучало грубо, но Гейл глядел без злобы. Взгляд его стал долгим, изучающим, как если бы он смотрел не на угрозу, а на нерешенную задачу. — Ты вообще в курсе, кто такой Тирон? Астарион хотел было фыркнуть, что он, вообще-то, знаком с этим полуэльфом, но прикусил язык. Вопрос явно был не общим. И все же он попробовал: двадцать три года, мошенник, эгоист с отвратительным характером и талантом обманывать других. Гейл ожидаемо покачал головой. — Ничего-то ты не знаешь. Ты видел то, что он показывал, а показывать он умеет. Да, он знал, как целуется Тирон, как смеется, когда хочет казаться легче, как врет красиво, почти с удовольствием. Как тот смотрел в ресторане, как прижимался в отеле, как потом стоял на кухне и говорил «ненавижу». Но кто он такой – Астарион не знал, и хуже всего было то, что ему хотелось узнать. — Расскажи. Эта просьба удивила обоих. На кухне что-то изменилось. Серый свет тек сквозь окно, делая шторы и мебель фантомными. А Гейл вдруг перестал быть человеком, который просто готовит ужин. Темные ресницы прикрыли глаза и уголок губ легонько дернулся, и в этом было что-то печальное и недосягаемое. Что-то, что было недоступно Астариону. — Допустим, я хочу узнать. Гейл усмехнулся и заглянул ему в глаза: кажется, пытался увидеть в них что-то новое. И эльф понял: проверяет. И впервые за все время не отвел взгляд. — Ты знаешь, каким он был с тобой, когда ты ему нравился, и каким стал, когда ты его предал. Но ты не знаешь главного. — Очень поэтично. И что же главное? — Кем он был до всего этого. Задолго до тебя. Как думаешь, сколько раз он был счастлив? Эльф не ответил. Гейл мешал овощи, хотя в этом не было необходимости. — Много. Он вообще умеет быть счастливым. В этом и проблема. Знаешь, какая у него особенная черта? Мужчина усмехнулся вновь, но теперь в этой усмешке было что-то горькое. — Тирон… Это, пожалуй, самое любящее существо из всех, кого я знал. Астарион поднял бровь. Зашуганный ощетинившийся Тирон, что отстранялся от касаний, хамил и щерился – и это самое любящее из всех существ? Это звучало почти нелепо. И все же… Этот дурак приезжал и в дождь, и в град, лишь бы просто перевязать раны. Он улыбался, когда эльф скалил зубы. Оставался, когда гнали взашей. И кажется, эти темно-карие глаза были слишком светлыми – куда светлее, чем любые серые или голубые глаза. — Любовь, — продолжил Гейл, — всегда была его бичом. Эльф вскинул бровь. — Ты про отношения? — Не только. Но про них – тоже. Понимаешь… В любви Тирон не умеет «наполовину». Он отдает себя: делает все, боготворит и обожает. Но знаешь, в чем беда? Гейл поднял лицо, и Астарион увидел, что в глазах его блеснуло что-то влажное – не слезы, а неясная другим боль, что он перенимал у Тирона месяцами. — Никто не отвечает тем же. Его не любили так, как он хотел. Пытались переделать, воспитать, доказать, что он живет неправильно. Никто не хотел принять его как есть. Он на секунду замолчал, потом добавил: — Ты, кстати, первый, кто… — Гейл оборвал себя, не договорив. Взгляд на мгновение потяжелел. — Впрочем, это уже не важно. Тишина между ними стала плотнее. Щелкнула конфорка, и вылетевший пар разнес по кухне аромат картошки. Еще полчаса назад желудок скручивало от любой мысли о еде. Теперь же – ничего. Астарион не шелохнулся, когда Гейл брякнул двумя тарелками. — В дружбе ему тоже не повезло, — продолжил мужчина, будто возвращаясь к заранее выстроенной мысли. — Был человек. Тирон за ним и в огонь, и в воду. И закончилось все там… — Он поискал слово, покачал головой. — Плохо закончилось. Это отдельная история. Астарион не стал спрашивать, думая о том, как сам предал Тирона и предательство это попало в плохо затянутую рану. Гейл посмотрел на него пристально. — А есть третий тип любви, Астарион. Тот, где Тирону повезло меньше всего. Семья. Эльф поднял взгляд. Гейл отвернулся, наклоняя сковородку, и подливка плюхнулась в тарелку с влажным шлепком. Звук напряг. Все в этой кухне казалось напряжённым – тучи за окном, звон тарелок и плечи Гейла, окаменевшие на последнем слове. — Семья? — Повторил Астарион. Тирон рассказывал, что отец спился, а мать умерла. Эльф тогда слушал в пол-уха, но запомнил. А еще почему-то запомнил улыбку. Тирон улыбался слишком ярко и открыто. Ты видел то, что он показывал, а показывать он умеет. Астарион тогда не понял – даже не пытался. Гейл поставил перед ним тарелку, подвинул солонку и стакан воды. От рагу поднимался ароматный пар, но желудок никак не отреагировал. Эльф смотрел, как блики играют на кусках, и понял, что он, воровавший из холодильника еду, не хочет есть. А вилка Гейла мерно стучала по тарелке. — Я не хочу. В этом отказе не было вызова. Гейл чуть наклонил голову, будто собирался что-то сказать, но промолчал. За окном звякнула ветка. Еще раз. И еще. Ветер принес запах петрихора и серые клочья грозовых туч.

***

— Я не хочу. — Ешь. Не выдумывай. — Я не хочу, — шикнул мальчишка, склоняя голову на последних словах. Карие глазенки блестели почти хищно, и даже челка не могла скрыть их хитрого прищура. Тирон ненавидел кашу с комочками, а в миске перед ним лежала именно такая – склизкая, липнущая к стенкам. Он ковырнул ее раз, другой, глядя, как масса засасывает комки как трясина. — Или завтракай, или ходи весь день голодным. Мальчик улыбнулся. Ага, как же. За любым «нельзя» стояло ее «можно». За любым «не трогай» – ее тихое «бери». Он знал, что отцу было не победить в этой борьбе, и активно этим пользовался. В свои десять лет Тирон был очень сообразительным ребенком. — Не буду я! На челюсти мужчины заходили желваки. Он отложил газету, хлопнул ей о стол, и мальчик дернулся, но не отвел глаз. Все потому, что за спиной отца выросла фигура, и рука мягко легла на плечо. — Ричард. Если он не хочет, пускай не ест. Мужчина обернулся. Анариэль смотрела на мужа с улыбкой, сверкая глазами. Кристальные, нежно-зеленого цвета, они завоевывали сердца. Тирон ни раз ныл, что ему достались «какие-то коричневые», а не зеленые, как у мамы. Анариэль смеялась и поправляла: «Не коричневые, а карие, цвета шоколада». — Ты его балуешь, — проворчал Ричард, но плечи расслабил. В присутствии жены он всегда делался мягче. — Я не балую. Я его слушаю. Мальчик поднял взгляд, перевел с отца на мать. Та улыбнулась едва заметно, но тепло, как будто говорила: «Всё в порядке, я с тобой». И Тирон знал, что она и вправду с ним, всегда и везде, что бы он ни сделал. Ему нравилось наблюдать, как трясется борода, когда отец сдерживает злобу. Спать в десять? Не пойду. Суп перед сладким? Еще чего. Злить отца было отдельным типом удовольствия, и Тирон любил, когда ему весело. А у отца слишком уж смешно тряслась борода. — Не хочешь – не ешь, — сказала Анариэль, — но можешь посидеть с нами. — Он не будет сидеть сложа руки, пока мы едим! Они посмотрели друг на друга. Ричард – тяжело, с той мужской беспомощностью перед женской мягкостью, которую он никогда не умел побеждать. Анариэль – спокойно, с легкой улыбкой, которая не обещала уступок. — Ты растишь из него… — Начал отец. — Я ращу из него полуэльфа, который умеет прислушиваться к своим желаниям. Тирон улыбнулся. И пусть он был упрямым, капризным, с дурным нравом, он умел быть благодарным с теми, кого любил. А мать он любил – той самой по-детски чистой любовью, без требований дать взамен. Когда Ричард удалился в кабинет, Тирон выдохнул со вкусом. Ему нравилось, что отец страдал трудоголизмом. Так приходилось видеть его реже. Мальчик отодвинул тарелку с кашей. Солнечные зайчики плясали по кухне, делая ее еще светлее и просторней. Один из них прыгнул Тирону в лицо и отразился от глаз хитрой искрой. — Ма-ам, — шепнул он, обернувшись на дверь. Отец не появлялся. — А дашь батончик? Карамельные батончики с арахисовой крошкой были его слабостью. Анариэль рассмеялась. Батончик выглядел аппетитно как никогда. Тонкая ладонь встрепала ему вихри. Тирон сидел, жуя шоколадку, и довольно щурился, пока мама перебирала его медные пряди. На солнце они пылали, как уголек. — Только папе мы что…? — Папе не скажем, — подхватил Тирон. Это было их коронной фразой. За окном пахло черемухой, травой и свежим кофе. Анариэль устроилась на подоконнике, а мальчик примостился рядом. Он всегда стоял на табуретке рядом с мамой. В свете солнца она казалась особенно красивой, и Тирон никак не сводил с нее глаз. Эту красоту называли образцовой. Черные волосы, как шелковые нити, белая кожа и черты лица, будто выведенные тонкой кистью художника. На фоне Ричарда с его медной волосней и двухметровой фигурой она казалась особенно субтильной. Тирону досталась ее красота. Про него говорили: милый эльфенок. Не человек – и это услаждало. Он хотел быть похожим на свою мать. — Ты красивая, — шепнул мальчик. Анариэль улыбнулась, щелкнув его по носу. — А ты еще красивее. Тирон просиял. Так они и глядели вдаль – черноволосая эльфийка и маленький мальчик, похожий на рыжего бесенка. Далеко на холме дети пускали змея. Во дворе лабрадор носился за палкой. Мальчик щурился на солнце, подставляя веснушки его нежному теплу, а жизнь вокруг казалась слишком большой и слишком безопасной, чтобы однажды переломиться.