Агнец

Hildur Guðnadóttir — Elevation.

Уважаемый мистер Пак, Настоящим письмом уведомляем Вас о смерти Вашего отца, Пак Ёнчоля, которая наступила 18 октября 2024 года в городе Торнвик, графство Дерри, Северная Ирландия. В соответствии с завещанием, составленным и зарегистрированным у нас 3 декабря 2023 года, Вы указаны в качестве единственного наследника его имущества, включая недвижимость, банковские счета и иные активы. В связи с вышеизложенным, мы приглашаем Вас явиться в наш офис для оглашения содержания завещания и обсуждения дальнейших юридических процедур, касающихся вступления в наследство. Мы также готовы предоставить Вам полную информацию о правах, сроках и необходимых документах. Если Вы не имеете возможности прибыть лично в течение ближайших 14 дней, пожалуйста, свяжитесь с нами для организации удалённой юридической консультации. В случае отказа от наследства или отсутствия ответа в установленный срок дело будет передано в суд по делам наследования согласно действующему законодательству. Выражаем искренние соболезнования в связи с утратой. С уважением, Грейс Кроули. 20 октября 2024, 10:39 Северная Ирландия, Торнвик Время застыло, сжалось в липкий, плотный ком где-то под рёбрами. Звуки супермаркета: приглушённый шум морозильников, заунывная музыка из динамиков, щёлканье ленты на кассе, вдруг отступили, утонули в гуле собственной крови, что яростно стучала в висках. Мир сузился до точки. До него. Юнги. Он стоял, не дыша, чувствуя, как леденящая пустота растекается по венам, сковывая мышцы, пригвождая к грязному кафельному полу. Всё внутри оборвалось и рухнуло. Шесть лет. Шесть лет он выскребал себя изнутри, пытаясь стереть это лицо, этот голос, эти руки. И вот он здесь. Стоит. Смотрит. И улыбается той же мягкой, всепонимающей улыбкой, от которой тогда, в прошлой жизни, теплело на душе. Теперь же она обжигает, как прикосновение раскалённого металла. — Юнги… — его собственный голос прозвучал чужим, сорванным шепотом, едва слышным над назойливым треском сканера. Тот лишь кивнул, и взгляд его скользнул мимо Чимина, к девушке-кассиру. Спокойный, деловитый. Будто они только вчера виделись в их ржавом корабле, а не стояли сейчас по разные стороны пропасти, вырытой годами, болью и тишиной. — Софи, возьми за того парня, — повторил Юнги и протянул купюру поверх прилавка. Девушка замялась, бросив растерянный взгляд на Чимина, но Юнги лишь мягко подтолкнул её руку. — Не смущайся. Старые друзья. От этих слов Чимина передёрнуло. В горле встал ком, горький и плотный. Друзья. Слово, лишённое теперь всякого смысла. Софи, поколебавшись, взяла деньги, быстрыми, отточенными движениями пробила чек и сунула сдачу Юнги в ладонь. Тот даже не посмотрел на неё. — Вчера забыл тут баночку оливок с лимоном, — обратился он к кассирше, и голос его звучал так буднично, так обыденно, что у Чимина закружилась голова. Мир не рухнул. Небо не разверзлось. Он просто вспомнил про оливки. — Не отдавали в «потеряшку»? Софи оживилась, кивнула и, наклонившись, достала из-под стойки небольшую баночку в зелёной этикетке. — Держите. Я её для вас придержала. — Спасибо, ты — спасительница, — Юнги улыбнулся ей, и его глаза на мгновение сузились в знакомых лучиках. Той самой улыбкой он когда-то одаривал его самого. Чимин почувствовал, как подкашиваются ноги. Он ждал. Ждал вопроса, взгляда, хоть чего-то, что разорвёт этот невыносимый, вежливый фарс. Но Юнги просто взял банку, ещё раз кивнул Софи, бросил короткий, ничего не значащий взгляд в сторону Чимина и развернулся. — Береги себя, Чимин. И ушёл. Не обернулся. Шаги его ровно стучали по плитке, удаляясь к стеклянным дверям. Они распахнулись, впустив порыв влажного ветра, и снова захлопнулись. За стеклом мелькнула его спина в тёмной куртке, и он растворился в сером утреннем тумане, будто его и не было. Чимин так и не сдвинулся с места. Он стоял, вжавшись в пол, сжимая потные ладони в кулаки. В ушах стоял оглушительный звон. Дыхание перехватывало, сердце билось где-то в горле, бешено и бесполезно. Он видел, как Софи протягивает ему пакет с его скудной покупкой, шевелит губами, что-то говорит. Наверняка что-то вроде: «Хорошего дня» или «Всего доброго». Но он не слышал ни звука. Он автоматически взял пакет, так и не сумев выдавить из себя ни слова благодарности, и повернулся к выходу. Ноги были ватными, движения разрозненными, неуверенными. Двери снова распахнулись перед ним. Улица встретила его порывом ледяного ветра. Он заставил вздрогнуть и на мгновение вырвал из ступора. Юноша озирался, жадно вглядываясь в размытые силуэты прохожих, в удаляющиеся машины. Чимин искал его глазами. Никого. Лишь пронизывающий ветер, несущий с океана запах соли и грозы, да далёкий крик чайки, похожий на насмешку. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, окончательно отсекая внешний мир. Тишина дома встретила его враждебно. Чимин прислонился спиной к холодной древесине, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по коже предплечий. «Береги себя, Чимин». Он оттолкнулся от двери и, почти бегом, пройдя коридор, швырнул еду кухонный стол. Ему нужно было курить. Сейчас, сию секунду. Дрожащими руками он разорвал целлофан новой пачки, выдернул сигарету и зажал её в зубах. Зажигалка. Где зажигалка? Карманы куртки, джинсов... Наконец, скрип колесика, короткое шипение, и едкий дым ударил в лёгкие, горький и спасительный. Он затянулся так глубоко, что закружилась голова, и прислонился лбом к прохладному стеклу кухонного окна. За окном медленно наползал туман, пожирая краски дня. Скоро будет дождь. Всё как всегда в этом проклятом месте. Стекло под лбом холодело. Он видел в отражении своё лицо: бледное, искажённое подавленной паникой, с сигаретой, прилипшей к сухим губам. И за своим отражением ему чудилось другое: спокойное, с мягкими глазами и лёгкой улыбкой. Юнги. Сигарета прогорела, обжигая пальцы. Чимин вздрогнул и отшвырнул окурок в раковину с тихим шипением. Взгляд вдруг упал на папку с документами, лежащую на столе. Похороны пройдут завтра в девять. Отчего-то появилась глупая уверенность в завтрашней встрече. 21 октября 2024, 6:44 Северная Ирландия, Торнвик Чимин проспал почти сутки. К удивлению для себя обнаружил, что спокоен. Тишь. На душе нет тревог. Пришло осознание, что это конец и отправная точка одновременно. Хотелось верить, что где-то там его ждало светлое будущее. Верил, что далеко от этого города. Чимин знал, что Господь говорит с детьми своими через испытания. Костюма не нашлось. Он посчитал не нужным везти его с собой. Этот мужчина не заслужил уважения, его слёз и траурных одежд. Единственное о чем Чимин подумал — стоит ли прийти раньше остальных, попрощаться на своих правах? Поглощённый в размышления, сидел на диване, закинув ноги на журнальный столик. Курил. Импровизированной пепельницей стал причудливо расписанный кубок из кухонного шкафа. Есть не хотелось, спать тоже. К слову, спал он на этом же диване. Сил хватило только разуться. Поглотила гнетущая скука. Уныние считается смертным грехом? — Да. Кажется, отец говорил, что постоянная апатия сына — это лишь отказ от радости. Он счёл это собственным выбором мальчишки и проявлением его неверия в Господа Бога. Счастье даровано Богом. Ёнчолю нравилось говорить, что Чимин сознательно отрекается от любви Отца Небесного. Жаль сердце земного отца не избавилось от желчи и зла. Уверен, что вскрыв его труп, обнаружат гнилой орган. Если и помер, то от злобы, что таил в себе. Не собираясь больше оставаться в доме, затушил сигарету. Один кроссовок лежал совсем рядом, а второго не видать. Нагнувшись и заглянув под диван, обнаружил его там. В конце концов, достав его из пыльной обители, вприпрыжку на ходу натянул кеды на ступни. Чимин уже почти вышел на улицу, но ненароком брошенный взгляд на зеркало у двери, пригвоздил к полу. Картина маслом: ужасно растрёпанные волосы, засохшая слюна на щеке, жирное пятно на футболке и, ко всему прочему, несвежее дыхание. Чимин облизал кончик пальца и протер им щёку, футболку скрыл курткой, а ладонями кое-как пригладил волосы. Нечистые зубы посчитал, что никто не заметит, да и не то, чтобы люди на этом сборище будут располагать к беседе, думал он, до тех пор пока не вспомнил про Юнги. Пришлось подняться на второй этаж и зайти в детскую комнату. Открыв ветхий скрипучий шкаф, он обнаружил в нём приличное количество подростковой одежды. На удивление, размеры подходили, и то ли дело было в том, что Чимин ни капли не изменился в комплекции, или же от того, что частенько одежду ему отдавали друзья, что ростом в отличии от Пака вышли. Осмотрев комнату еще раз, пообещал себе убрать всю скопившуюся пыль. Спустившись, Чимин переодел футболку и отрыв на самом дне рюкзака щётку с пастой, на кухне почистил зубы. Чимин стоял перед мутным зеркалом в прихожей, рукой приглаживая складку уже на «чистой» футболке. Отражение всё еще казалось ему чужим, но уже не таким ошалелым. Он вновь провёл ладонями по волосам, пытаясь пригладить непокорные пряди. 21 октября 2024, 7:20 Северная Ирландия, Торнвик, церковь Святого Колумбана. Каменная церковь, кажется, под весом грешных душ в её обители, накренилась к земле. Удручающий вид. Перед тем как зайти, задержался на пороге. Последний бастион между ним и тем, что ждало внутри — это холодный воздух, щиплющий нос и щеки, это запах соли и гниющих листьев, это кеды увязшие во влажную землю и трясущиеся руки в карманах. Кажется, нужен толчок. Что-то, что заставит его ступить за порог. Смелость всё никак не просыпалась. В голову уже прокралась мысль сбежать, а позже связаться с миссис Кроули, но его окликнули. — Мальчик? Господи, да не может быть, — с придыханием. — Чимин? Голос донёсся сзади, пробиваясь сквозь шум ветра и далёкий ропот волн. Такой знакомый, что сердце сжалось от внезапной, забытой теплоты. Он обернулся. К нему, перебирая по мокрой траве короткими, шаркающими шажками, спешила женщина. Тучная, низкая, вся в чёрном, она напоминала сбившегося с пути воробушка. Её лицо, испещрённое морщинами, казалось, светилось изнутри. Большие серые глаза были широко распахнуты от изумления. В них читалось столько неподдельной теплоты и тревоги, что у Чимина перехватило дыхание. Лиле. В детстве он по-настоящему любовался ею всякий раз, как встречал взглядом. У неё была ранняя седина, что так гармонично смотрелась с её серебристыми глазами и тёплый нрав, что согревал его в моменты отчаяния. Эта женщина всегда находила его прятавшегося на кладбище или под лестницей церкви. Она успокаивала, гладила волосы, нередко угощала чем-то вкусным и всегда нежно утирала с щёк слезы. Чимин тогда ласково звал её «Лиле» и всегда падал в её объятия. В отличии от слабовольной матери, она не боялась закрыть мальчишку юбкой и с гордо поднятым подбородком увести гулять на пастбище подальше от отца, где улыбкой отвлекала его от всех невзгод. — Это и правда ты, — выдохнула она, уже поравнявшись с ним. Запыхалась. Морщинистая рука в поношенной перчатке потянулась к его щеке, но замерла в сантиметре, боясь спугнуть. — Я смотрю на тебя и не верю своим глазам. — Лиле, — его собственный голос прозвучал сипло, неуверенно. — Это я. — Ох, мальчик мой, — её голос дрогнул, и она наконец коснулась его щеки. Прикосновение было шершавым от шерсти перчатки, но бесконечно нежным. — Ты совсем не изменился, милый. Совсем худой. Неужели, тебя никто не кормит? Она в беспокойстве ощупала бока, и тревожным взглядом вновь посмотрела на него. Лиле так сильно переживала за Чимина, будто не было ни спешного уезда, ни молчания, ни смерти Ёнчоля. В её интонации не было упрёка, только знакомая, почти материнская забота, от которой слезились глаза. — Кормят, — буркнул он, опуская взгляд. Ему стало стыдно за свой вид. — Просто работа такая. — Работа, — фыркнула она и недовольно сжала губы в тонкую полоску. А затем, помедлив, почти шёпотом произнесла. — Я буду с тобой, сегодня тяжёлый день… Он был рад, что не пришлось выдавливать из себя фальшивые слова о горе. Кажется, Лиле, не смотря на годы разлуки, слишком хорошо его знала. — Иди внутрь, — тихо подтолкнула она его к дверям. Её рука легла на его спину легко, но уверенно. — Ты рано. Пойдем, чай нам налью. Он видел по левую руку от себя ряды деревянных лавок, украшенных цветами. Каждое воскресенье во время службы они были заняты людьми так, что не находилось ни одного свободного места. Торнвик — набожный город. Небольшая сцена была пуста, лишь пасторская кафедра одиноко стояла в центре, напоминая Чимину почему он здесь. — Не думаю, что ты хочешь заходить в его комнату, но не могу не спросить, — помедлила она. Они поднялись на второй этаж, где расположилась небольшая каморка для отдыха, трудящихся тут людей. Помимо неё, он обнаружил еще одну дверь, куда ни разу за годы посещения церкви не заходил. — Там его комната. Последние годы Ёнчоль жил тут. Хочешь посмотреть? — Жил тут? — указал он пальцем на дверь. — Ему было плохо последние три года. Настолько, что ему тяжело было добираться до дома, потому решил занять место ночлега для нуждающихся. — Дом все эти годы пустовал? — Да. Фиона приходила убраться перед твоим приездом, но сказала, что ещё зайдет. — Не стоит. Пожалуйста, передай ей, чтобы не приходила. Я тут ненадолго. Чимин почесал в задумчивости подбородок. — Я бы посмотрел комнату, — сказал он спустя недолгие секунды размышлений. — Уверен? Оттуда еще не вынесли гроб, — сжала она его руку, как бы пытаясь удержать. — Не стоит этого делать, если ты не готов, милый. — Я в порядке, — сжал её руку двумя своими ладонями в подтверждении своих слов, но выражение лица женщины всё ещё отражало её сомнение. — Правда, в порядке. — Ты сам или с тобой зайти? — Я сам. Лиле напоследок поднялась на носочки и ласково поцеловала лоб Чимина. Женщина разжала руку, отпуская юношу, и сделав пару шагов назад, подбадривающе улыбнулась. — Я буду ждать тебя на кухне, заварю нам чай. Не спеши, будь там сколько тебе нужно. — Спасибо. Воздух внутри был спёртым. Тусклый свет пробивался сквозь грязные окна, едва освещая комнату. В спальне Ёнчоля были голые стены, покрытые трещинами. На полу можно было увидеть куски облупившейся штукатурки. Деревянная кровать и небольшой старый комод, отражали быт человека, для которого аскеза была не добродетелью, а оружием против всего живого. Пастор церкви Святого Колумбана был человеком с суровым нравом, которому были чужды мирские заботы и ценности. Он отринул всё людское и воздвиг духовное. Отец говорил: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего.» Иоанна 2:15-16 Чимин выучил этот стих наизусть. В дальнем углу был он. Чимин долго всматривался в дубовую коробку, не решаясь подойти. Смотря на гроб, он надеялся, что если Бог и есть, то Ёнчоль окажется в аду. Жаль, что люди спасены через веру. Тихие маленькие шаги раздались эхом. Он передвигался медленно, почти как неокрепший детёныш, что только познал прелести передвижения на лапах. Склонившись над крышкой гроба, помедлил. Почему он согласился сюда зайти? Чимину нужно было подтверждение. Ему нужно зримое, осязаемое доказательство того, что кошмар по имени Пак Ёнчоль будет зарыт в землю, что плоть его пройдёт все этапы разложения и в конце концов оставит лишь кости. Потому, больше не думая, потянул руки к крышке и с усилием сдвинул её вбок. Древесина скрипнула, пронзительно и жалобно, нарушая тишину. И он увидел. Восковое лицо, неестественное, гладкое, припудренное до кукольной белизны. Губы, стянутые в тонкую, безразличную нитку. Веки сомкнуты. Ни морщин гнева, ни складок ярости, лишь маска спокойствия, натянутая руками профессионала. Это был не его отец. Это была жалкая накрашенная пародия на него. Благообразная, умиротворённая кукла, которую приготовили для чужих глаз. Мама когда-то хранила похожие из фарфора, отец их ненавидел, но вот ирония, сейчас его от них не отличишь. Ниже шеи виднелась настоящая картина. Руки сложенные на груди были серые с зелёным оттенком. Кожа плотно обтягивала кости и сухожилия. Грязно-бирюзовые трупные пятна виднелись под краем рубашки. Ногти чересчур тонкие и отливают синим. Чимин ждал, что почувствует торжество? Облегчение? Жалость? Но внутри была лишь пустота. Этот безжизненный сосуд из плоти и костей не имел к нему никакого отношения. Тот, кто терзал его детство, чей голос звучал в самых жутких кошмарах, уже ушёл. Оставив после себя лишь эту безобразную оболочку. Он сделал шаг назад, намереваясь захлопнуть крышку, отгородиться от этого зрелища навсегда. Но мозг всё не прекращал крутить воспоминания перед глазами: «Я ограничиваю себя в желаниях и молюсь, а ты ищешь лишь наслаждения! Ты грешен и слаб. Твои желания ничтожны перед моим «благочестием». Ты должен быть как я, чтобы быть ближе к Богу» Его отказ от мира давал ему мнимое моральное превосходство для осуждения всех остальных. «Я не могу обеспечить тебе заботу, потому что это — мирские соблазны. Я должен быть строг к тебе, чтобы спасти твою душу» Его ничтожные принципы были оправданием для эмоционального насилия. Пак Ёнчоль был религиозным фанатиком, который извратил саму идею благочестия. Его строгость — это не любовь к Богу, а ненависть к жизни во всех её проявлениях: радости, спонтанности, слабости, эмоциям. Он создал вокруг себя тюрьму из самоограничений и запихнул в нее всех, кто был рядом, особенно своего сына. Его «добродетель» была уродливой, токсичной и деструктивной. Он выковал себе «меч», чтобы обличать, унижать и подавлять. И «щит», чтобы оправдывать свою жестокость, холодность и неспособность дарить любовь. Чимин дёрнулся, паника накрыла с головой. Сделав шаг назад, запнулся и упал на пыльный деревянный пол. Голос застрял в глотке, а взгляд всё не мог отвести от тела. Его накрыли старые, уже знакомые чувства: сердце разгоняется до предела, виски сжимаются, а холодный пот льётся градом по спине. Нет, это не ошибка и не мираж, это не игры разума. Это был он, всё тот же монстр. Даже обращенный в прах. Юноша рывком поднялся с пола. В желании зашить эту глубокую рану, он носками упирался в пол и с силой давил на крышку. С глухим стуком она захлопнулась и Чимин сделал выдох. Пот стекал градом, рукавом куртки стёр его со лба, а влажными ладонями провёл по штанинам. Сидя на полу и уперевшись спиной на кровать, не мигая смотрел в потолок. Послышалась возня за дверью. Робкий стук отвлёк Чимина. Это была Лиле, она с волнением приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Увидев, в каком он состоянии, не смогла сдержаться и подошла к нему. — Знаю, что обещала подождать, но ты так долго не выходил, что я начала сильно переживать, — стоя напротив него, опустила руку и пригладила его непослушные волосы. Чимин переводил дух, и вскоре, когда дыхание стало размеренным и еле слышным, Лиле заговорила. — Что бы ты не думал и о чем бы не переживал, ты же знаешь, что мне можно сказать всё. Если ты не можешь встать на колени в молитве, то исповедуйся мне. Скажи, что тебя гложет, милый. Чимин обхватил её талию, крепко сжал подол её платья и уткнулся лицом под грудь. Как дитя ищет заботу и тепло у матери, так и он искал утешения в заботливых руках. Лиле обладала исключительной добротой и любовью. Вспоминая, как позорно удрал в ночь с матерью из этого злачного места, до сих пор не может найти ответа, как свыкся с потерей Лиле. Думает, ответ на поверхности — никак. — Ёнчоль попадет в рай? — Не знаю, милый… не знаю, — в задумчивости гладила мальчишку. — Ибо благодатью вы спасены через веру…Ибо благодатью вы спасены через веру, и сие не от вас, Божий дар: не от дел, чтобы никто не хвалился. Ефесянам 2:8-9 Именно так заповедовал нам Господь. Вера — это не знание, милый. Когда человек по-настоящему верит в дарованное спасение от Господа Бога, то равняется на него и живёт его заповедями по велению сердца своего. Не совершает зла умышленно и не причиняет боль близким. Ёнчоль не жил Господом, он знал слово Божье, но не боялся гнева его. Он слышал, но не слушал. А Чимин же не услышал желаемое, она не сказала те заветные слова, которые жаждало его сердце. — Нет, Чимин, — он поднял голову и в страхе распахнул глаза, глядя на женщину. — Он не попадет в рай. 21 октября 2024, 9:08 Северная Ирландия, Торнвик, церковь Святого Колумбана. Чимин сидел на самом дальнем ряду скамей. Слова пастора доносились, как через толщу воду, мысли не давали сконцентрироваться на речи Барри. Лиле держала его за руку, но он не чувствовал её прикосновений, она что-то шептала ему на ухо, но он не слышал. Её ладонь была сухой и тёплой, а его холодной и липкой от пота. Чимин напряжён. Он как ствол пистолета с взведённым курком, ждал громкий хлопок. Он вглядывался в спины собравшихся, в затылки, в профили, мелькавшие между деревянными скамьями. Искал один-единственный силуэт. Высокий, собранный, неумолимо спокойный. Он придёт. Не сегодня, так завтра. Не здесь, так в другом месте. Он уже здесь, Чимин чувствует его взгляд. Замер, совсем перестал дышать. Пальцы свободной руки впились деревянное сиденье скамьи. Внезапно, за спиной хлопнула дверь. От неожиданности Чимин вздрогнул и устремил взгляд на неё. К сожалению, это оказался обычный житель города, который неловко пригнул голову и аккуратно стараясь еще больше не нарушить покой прошёл к свободному месту. Выдохнув в облегчении, развернулся обратно. Поворачиваясь, глазами зацепился за пастора, но по-настоящему привлёк его внимание стоящий за ним человек. Чимин выпустил воздух сквозь зубы. Юнги всё это время наблюдал за ним? Видел его метания? Смотрел на то как Чимин озирался по сторонам в поисках его? Они встретились взглядами. Вопреки всему, он лишь чуть свёл брови, когда увидел, что Чимин на него посмотрел в ответ. Он не мог отвести взгляд, смотрел и смотрел. Юнги тоже не собирался отворачиваться. Какая глупость. Зал ломился от людей, но ему был важен лишь один. Лиле с силой сжала руку, и Чимину пришлось уже посмотреть на неё. Он не заметил, как все встали в молитве. Только он сидел и не отводил взгляда от Юнги, не обращая ни на кого больше внимание. *** Туман густым, молочным, почти осязаемым саваномпохоронные белоснежные одеяния укрывал кладбище. Он поглощал звуки, краски, очертания крестов и ангелов, оставляя лишь размытые силуэты и приглушённые шаги по мокрой траве. Заунывный хор воспевал прощальный путь. Людей собралось действительно много, кладбище ломилось от количества желающих присутствовать на прощании с пастором церкви Святого Колумбана. Он стоял в стороне от группы собравшихся, прислонившись к стволу старого, скрюченного тиса. Пастор начал говорить. Слова о воскресении и жизни вечной отскакивали от сознания Чимина, как горох от стены. Он видел, как гроб на верёвках медленно опускается в яму. Звук первого кома земли, ударившегося о крышку, был для него окончательным. Прах к праху. Внутри всё сжалось, когда Чимин услышал приближающиеся шаги. Не смея поднимать глаза, ждал его. Размашистые и твёрдые, они раздавались набатом, остановившись почти вплотную. Чимин чувствовал на себе тяжёлый изучающий взгляд, но он всё также продолжал рассматривать влажную траву под своими ногами. — Соболезную, — прозвучал над самым ухом низкий бархатный голос. Тот самый, что преследовал его в воспоминаниях все эти годы. Его слова не отражали и капли искренней скорби, лишь холодную вежливость, что так претила. Чимин медленно поднял голову. Юнги стоял рядом, заложив руки за спину. На нём было чёрное пальто, подчёркивающее его высокий рост и атлетичную фигуру. Лицо оставалось невозмутимым, но в глубине глаз таилась тень чего-то неуловимого, то ли насмешки, то ли любопытства. — Спасибо, — еле выдавил Чимин, нервно заламывая пальцы. — Не собираешься подходить? — кивком в сторону указал он на скорбящих людей, столпившихся у ямы. — Нет, мне и отсюда всё хорошо видно, — трепещущие ресницы и бегающий взгляд. Больше Юнги ничего не сказал. Он просто стоял и смотрел, как могильщик закидывает землёй гроб человека, которого Чимин ненавидел и боялся всю жизнь. Он наблюдал за этим с тем же выражением лица, с каким, вероятно, смотрел бы на ремонт дороги или на прогуливающихся соседей с собакой. На такое смотрят с лёгкой отстранённой скукой. Когда церемония подошла к концу и люди начали расходиться, Юнги вновь повернулся к Чимину. — Пойдём, отвезу тебя, — бросил он коротко, и его пальцы схватили дрожащую от холода ладонь Чимина. Хватка была твёрдой, не предполагающей возражений. Он поволок его за собой, прочь от последних кучкающихся групп людей. Чимин почти бежал за ним, спотыкаясь о влажную траву и камни, его сердце колотилось как ненормальное. Они миновали чёрные кованые ворота кладбища, и только тогда Чимин вырвал руку, остановившись. Такая внезапная перемена в его поведении заставила не на шутку испугаться. — Куда? — его голос прозвучал сдавленно, дыхание сбилось от быстрой ходьбы и нахлынувшей паники. Юнги обернулся. Снисходительное терпение отражалось у него на лице. Чимин же сжался. — Домой или в участок? Выбирай, — кажется, терпения не хватает. — Ты предпочитаешь формальную обстановку? Могу устроить протокол, допрос под запись. Всё же, твой дом будет более нейтральной территорией. Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в промёрзлом воздухе, а следом оттянул рукав пальто и глянул на часы, что скрывались под толстой тёмной тканью. Недовольно сведя брови, Юнги явно что-то отметил про себя и вновь посмотрел на парня напротив. — У меня к тебе вопросы, Чимин. Начиная с того, куда ты пропал шесть лет назад. И заканчивая тем, что ты делал в день смерти Хосока. Слова ударили Чимина под дых, отняв остаток воздуха. Он не нашёл, что ответить, мог лишь бессмысленно смотреть на Юнги, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Почему он так резко об этом заговорил? Юнги, не дождавшись ответа, снова коротко кивнул — Домой, так домой, — уже без церемоний, взял его под локоть и повёл к припаркованной машине. На этот раз Пак не сопротивлялся. Мужчина, подойдя к чёрному хёндаю, обошёл машину и распахнул переднюю дверь со стороны пассажира. — Садись, — сказал Юнги и Чимин послушно рухнул на сиденье. Дверь за ним захлопнулась. Тишина салона, раскаленным железом разрезала пространство между ними. Мужчина завёл двигатель, и машина тронулась. Чимин повернулся к окну. Не зная, на что отвлечься, предпочёл рассматривать затянутое небо серыми облаками. Но это скоро надоело, и он взглядом вперился в мужчину. Юнги был сосредоточен на дороге и вместе с тем, казалось, расслаблен. Его вид всё сильнее заставлял Чимина сжиматься. В моменте он от нервов с силой сжал сидение. Только когда он почувствовал тянущую боль в руках, разжал пальцы, но не успокоился. Парень слышал собственное биение сердца, оно всё норовило куда-то выпрыгнуть. Юнги. Его густые брови, кошачий взгляд и поджатые губы, что выдавали его суровый нрав. Но Чимин знает, что в моменты радости у него совсем мальчишеская и такая светлая улыбка дёснами. Когда-то самый близкий ему человек казался сейчас таким далёким. Те самые крупные ладони, что сейчас крепко держали руль, когда-то нежно держали его щёки, а музыкальные длинные пальцы заправляли его выбившиеся пряди волос. — О чём думаешь? — не разворачиваясь спросил Юнги. — О тебе, — честно ответил, опустив взгляд. Он ведь совсем не умеет ему лгать. Машина остановилась у ворот отцовского дома. Юнги выключил зажигание. В салоне воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Чимина. — Я не забывал тебя, — прошептал Чимин. Он смотрел на скрещенные в замок ладони на коленях. Юнги медленно повернул к нему голову. — Поэтому я здесь, а не в участке, — после слов Чимина он, казалось, смягчился, — Ты мне нужен, Чимин. Но мне нужна правда. Ты войдёшь в этот дом и пригласишь меня, как старого друга. Или я войду туда сам и начну задавать вопросы, как детектив. Выбор за тобой. — Ты и правда стал детективом? — на губах расплылась улыбка. Он уже не боясь смотрел Юнги в глаза. — Да, — сказал мужчина. На долю секунды Чимину даже показалось, что в его опущенном взгляде проскользнула тоска, но тот будто снова взял себя в руки. — И ты повторно расследуешь дело об убийстве Хосока? — Я повторно расследую убийство Хосока и остальных детей в городе, да. И мне нужна твоя помощь. Чимин был в ступоре. Юнги же терпеливо ожидал ответ, не торопя юношу. — Убийца ведь был найден. Чего ты хочешь добиться? — Значит, ты слышал? — Читал об этом. Ты уверен, что это не Колм? — Хочу удостовериться. — В чём же? — Всё не сходится. В расследовании есть бреши, серьёзные упущения. — Я не понимаю... — Тебе и не нужно всё понимать. Ты просто должен ответить на мои вопросы и ты свободен! — Что это, чёрт возьми? Навязчивая идея? Месть? Миссия? Ты не веришь в завершенное расследование, потому что глуп или потому, что фанатично предан своей личной правде? — Я уверен… — Глупости! Для тебя это всё просто кажется слишком простым, — Чимин в нежелании слушать эти губительные для себя слова, готов кричать и яро протестовать, лишь бы не знать, что подозрения Юнги могут оказаться правдой. — Я бы не занимался этим, не будь у меня оснований! — Ты хочешь мести, но его шеи на петле тебе недостаточно! Чего же на самом деле ты хочешь, Юнги? — в порыве эмоций он сильно повысил голос. Он только начал забывать о тех днях, но недавние события и Юнги всё снова и снова ковыряли старые рубцы, которые всё никак не перестанут ныть. — Я хочу справедливости. Я хочу, чтобы миссис Чон обрела покой и знала, что настоящий убийца за решёткой! Хочу обеспечить защиту людям в этом городе! — Почему, чёрт возьми, ты считаешь, что это не Колм? — У него есть алиби. На момент убийства Колина он был в Сэнтфильдегород в Северной Ирландии, он навещал сестру. Детектив, что вёл это дело не проверил даже это, дело закрыли по факту его посмертного признания, которое даже не проверили на сходство с его почерком. Чимин отвернулся и вперился взглядом в окно, ему нужно было пропустить это через себя. Осознать, что монстр, которого он запер в клетке у себя в сознании, был готов в любой момент разорвать прутья и выйти на свободу. Наверняка уже прошло достаточно времени, потому что детектив от нетерпения уже начал постукивать пальцем по рулю. — Письмо написано не им? — Им, — холодно подтвердил Юнги. — Ясно. — Это не отменяет алиби. — Знаю. Мужчина выключил зажигание. Юнги вновь напряжённо постучал пальцами по рулю и, больше не медля, вышел из машины. Детектив открыл ему дверь, протягивая руку. Чимин поколебавшись вложил свою ладонь в его. Тёплое прикосновение почти развеяло тревогу, его длинные пальцы сомкнулись. некуда бежать. Чимин в спешке перебирал ногами, пытаясь поспеть за размашистым и таким большим шагом Юнги, чья крепкая хватка не давала поскользнуться на грязи от дождя, лившего весь вчерашний день. Детектив первый зашёл в дом, переступил порог и оглянулся назад, подбадривающе смотря на парня, что явно волновался из-за скорого расспроса о давно минувших днях. — Снимай куртку. Ты промёрз. Расцепив руки, он помог Чимину снять одежду и повесил её вместе со своим пальто на крючок. Сигареты оказались на журнальном столике. Странно. Казалось, он их брал с собой. Удивительно, как сегодня, смотря на всех его окружающих людей и события в целом, не захотелось примкнуть губами к такому спасительному яду. Удивительно, но ладони не выискивали в кармане бумажную упаковку, не отрывали фольгу и не крутили колёсико зажигалки. Эти незамысловатые действия отвлекали его от тревоги, давали недолгий момент безопасности. Этот обряд помогал забыть о переживаниях. — Садись, — указал Чимин рукой на кухонный стол, а сам не торопясь побрёл в сторону сигарет и импровизированной пепельницы. Юнги послушно сел и стал ждать пока юноша возьмёт все нужные ему вещи и будет готов к разговору. Но лицо мужчины вмиг вытянулось, брови в удивлении поднялись, а рот слегка приоткрылся в недоумении. — Используешь потирчаша под вино для принятия причастия. как пепельницу? — со смешком спросил мужчина. — Пакостишь мертвецу? — Делаю всё, что в моих силах, — неловко отразил он его улыбку. Сев рядом с детективом, Чимин закинул ногу на ногу и начал крутить колёсико зажигалки, поднося огонь к концу сигареты. — Надо же, раньше ты был категорически против этой дряни, — подметил Юнги и в желании ближе рассмотреть столь неестественную для себя картину, придвинулся ближе и подпёр подбородок кулаком. Чимин не зная, что ответить оторопел, но вмиг осознав свою оплошность, потянулся за второй сигаретой, чтобы предложить её мужчине. — Не курю, — не сводя глаз с Чимина, тихо проговорил Юнги, всё ещё завороженный юношей. Губы в удивлении протянули «о» и сигарета упала на стол. Парень замешкался, но следом мигом подобрался, поднял её и пальцем провёл по прожжённой столешнице. Взгляд вперился в почти чёрное пятно в задумчивости, а рука вновь поднесла сигарету ко рту. — Надо же, раньше ты любил тайком баловаться этой дрянью, — отзеркалил его же слова. — Привычка — это добровольные оковы. Осознанный выбор ограничить себя в чём-то предсказуемом. Но знаешь, никотин, алкоголь — они хоть честны с тобой в своей разрухе. От них знаешь, что ожидать. Так ведь тебе проще живётся? — Юнги медленно провёл пальцем по краю стола. Вопрос не требовал ответа, а Чимин понял, на что ему намекнули. Повисло молчание. Чимин замер, где-то внутри заскребло. В желании отвести разговор в другое русло, он зацепился за первую же мысль. — Кстати, я верну тебе должок, — отмерев, произнес Чимин. — О чём ты? — О двадцатке, что ты дал кассирше. Спасибо. — Не стоит. — Слушай… — У тебя есть, что попить? — дабы не продолжать тот нелепый разговор, Юнги перевёл тему. — Кофе было, будешь? — протянул Чимин и увидев положительный кивок, встал со стула и побрёл к плите, чтобы поставить чайник на конфорку. Стоя спиной к мужчине, сказал. — Достань кофе из шкафа, — пальцем указал на дверцу над головой. Пока он разбирался с плитой, Юнги встал из-за стола и подошёл к нему. Нелепость. Чимин, сам того не осознавая, поставил себя в неловкое положение. Грудина сжалось, разряд тока ударил в пятки. Он почувствовал его дыхание на макушке, почувствовал, как его грудь чуть коснулась спины. Увидел, как рука поднялась над головой и открыла деревянный ящик. Взяв нужное, мужчина, как ни в чём не бывало, отошёл и спиной опёрся на столешницу, откручивая крышку банки. Но вмиг на его лице отразилось отвращение. Губы скривились, а брови надломились. Он резко закрыл крышку. — Что такое? — Сам посмотри, — сказал Юнги, крутя банку перед глазами и судя по всему выискивая срок годности, но отбросив попытку, протянул её Чимину. Юноша покосился на детектива и в недоверии взял кофе из его рук. Считая, что это какая-то шутка, он с прищуром на него посмотрел и медленно одной рукой держа сигарету, а другой крутя крышку. Открыв её, глянул на содержимое. Руки дрогнули. Изнутри вырвался гнилостный запах влажности и кислоты свойственной плесени. Когда-то растворимый кофе, почернел и слипся. Комками он был пронизан белёсой паутинкой, внутри которой бурлила жизнь: белые и почти прозрачные личинки размножались на грибе. Чуть не выронив банку с мерзотным содержанием, хорошенько встряхнул её, но удержал в руках. От тряски из-под зеленоватой корки посыпалось ещё больше белых червей. Извиваясь те барахтались, не желая покидать свою тёмную кормушку. Поплохело. Чимин сглотнул ком в горле, его пальцы инстинктивно сжались, оставив на металлической крышке влажные отпечатки. Этот дом. Этот проклятый дом. Он смотрел на банку, на эти белёсые, копошащиеся в чёрной жиже личинки, и желудок судорожно сжался. Вчера. Он пил этот кофе вчера. С той самой банки, где сейчас ползали эти твари. — Воды? — его голос прозвучал хрипло, и он снова сглотнул, пытаясь протолкнуть предательскую тошноту обратно. — Пожалуй. Чимин отвернулся, чтобы скрыть охвативший его ужас и потянулся к шкафчику за стаканом. Казалось, он чувствует шевеления в кишках. Судорожно набрал воды и старался не выдать лёгкий тремор в руках. Он протянул стакан Юнги, их пальцы ненадолго встретились. Холодное стекло и тёплая кожа. Контраст заставил Чимина вновь вздрогнуть. — Спасибо, — Юнги отпил один глоток, его глаза не отрывались от Чимина. Он видел эту бледность и мгновенный испуг. Детектив поставил стакан на стол с тихим стуком. Мужчина сильнее облокотился на столешницу, сложив руки на груди. Поза отдыхающего хищника. Расслабленная фигура наблюдала за Чимином, за его нервозностью. — Готов? — Слушай… — Чимин дёргано затушил сигарету об раковину. — Ты в действительности веришь, что сможешь что-то найти после всех этих лет? Думаешь, люди ещё хранят память о тех днях? Веришь, что сможешь добиться чётких показаний? — он пытался говорить уверенно, но внутри всё кричало от воспоминания о том, как он пил эту мерзость, как эти личинки, возможно передвигаются в его желудке. — Верить не то слово. Я оперирую фактами. Факт — алиби Колма. Факт — спешное закрытие дела, а предсмертная записка — слишком удобно. Когда что-то слишком удобно, это обычно ложь, — спокойно говорил он. — Итак, начнём с самого начала. Хронологически воспроизведи события тех дней. Первая жертва — Колин Райли. Убит десятого сентября две тысячи восемнадцатого года. Опиши свои последние контакты с ним. Что предшествовало? Конфликты? Угрозы? Что-то необычное в его поведении или в поведении других? Чимин замер. Вопрос был задан спокойным, ровным тоном. Кажется, кровь свернулась и перекрыла кровоток. — Ты же всё знаешь, — попытался уклониться он от вопроса, но изогнутая бровь мужчины дала понять, что отмахнуться не получится. — Я не был с ним близко знаком. Он просто был паразитом, который зажимал детей по углам и припугивал, чтобы те вывернули свои карманы. Меня Колин не трогал, но я увидел, как он измывается над двенадцатилеткой и не знаю, что на меня нашло, но я на него наехал. Раньше я бы так не сделал, я лишний раз боялся и головы поднять, но тогда я просто сделал это. — Что «это»? — Я пнул ему по колену и сказал, что если ещё раз увижу это, то ему несдобровать, — смущённо съежился, подняв плечи до самых ушей и втянув голову, пытался спрятать вспыхнувшие румянцем щёки. — Ого! Вот прямо так и сказал? — со смешком спросил он, но увидев недовольный взгляд исподлобья, сжал губы, дабы скрыть улыбку. — Ладно, что дальше? Почему он тогда пытался тебя побить? Он был явно очень зол, Чимин. Он назвал тебя «трепло», почему? — Не помню, ты сам всё видел… — Ты рассказал о нём кому-то? — Нет. Я никому не говорил о нём. Мне бы духу не хватило на него донести. — Ты видел его накануне? Приметил что-то? Возможно, ты заметил что-то необычное в его поведении или он тебе что-то говорил? — Не знаю, ничего такого. — Хорошо. Двигаемся дальше. Брендан Шей. Умер двадцать первого сентября две тысячи восемнадцатого года. Слышал от прихожан, что его отец имел проблемы с твоим. Были ли стычки между вами непосредственно перед смертью Брендана? — Юнги методично выстраивал цепь, связывая все события с фигурой юноши. — Мы не общались, пересекались только в классе. Не знаю… — Конкретнее, Чимин. Мне нужны детали. Ты же журналист, верно? Ты должен понимать ценность информации, — Юнги смотрел прямо на него, впитывая каждую мелочь, каждую реакцию. Его глаза не отрывались от лица Чимина, фиксируя малейшую дрожь век, игру теней на лице. — Какого хрена, — недоуменно произнес он. — Ты копал под меня? — Возможно. — Ты знал, что я приеду… — Потому я и приехал сюда из Белфаста. Уж извини, в Манчестер трудновато добираться, — детектив пронзительно смотрел на юношу. Чимин недовольно глядел на детектива, но тот, не смущаясь, не отводил взгляд. — Брендан задирал меня, но палку не перегибал. Он обозлился на меня, но я не знаю из-за чего это началось. Может, действительно это из-за наших отцов, Ёнчоль мне не рассказывал. Последние дни перед его смертью мы не общались, он даже не трогал меня. Ты разобрался с ним и Колином и они больше не лезли. Я… — Почему ты уехал? — резко перебил его мужчина. Слова были оглушительны. Юнги встал, и его тень накрыла Чимина. В тесной кухне он внезапно стал слишком подавляющим. — Что? — Рой мыслей. Он подозревает? Винит его? — Я спрашиваю, почему ты уехал? — Какое это имеет дело? Ты считаешь, что я могу быть причастен к убийствам троих детей? Хосок был нашим другом! — он ошалело распахнул глаза. — Не знаю, ты мне скажи, — сверху вниз на Чимина смотрел мужчина, взгляд его выражал болезненный холод. — Ты их убил? — Нет! Что за бред ты несёшь! — Тогда успокойся и не давай мне лишнего повода тебя ни в чём подозревать. Пока я тебя ни в чём не обвиняю, лишь спрашиваю. — Я просто уехал. Мы с мамой начали жизнь с чистого листа, — выпалил Чимин. — Чистый лист, — Юнги повторил за ним, растягивая слова, пробуя их на вкус. — Интересно, что было на том, предыдущем? Что было на нём такого, что пришлось так спешно переворачивать страницу? Детектив наклонился вперед, поставив руку на стол за его бедрами. Расстояние сократилось до опасного. — Мы, Юнги. На нём были мы. Барри не смолчал и я хорошенько получил от Ёнчоля. Мать тогда посчитала, что так больше не может продолжаться, собрала вещи и этой же ночью мы уехали. Чимин не отрываясь смотрел на реакцию Юнги. Обида. Она так ясно отражалась на его лице, но почему он осознал это только тогда, когда его брови надломились а взгляд опустился? Почему только сейчас юноша увидел его метания и незнание как себя вести. Мужчина то тёпл, то топчет безразличным тоном. — Я думал, что умру, но она хорошенько приложила его, — вырвался смешок. — А что до Хосока, то я видел его в последний раз тогда же, когда и все. Ничего особенного, честно, — из-под мешающей чёлки виновато смотрел Чимин на него. — С Колином и Бренданом у меня были плохие отношения, ты и сам знаешь — Юнги в подтверждении его слов кивнул. — Кто мог убить этих детей и подставить Колма? Это безумие… — Безумие имеет свою логику, хоть порой и извращённую, ягнёнок, — Юнги убрал мешающую прядь волос со лба юноши, сердце того пропустило удар. — Я не верю в бессмысленное зло, оно всегда за чем-то следует. За убеждениями, за личной правдой, за корыстью, за молчанием и за сокрытием другого, ещё большего преступления. «Ягнёнок». Как давно он этого не слышал. Его слова повисли в воздухе. Вина разъедала его внутри, она заставляла сжиматься сердце и перекрывать воздух в горле. Чимин чувствовал, как рёбра сдавливаются и сжимают лёгкие. Он не убивал Хосока, но считает себя причастным. Он не скажет, что ненавидел Хосока также сильно, как и остальных мальчишек. Он не расскажет, что ненавидит за это себя. — Ты думаешь, это кто-то из своих? — он едва выдохнул. — Да, я в этом почти уверен, а ещё уверен, что это не могло остаться незамеченным. Кто-то точно что-то слышал или видел. Город маленький, все друг друга знают. — Убийства резко прекратились. Почему он остановился? — спросил Чимин, всё ещё пытаясь осмыслить происходящее. — Возможно, у него затишье, и он в конце концов вновь продолжит свои зверства. А может, он уже достиг своей цели. Может, он покинул город, а может, он все ещё здесь и живёт как ни в чём не бывало. А может, он мёртв и... — Юнги развёл руками, его версии звучали как отстранённое перечисление стандартных вариантов, лишенные конкретики настоящего расследования. И в этот момент всё сложилось в голове Чимина. Слишком много несостыковок. — Это ведь ложь? — выпалил он, прежде чем Юнги успел продолжить. Тот замолчал, на его лице на мгновение мелькнуло неподдельное удивление. — О чём ты? — вопросительно посмотрел на него мужчина, но в его глазах уже читалась осторожность, а не непонимание. — Что дело вновь открыли? — Чимин вытянул голову вперёд, ближе к детективу. Его голос приобрёл твёрдость. — Для повторного расследования тебе нужны были новые весомые улики или официальный запрос. А у тебя что? Старое алиби, которое все проигнорировали шесть лет назад? Это не повод для повторного открытия дела, это повод для внутренней проверки старого, не более. Он видел, как взгляд Юнги стал тяжёлым, но продолжал, нанизывая аргументы, бусинами на нить. — Я вижу, что происходит, Юнги. Ты приехал один. Где твой напарник? Где команда? Где официальный статус, который дал бы тебе право допрашивать меня, а не просить о помощи? — он почти язвительно выделил последние слова. — Ты не ведёшь дело как детектив. Это не расследование. Это самосуд и жажда мести. Я знаю, что Хосок был твоим лучшим другом, и я понимаю, почему ты хочешь этого. Но только не ври мне. Не прикрывай это значком, которого у тебя, я уверен, сейчас при себе даже нет. Юнги замер. Вся его наигранная расслабленность испарилась, сменившись напряжённой тишиной. Он изучающе смотрел на Чимина, и в его глазах плескалась странная смесь: досада, уважение и та самая, неприкрытая теперь, боль. Наконец, уголки его губ дрогнули в слабой смиренной улыбке. — От тебя действительно ничего не скрыть. Ты видишь меня насквозь, ягнёнок, — капитулируя, он поднял две руки над головой и сделал два шага назад, признавая своё поражение. Но вопреки ожиданиям, Юнги засунул руку в карман брюк и вытащил значок, который положил на стол рядом с ладонью Чимина. Юноша, не стесняясь, взял его в руки и стал рассматривать. — Вроде настоящий, — обведя напоследок пальцем рельеф, вернул его в раскрытую ладонь детектива. — Настоящий, — утвердительно кивнул мужчина, и сжав его в ладони, убрал обратно. — Я дам тебе время. Подумай о том, готов ли ты мне помочь или предпочтёшь вновь убежать, — он повернулся и пошёл в сторону вешалки. Юнги взял своё пальто и натянул на себя. К удивлению Чимина, тот засунул руку во внутренний карман пальто и достал уже какой-то мятый конверт, который явно часто открывали и рассматривали содержимое, а также визитку. — Что это? — напряженно смотрел он на протянутые ему вещи, не решаясь взять их в руки. — Если ты почувствуешь, что не хватает маленького толчка для решения — открой. Посмотри содержимое и снова задай себе вопрос: Готов ли я вновь уехать в Манчестер, на свои «чистые листы»? Решай. — не дожидаясь Чимина, он положил конверт на стол. Ушёл. Юнги вышел не оглянувшись. Чимин в бессилии рухнул на стул. Он выдохнул, закрывая глаза руками. Юноша чувствовал, как его предательское дыхание сбивается. Он вдруг рискнул выглянуть сквозь пальцы и взгляд снова упал на банку. Подскочив, тот схватил её и открыв окно, выкинул. Послышался звук разбившегося стекла, но на том он не остановился. Чимин в панике метнулся к холодильнику. Нужно было смыть из памяти этот образ, этих копошащихся личинок, нужно было найти хоть что-то нормальное в этом доме. Нужно было найти хоть одно доказательство того, что он ещё не сошёл с ума. Рывком распахнул дверцу и тут же попятился назад. Кислый, прогорклый, тягучий запах ударил мгновенно. Внутри на полке стоял картонный пакет молока, боковины его были вздуты, а крышка облеплена серо-зелёной плесенью. Он машинально потянулся к нему, приподнял и с ужасом понял, что дно поддалось, протекло. Белёсая жидкость, густая и с комками, капала сквозь пальцы на пол, оставляя липкие следы. Пакет с тихим чавканьем треснул, и на пол выплеснулся сгусток слизи, где в мутных разводах плесени всплыли такие же белые извивающиеся черви. Желудок сжался. Он схватился за рот, но тело предательски содрогнулось, и его вырвало жалким завтраком, приготовленным Лиле, прямо в раковину, до которой он едва успел подскочить. Горечь подступила к горлу, глаза заслезились. Мир поплыл, а сердце сжалось в тисках. Он, дрожа, захлопнул холодильник, прижавшись лбом к прохладной дверце. Всё нутро горит, кишки шевелятся так же, как те личинки, которых он только что видел. — Проклятье… — прошептал Чимин, едва держась на ногах. Когда его стал подводить собственный рассудок?