Тот, кто нарушил мой баланс

      Душный воздух маленькой, тесной комнаты давил на плечи. Сквозь полумрак, едва пробивавшийся сквозь плотно задёрнутые шторы, можно было разглядеть лишь очертания мебели и приглушённый свет, казалось, такой же тяжёлый, как и витающая в воздухе скорбь. На потрёпанном деревянном полу, у самого края футона, на котором покоилось безжизненное тело матери, сидела крохотная девочка. Ей было от силы четыре года, и по её лицу ручейками текли слёзы, оставляя мокрые дорожки на нежной коже. Её маленькие ладошки были сжаты в кулачки, а дыхание сбивалось от невыносимого горя. Неподалёку, словно высеченный из камня, пребывал её старший брат Кёджуро. Он уже принял последние слова матери, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Ни плача, ни рыданий, ни единой слезинки не сорвалось с его глаз, полных невыразимой, застывшей боли.             Вероятно, к нему ещё не пришло осознание всей чудовищности произошедшего, или же он уже начал возводить ту непроницаемую стену, которая должна была защитить его от мира. Отца семейства, Шинджуро Ренгоку, нигде не было видно, и, возможно, это было к лучшему: ему не суждено было наблюдать, как его любимая женщина, его любовь, медленно угасает, оставляя после себя лишь пустоту.       — Рин, послушай меня внимательно, — голос матери, хоть и звучал тихо, был полон необыкновенной силы и нежности, словно последние искры угасающего пламени. Девочка, похожая на свою мать как две капли воды — те же большие, алые, выразительные глаза, те же мягкие черты лица, те же темные, как смола волосы — шмыгнула носиком. Подняв взгляд, она тихонько кивнула, давая понять, что готова выслушать и выполнить последнюю, самую важную просьбу в своей жизни.       — Рин-тян, ты, как и Кёджуро, очень сильная девочка. Все трудности на своём пути ты сможешь преодолеть, — в каждом слове матери чувствовалась непоколебимая вера в своих детей. — Самое главное — всегда верь в себя. Не слушай оскорбления от других, их попытка задеть тебя — это их собственная слабость, их собственная боль. Никогда не сомневайся в себе и своих возможностях. Помогай другим, Рин, всегда помогай тем, кто слабее. Найди себе хороших друзей, на которых сможешь положиться, и не унывай, что бы ни случилось.       Женщина, собрав последние силы, чуть приподнялась и притянула к себе своих детей, заключая их в крепкие объятия. В этот момент слёз больше не было. Было лишь желание застыть в этом мгновении, чтобы полностью насытиться им, чтобы сохранить это тепло навсегда в своих сердцах. Время словно остановилось. Но в какой-то момент крепкая хватка матери начала ослабевать, её дыхание стало едва различимым.       — Мамочка! Я… точнее, мы тебя очень любим, — прошептала Рин, её голос дрожал, но она старалась изо всех сил. — Я надеюсь, что тебе будет мягко спать на облачках. После этих искренних слов девочка, несмотря на подступающие рыдания, слабо улыбнулась. Мать, в ответ, растянула губы в такой же нежной, умиротворённой улыбке и мягко закрыла глаза. Наверное, теперь её душа, освобождённая от страданий, обрела долгожданный покой. Она сказала им всё, что хотела, и, уходя, видела улыбки на их детских лицах, понимая, что оставила им нечто большее, чем просто слова.       Как только мать семейства закрыла глаза и сделала свой последний, еле слышный вдох, девочка, словно потеряв опору, бросилась в объятия своего брата. У каждого из них на душе бушевал вихрь эмоций: шок, отрицание, невероятное горе и какая-то непонятная, взрослая боль. Каждый из них горевал из-за такой чудовищной, невосполнимой утраты. Было тяжело представить, что скажет глава семейства Ренгоку, когда вернётся. Ему, безусловно, будет тяжелее всего.       — Рин-тян! Рин-тян! — голос брата, прерываемый тяжёлым дыханием, вывел девочку из раздумий, словно вырвал её из липкого, кошмарного сна.       — А, что? — Голос Рин дрожал от слёз, словно тонкая нить. Глаза были красными и немного опухшими от долгого плача, а маленькие ручки беспомощно тряслись.       — Рин, мама сказала нам не унывать, — Кёджуро старался казаться уверенным, но его голос выдавал скрытую тревогу и глубокую печаль, которую он так отчаянно пытался подавить. — Поэтому давай исполним её просьбу! Это была последняя просьба мамы, которую мы просто обязаны выполнить.       — Д-да! Мы не будем больше плакать, ведь мы же сильные, да? — вспоминая слова матери, Рин попыталась собрать всю свою волю. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони и, стараясь выглядеть храброй, улыбнулась, глядя брату в глаза.       — Да! Мы очень сильные, поэтому будем улыбаться! — ответил Кёджуро, и в его голосе, несмотря на всю боль, прозвучала едва уловимая нотка решимости.       Их детский, но такой важный диалог прервали резкие звуки из коридора. Тяжёлые шаги, а затем и скрип входной двери — вернулся отец. Улыбка мигом сползла с лица Рин, сменившись выражением чистого, неподдельного ужаса. Папа любил маму больше своей жизни. Если он узнает, что она умерла, даже представить невозможно, что произойдёт.       — Дети! Как там мама? Она ещё спит? — Голос отца прозвучал громко, но в нём уже чувствовалась какая-то странная, тревожная нотка.       Ответа для отца никто не смог придумать. В комнате повисла гробовая тишина, настолько плотная и звенящая, что, казалось, она давила на каждого, кто находился в этой комнате, нагнетая невыносимую атмосферу ожидания.       Шаги отца раздавались всё ближе и ближе, тяжёлые и размеренные, словно отсчитывающие последние мгновения их спокойствия. Сердце Рин застучало быстрее, болезненно отдаваясь в груди. Руки вновь начали трястись, а взгляд автоматически опустился в пол, не смея встретиться с предстоящей реальностью.       — Чего вы мол… — Отец начал говорить, но закончить своё предложение он так и не смог. Его взгляд упал на футон, на бездыханное тело, и слова застряли в горле. Картина, представшая его глазам, была настолько шокирующей, настолько невыносимой, что он просто не мог произнести ни звука. Тишина, нависшая до этого, теперь нагоняла ужас, холодный и липкий, на всех, кто находился в комнате. Казалось, даже воздух застыл от предчувствия беды.       Отец, словно поражённый громом, стремительно, почти машинально вышел из комнаты. По глухим звукам можно было понять, что он направился в сторону кладовой, где хранилось много вещей, а так же алкоголь. Дети сидели неподвижно, не делая лишних движений. То ли от оглушающего горя утраты, которое сковало их, то ли от того, что никто не хотел проверять, в каком состоянии находится отец, опасаясь худшего.       Прошло пять, десять, пятнадцать, двадцать минут. Каждая минута тянулась целую вечность, наполненная звенящей пустотой. Никто из них не двигался. Они знали, что отец рано или поздно вернётся обратно в комнату, что-то скажет, может быть, заплачет, изливая свою боль. Но Рин не хотелось слышать отца — не сейчас, когда горе было ещё таким свежим и ранящим. В данный момент будет говорить не он, а горе, что поселилось внутри него, и его слова будут лишь отражением этой страшной потери.       Её раздумья прервал громкий хлопок, раздавшийся из кладовой, а затем ещё один, и ещё. Рин медленно повернула голову и увидела, как отец, вернувшийся в комнату, ударил брата. Ужас застыл в её глазах. Взрослый человек, могущественный охотник на демонов, хашира, избивает собственного ребёнка! После ещё одного удара, который пришёлся по плечу Кёджуро, Рин быстро вскочила с места и загородила собой брата, раскинув свои маленькие ручки. Отец посмотрел на неё, и его лицо, искажённое болью и яростью, скривилось ещё больше, приобретая отвратительное, незнакомое выражение.       — И ты! Ты тоже виновата в смерти матери! — Голос Шинджуро был полон ненависти и горечи, он звучал как удар грома. — Если бы она тебя не родила, болезнь не так бы прогрессировала! Ты… ты ведь как бес смертельно похожа на неё! Ты не достойна этого лица, этих волос, этого тела! Выглядишь просто ужасно! — Закончив свою ужасную тираду, раздался громкий шлепок. Пощёчина была сильной, обжигающей, но физической боли девочка не ощущала. Что могло быть больнее таких слов, произнесённых одним из самых близких людей в её жизни, её собственным отцом?       Слова отца, полные яда, крутились в голове, словно жуткая карусель. Всё, что происходило вокруг, уже не имело значения, растворилось в этом водовороте боли. К ушам лишь изредка доносились звуки: что-то снова упало с глухим стуком, снова звук шлепка, снова злой голос отца, а теперь новый, резкий звук — разбилась ваза. Всё вокруг было не таким важным, второстепенным. В голове звучали только эти проклятые слова отца: «Ты виновата в смерти матери!», «Если бы она тебя не родила..», «…как бес…», «Ты не достойна…», «…просто ужасна…». Столько отвратительных, разрушительных фраз, и все они относились к ней, к маленькой девочке, которая только что потеряла мать.       Что было дальше, Рин уже не вспомнит. Слишком много боли, слишком много шока. Помнит лишь, что на следующий день очнулась в своей кровати, и её тело ныло от множества синяков и ран, как физических, так и душевных.