Изменчивые миры ври

      — Эндрю, — тихо зовёт Би. Он делает вид, что не слышит её. — Я знаю как трудно это принять, но тебе нужно медикаментозное лечение.       Он резко выходит из кабинета.       Садится за руль и резко стартует с места, практически вылетая с парковки, а затем устремляется на трассу, где выжимает педаль газа в пол. Эндрю игнорирует знаки ограничения по скорости, проносясь мимо, вскоре он съезжает с трассы на небольшую петляющую дорогу, где не сбавляя скорости теперь входит в опасные повороты.       Ему не нужны чёртовы таблетки. Пальцы сильнее сжимают руль. Не нужны.       У него всё нормально. Даже лучше, чем когда-либо.       Зачем Би снова завела этот дурацкий разговор?!       Лисы наконец усвоили, что к нему лучше не лезть. Его достаточно развлекает выходить на поле и принципиально не давать забить Дэю. Джостен стабильно раздражает своими голубыми глазами и глупым ртом, который Эндрю с энтузиазмом затыкает своим.       Он знает, что сейчас у него тот период жизни, который действительно лучше, чем когда-либо.       Да, он почти не спит и развлекается тем, что занимается по ночам изучением учебной литературы и подготовкой к лекциям, где устраивает споры с преподавателями, доводя их до белого каления.       Где минусы?       Он резко тормозит, вызывая визг шин. По встрече проносится другая машина, бешено сигналя. Эндрю почти не слышит.       Он знает где скрывабтся минусы.       Пальцы крепче сжимают руль.       Минус в том, что этот период «почти хорошо» обязательно закончится. Он всегда заканчиваются. А у Эндрю он заканчиваются даже быстрее, чем у других. И за ним придет привычная вязкая и беспроглядная пустота.       Ещё один минус в том, как у него постоянно болят мышцы. Он слишком безрассудно защищает ворота от Дэя, совершая слишком немыслимые броски, лишь бы не дать ему забить. Он несколько раз за последнюю неделю был слишком близок к разрыву связок. И пусть Кевин бесится от этого просто невероятно забавно, Эндрю стоило бы помнить о том, что стоит на кону. Но в моменте… Эти мысли были слишком незначительны.       А ещё был Нил с его дурацким «всегда да», которое Эндрю становилось слишком интересно попробовать на прочность. Нил всегда отвечал абсолютным энтузиазмом. И это бесило, бесило, бесило. Но вот в чем проблема…       Не замечая этого, Эндрю гораздо сильнее проверял на прочность самого себя, не желая останавливаться даже тогда, когда под кожей начинала течь сжигающая его самого лава.       Ещё сильнее раздражает то, что Нил словно чувствовал его лучше, чем Эндрю самого себя, и всегда останавливался, позволяя им обоим вязать передышку, а затем смотрел на Эндрю внимательно и вопросительно, пытаясь узнать, действительно ли Эндрю хочет зайти дальше или снова не замечает как сжигает себя. Эндрю так сильно его ненавидит…       Эти минусы сущая ерунда по сравнению с тем, что Эндрю чувствует себя почти живым, почти нормальным большую часть времени. Это редкое явление. В него хочется вцепиться руками и зубами и никогда не отпускать.       Эндрю устало трет глаза.       Он так сильно злится, что именно в этот период Би хочет выписать ему лекарства. Но чем больше он думает об этом, тем чаще он вспоминает её утешающие слова:       — Эндрю, мы найдем лекарство подходящее именно тебе. И оно не будет вгонять тебя в манию, как было тогда.       Хуже было лишь то, что последовало дальше:       — И я настаиваю на лекарствах не для того, чтобы сделать хуже, Эндрю. Ты же знаешь, я никогда тебе не наврежу. Я просто опасаюсь того, что твоя гипомания перейдёт в манию без всяких лекарств, как было в прошлом. Я буду честной, Эндрю, риск подобного в твоём случае очень высок.       Иногда Эндрю думает, что проще всего было бы уже наконец сдохнуть, а не качаться на этих качелях, никогда не зная, когда он с них окончательно слетит. Сейчас Эндрю очень хочет жить.

***

      Эндрю почти одобряет наличие экси в своей жизни, когда ему становится хуже. Игра позволяла чувствовать контроль хотя бы пару часов в день. Он точно знал где и когда окажется каждый из игроков на поле, каждый их шаг, каждое движение. Едва заметный порыв, только начало движения, скорее даже просто принятие решения человеком — Эндрю уже знал что он сделает в следующий момент. Он и мячи отбивал с такой лёгкостью только из-за этого. Он четко знал приемы каждого игрока.       И больше всего ему доставляло удовольствие отбивать мячи Кевина. Он был так занят высчитыванием идеального удара, который невозможно отбить или который невозможно просчитать. У Эндрю же была личная цель отбить каждый из них. И желательно прямо в шлем Дэя — это отдельный вид удовольствия, занимающий голову Эндрю целиком и не позволяющий мыслям роиться в хаосе.       Это ещё одна ступень контроля, который занимает его целиком во время тренировок. Он всегда стремиться не просто отбить мяч, а отбить его так, чтобы остальным игрокам было сложно его поймать или ловили они его своим телом.       Эндрю знал до миллиметра как повернуть клюшку в руке, чтобы точно попасть кому-нибудь в голову.       Но вот гудит свисток, оповещающий о конце тренировки, и руки Эндрю безвольно повисают вдоль тела, как будто он их снова отбил, но в этот раз всё не так. Энергия внутри бурлит, требуя двигаться, а мысли в голове несутся в безудержном потоке.       Он стоит и даже не видя, точно знает в каком порядке лисы выйдут с поля. Кто к кому подбежит похлопать по плечу. Что снова выскажет ему Кевин, подходящий и резко снимающий шлем. Как улыбнется Нил, тоже спешащий к нему.       Эндрю цепляется за эту иллюзию контроля, пока все не выйдут с поля и всё снова не погрязнет в хаосе.       Но мысли летят, летят, летят и всё никак не остановятся, голова гудит.       Лисы вышли с поля. Кевин что-то высказывает о том, что Эндрю снова посылал мячи ему в шлем. Нил молчит, только смотрит так, что хочется уточнить, не живёт ли он у Эндрю под кожей.       Внутри так много, что хочется бежать.       Обычно это была не его прерогатива.       Привычка бежать — это Нила.       И всё-таки, Эндрю мучительно хочется что-нибудь сделать, чтобы выплеснуть всё из себя, но он не шевелится.       — Кевин, свали, — толкает его в плечо Нил. Теперь Кевин высказывает ему за каждый недочёт во время тренировки. Нил толкает его сильнее и ещё отчётливее произносит: — Свали с поля.       Эндрю не видит этого, но Кевин внимательно смотрит на него, переглядывется с Нилом и кивает. Он уходит, оставляя Джостена самого разбираться с ситуацией, только напоследок сжимает его плечо, напоминая, что если понадобится — он рядом.       Эндрю слышит как за Дэем закрывается дверь.       Контроль потерян окончательно.       Эндрю стоит, все так же смотря перед собой в пустоту, пока его мысли бьются в голове, трескаются, ломаются, преобразуются во что-то новое. Эндрю скорее слышит, чем видит, как Нил садится на пол поля и явно никуда не собирается уходить, более того, он начинает что-то рассказывать, перед этим, правда, произнеся:       — Скажешь уйти или заткнуться, я это сделаю.       Эндрю ничего не говорит.       Они молчат наверное с минуту, затем Нил ухмыляется и начинает рассказывать кто сегодня на тренировке где облажался, а что сделал хорошо. Это не привычные претензии Кевина, Нил рассказывает воодушевленно и ехидно.       Эндрю не знает сколько проходит времени, но к тому моменту Нил уже перешёл на рассказ о том, что они проходят сейчас на математике. Наконец он отмирает, собирая достаточно физических сил, чтобы сдвинуться.       — Пошли, — хрипло говорит он, Нил подскакивает и также медленно идёт с ним раздевалку и душ, не переставая болтать.       Эндрю чувствует себя проржавевшим роботом, но он всё-таки двигается.       Когда они добираются до общежития, уже темнеет и Нилу наверняка скоро пора возвращаться обратно на ночную тренировку с Кевином. Сейчас Эндрю не знает. Контроль потерян. Эта мысль красной сигнальной лампочкой вспыхивает у него в голове. Но он ничего не может сделать.       Нил плюхается в кресло-грушу рядом с ним и какое-то время они лежат в тишине. Затем он поворачивает голову в его сторону и уточняет:       — Мне уйти?       Эндрю концентрируется из последних сил, чтобы произнести:       — Нет. Говори.       Эндрю не знает в какой момент что-то в его жизни пошло не так, но звук голоса Нила звучал как безопасность, поэтому Эндрю не стал напрягаться, чтобы на остатках силы воли контролировать окружающую обстановку, он позволил своему сознанию окончательно потеряться где-то внутри себя.

***

      Спустя неделю, а может больше, Эндрю не помнит, он наконец-то чувствует себя достаточно живым, чтобы шевелиться. Ему все ещё трудно. Хуже то, что мысли в голове слегка замолкают, но теперь на их место приходит мигрень.       Нил замечает, как Эндрю вполне осознанно моргает и шевелится в кровати, из которой не вылезал долгих десять дней. Он почти радуется, когда замечает, что все ещё что-то не так.       Эндрю морщится и устало прячет глаза за предплечьем. Не успевает он открыть рот, чтобы попросить Нила закрыть шторы, как тот уже сам это делает.       Он устало думает о том, как же сильно его ненавидит, опуская руку обратно на кровать.       — Попьешь? — Эндрю приоткрывает глаза, достаточно только для того, чтобы заметить перед собой кружку в знакомой руке со шрамами.       Он тянется к ней, мгновенно ощущая как висок простреливает ужасная боль, от которой перед глазами плывет и кажется, что даже сделать вдох больно. Он падает обратно на подушку, пережидая приступ.       Когда боль становится снова стабильной, он снова открывает глаза. Скользит взглядом по лицу Нила. Его сложно разглядеть в полумраке, но он хочет его наконец осознанно увидеть впервые за столько дней. Он знает, что Нил был рядом большую часть времени, но он не помнит этого. В памяти есть какие-то обрывки, где Нил помогает ему пить воду и протеиновые коктейли, следует рядом, когда Эндрю пару раз доползает до ванной и туалета. Кажется он помнит, что иногда ему помогал Аарон.       Эндрю привык помнить всё, но когда он слишком тонет в себе, это единственные моменты в жизни, которые он не помнит.       — Дай… воды.       Нил с готовностью снова подносит ему кружку с водой.       — Может дать тебе таблетку от мигрени?       Эндрю делает глубокий вдох, чтобы произнести:       — Поздно. Не поможет.       Нил вздыхает, и Эндрю хочется провести пальцем между его бровей, чтобы он не хмурился, а ещё по синякам под глазами. Он не помнит, чтобы у него были подобные с тех пор как он впервые приехал в Пальметто. Эндрю презирает то, что своим состоянием довёл Джостена до подобного и заставил нянчиться с собой, как с младенцем.       — И что делать? — тихо уточнил Нил. Эндрю улавливает не озвученное «я могу чем-нибудь помочь?». Он не может сказать, что Джостен помог уже более чем достаточно. Прежде он переживал подобные состояния в одиночестве и чувствовал себя гораздо хуже чем сейчас.       — Через пару часов меня вырвет и станет лучше.       Нил резко выдыхает: Эндрю его вообще не успокоил.       Эндрю прикрывает глаза, погружаясь в боль, не позволяющую ему больше думать, вытащившую его из эпизода куда раньше, чем бывало прежде. Правда раньше он и не позволял себе так рухнуть в беспамятство.       Прежде он заставлял себя двигаться, следить за Аароном и в случае необходимости вмешиваться. Теперь он совсем размяк. Он не должен был позволять себе подобное, даже если знал, что Нил обо всем позаботится. Он был не обязан с ним возиться.       Больше всего на свете Эндрю не терпит снова быть беспомощным.       С трудом, Эндрю снова открывает глаза и смотрит на Нила, почти готовый послать его куда подальше, лишь бы он больше не сидел рядом целыми днями, забывая о тренировках и собственном питании, но натыкается на усталый, внимательный взгляд. И что-то подсказывает Эндрю, что сейчас Нил не уйдет, только если Эндрю прогонит его навсегда — тогда да, но в любом другом случае…       Эндрю не знает, что за чувство испытывает из-за этого осознания, но это определенно что-то очень согревающее изнутри. Хотя и неимоверно раздражающее.

***

      Би слушает жалобы Аарона, изредка записывая что-то в блокнот. Эндрю почти не слушает. Он пытается решиться на то, о чем они разговаривали с Би на последних двух индивидуальных сеансах. Он не хочет. Но ещё больше он не хочет заставлять Нила возиться с собой. Он не хочет падать в состояние беспамятства, не хочет бессмысленно рисковать, не хочет не знать в каком состоянии он проснется завтра и какие беды свалятся на его подопечных из-за этого.       Наконец он кивает Би, давая сигнал того, что она может рассказать.       Решение почти вызывает тошноту.       — Аарон, — Бетси дожидается перерыва в монологе его близнеца, — на самом деле мы с Эндрю хотим поговорить с тобой кое о чем.       Аарон резко смотрит на Эндрю:       — Если Эндрю хочет поговорить со мной, то пусть говорит сам.       — Этот разговор лучше начать мне, — мягко возражает женщина и дожидается, пока недовольный взгляд Аарона вернётся к ней.       — И?       — Ты знаешь диагноз Эндрю?       Вот теперь Аарон напрягается, бросает нервный взгляд на близнеца, затем смотрит снова на неё.       — Нет. Это конфиденциальная информация, а сам Эндрю мне никогда ничего не говорил, — у Эндрю чешутся шрамы, когда он слышит с какой горечью это произносит Аарон.       — У Эндрю биполярное аффективное расстройство. Ты знаешь, что это такое?       Аарона резко оглядывается на брата и оценивающе его рассматривает.       — Я знаю немного. Но это похоже на Эндрю. У него нет маний.       — У Эндрю бывает гипомания, это немного другое. В целом, я расскажу тебе более подробно как выражаются разные фазы у Эндрю, но мы начали этот разговор в основном из-за того, что Эндрю необходимо начать принимать лекарства.       Взгляд Аарона становится острее. И он огрызается на женщину, хотя взгляда от брата не отводит. Эндрю отвечает ему таким же упрямым взглядом.       — Вы снова хотите посадить его те таблетки? Снова сделаете из него психованного?!       — Ни в коем случае, Аарон. Те таблетки назначала не я и ничего не могла поделать с тем, как они влияли на Эндрю. — Она помолчала. — Если тебе будет спокойно, я писала жалобы во все инстанции с требованием о более тщательном изучении того препарата при назначении людям с БАР. Сейчас их запретили.       — Прекрасно, — резко фыркает Аарон. — А раньше этого сделать нельзя было?       — К сожалению, не получилось, — Аарону очень хочется на неё наорать, но он слышит искреннюю боль в ее голосе. Он выдыхает, хотя разжать челюсти и не получается.       — Ладно, хорошо, я понял. Вы собираетесь начать подбор подходящего лекарства.       — Именно. И нам с Эндрю будет нужна твоя помощь.       — Что? — Аарон переводят потерянный взгляд с брата на психолога.       — С течением времени мы подберём Эндрю как минимум два подходящих средства для разных фаз, гипомании и депрессии. Нам всем нужно будет приложить усилия, чтобы отслеживать когда фазы сменяются другой, особенно когда у Эндрю будут смешанные состояния. Здесь кроется самое тяжёлое. Для таких периодов очень тяжело подобрать лекарства, а те, которые предназначаются для приема во время гипомании или депрессии чаще всего не подходят и даже наоборот могут усугубить ситуацию.       Би опирается локтями на стол, нервно переплетает пальцы рук и опирается на них подбородком. Она старается говорить об этом без эмоции и максимально понятно для Аарона.       — Обычно вовлечение третьих лиц не практикуется. Но мы с Эндрю пришли к выводу, что твоя помощь не помешает. Иногда со стороны виднее, сам Эндрю может не сразу заметить, что его состояние изменилось, насколько бы Эндрю не был ответственным, — она тепло улыбнулась парню, который сильнее сжал в пальцах кружку с остывающим какао. Он сделал глоток, проглатывая горечь и нежелание втягивать в это Аарона.       — Только меня? — бросает парень острый взгляд на Эндрю.       — Думаю, Нил тоже не останется в стороне, — мягко говорит Би. И у Эндрю что-то сжимается внутри от ее немного лукавого взгляда на на себя. — Но это выбор Эндрю, он расскажет ему обо всем, если захочет.       — Но пока что Джостен не посвящен?       Эндрю наконец снова встречает взгляд близнеца.       — Нет.       Аарон чувствует себя потерянно. Он и рад, что брат решил ему так довериться, это действительно было редкое явление, но и не может не думать о том, насколько тяжёлый путь им теперь предстоит. Подбор лекарств — дело тяжёлое и крайне муторное, он до сих пор помнит адаптацию Эндрю к предыдущему лекарству, которое он вообще лучше бы не помнил. И это при том, что Эндрю максимально скрывал свое состояние от них с Ники. И теперь Аарон ощущает громадную ответственность перед Эндрю. Но он солжет, если скажет, что желание помочь не побеждает.       — Хорошо. А теперь расскажи обо всех симптомах, а за тем о том препарате, который мы будем пробовать первым.       Эндрю хочется разбить голову. Сначала себе, а затем брату. Он ненавидит, что они пришли сюда, что кто-то берёт за него ответственность, а сам он будет зависеть от каких-то дурацких таблеток и находится под постоянным наблюдением. Увы, ещё больше он ненавидит то, что он может потерять контроль куда сильнее, если не доверится сейчас Би, Аарону и Нилу.       Уже выйдя из здания и подходя к машине, Эндрю ловит Аарона за рукав, останавливая.       — Расскажи всё Нилу.       — Я? — кривится парень.       — Да. Ты будущий врач, ты объяснишь лучше.       — Ну да, конечно, — он фыркает. — Почему не сам? Мог бы бросить перед ним справочник по БАР и упаковку лекарств, и пусть он сам разбирается что к чему, как ты любишь это делать, — закатил глаза Аарон, садясь в машину.       Затем он ухмыляется и смотрит на близнеца:       — Или проблема как раз в том, что ты не хочешь заставлять его гадать? О боже, Эндрю, ты… — Эндрю врубает музыку на полную, не давая ему закончить предложение.       И всё-таки пока они едут, он видит боковым зрением насмешливую ухмылку близнеца.       Уже когда они подъезжают к общежитию и Аарон выходит из машины, он говорит, перед тем как захлопнуть дверь:       — Я поговорю с ним.       Эндрю сильнее сжимает руль и смотрит ему вслед. Ему требуется несколько долгих минут, чтобы в одиночестве смириться с тем, какой крутой поворот снова принимает его жизнь, где Аарон и Нил будут ещё больше вмешиваться, а он снова окажется на таблетках без малейшего понятия, как они будут на него действовать.       Как бы он не хотел этого признавать, но он знает, что Би, Нил и Аарон последние кто причинят ему вред и проследят, чтобы все проходило максимально нормально. Но смириться с этим Эндрю все также трудно, как и раньше. Он привык контролировать и заботиться о своих людях. Никогда в этой жизни не должно было возникнуть ситуации, когда они поменяются ролями. К сожалению, его расстройство это не то, что можно контролировать, и вот они оказались здесь.       Эндрю выходят из машины и идёт на крышу, точно зная, что через какое-то время к нему присоединится Нил, на которого вывалят новую информацию.       Эндрю не хочет смиряться с этим, но он знает, что так правильно.Так что он садится на край крыши, закуривает сигарету и ждёт.

***

Сейчас максимально странное заявление: начав работать над заявкой, я собиралась расписать жизнь Эндрю более полно, показывая как симптомы менялись в разные периоды его жизни и как на них накладывается ПТСР. Но я слишком увлекалась и получилось откровенно много и если продолжить, то получится фф размера миди.

Дальше я вставлю то, что я написала, чтобы все написанное не пропало зря, так что читайте на своё усмотрение и помните, что это не законченная работа, которая вряд ли будет закончена 😔

И будьте осторожны, это кусочки жизни совсем маленького Эндрю ❤️

***

      У Эндрю всегда были проблемы с эмоциями, сколько он себя помнит, они никогда не работали как надо.       В конце концов, кого ещё могли начать называть нестабильным лет с трёх?       А он ничего не мог с собой поделать, вспыхивая как спичка, резко и ярко, от любого внимания в свою сторону. Всё было не так уж и плохо, когда это внимание было дружелюбным, тогда он вспыхивал чаще всего всё-таки не с агрессией, а начинал болтать без умолку обо всех удивительных фактах, которые он узнал. Людей, готовых его слушать всегда было катастрофически мало. И ему пришлось найти другой способ справляться с бурлящими эмоциями.       Иногда Эндрю кажется, что драться он научился примерно тогда же, когда и ходить, но не потому что хотел, а потому что просто не мог иначе. Все они, дети приюта, не могли иначе. А у него ещё и внутри всегда было слишком много, он старался сдерживаться, быть нормальным, быть как все (эту концепцию он усвоил тоже очень рано), но у него никогда не получалось.       В начале Эндрю ещё пытался, он пытался общаться с детьми, пытался играть с игрушками в чьей-то компании, но только пугал детей, когда начинал увлекаться и быстро, почти задыхаясь от желания рассказать побольше, говорил, придумывая истории для их немногочисленных игрушек.       Дети перестали с ним общаться. Он научился играть один. Но конечно остальным не нравилось, что он один играет с игрушками, так что дети начали нападать целенаправленно на него. Зря. Если до этого он просто играл или болтал, то теперь он бил в ответ.       Стоило кому-то из ребят начать над ним посмеиваться, и маленький Эндрю даже не помнил как, а уже бил обидчика по лицу. Его демонстративно задевали плечом, проходя мимо — и в ответ тот получал удар под дых, а Эндрю потом недоуменно смотрел на кулак, не помня даже как ударил.       У него была любимая игрушка: сшитый кем-то из воспитательниц заяц. Все знали, что это игрушка Эндрю. И естественно именно заяц стал главной целью, чтобы достать Эндрю. Однажды ему оторвали голову, когда они перетягивали между собой зайца.       Это был первый случай, когда Эндрю абсолютно не помнил что было дальше, он очнулся где-то в кабинете приютского психолога, чувствуя себя таким пустым, как никогда прежде. Он безразлично смотрел на женщину перед собой, слышал её, но словно не понимал, хотя точнее ему было абсолютно всё равно, что она ему скажет.       Он видел, как она раздражается всё сильнее из-за его молчания и отсутствия какой-либо реакции.       — Эндрю, ты что совсем не понимаешь, что разбил лицо Джареду? Его пришлось увезти в больницу! Тебе не стыдно?!       Эндрю было плевать.       Кажется, именно тогда окружающие задумались о том, не социопат ли он.       А он сам впервые узнал, что в нем не всегда бурлят эмоции, требующие много говорить или кого-то ударить, в нем ещё живёт и тотальная пустота.       В тот день он вернулся в комнату мальчиков его возраста, ловя на себе настороженные и испуганные взгляды ещё чаще, чем раньше, все в том же состоянии.       Он ощущал себя так, словно отрастил на всем теле, да и изнутри пожалуй, броню из толстого слоя льда. Он сел на свою кровать, обнял колени и просидел так часов восемь без движения, даже когда остальные мальчики легли спать, а в комнате погас свет и в ночи утихли тихие шепотки, он так и не сдвинулся с места. На самом деле Эндрю привык так проводить ночи. Он не понимал как остальные дети так много спят. Будь его воля, он бы не спал вообще, но его организму всё-таки требовалось часа три-четыре в сутки на сон. Но как остальные спали до восьми часов — выше его понимания.       А ещё, будь его воля, он бы предпочёл пойти побегать по лестнице вверх и вниз, вместо того, чтобы бездарно тратить столько часов на то, чтобы просто валяться в кровати. Энергия требовала выхода, но не могла найти физического воплощения в приюте, так что Эндрю развлекался тем, что наизусть повторял прочитанные книги и учебники, благо его удивительная память позволяла подобное.       Когда его впервые взяли в семью, в Эндрю кажется взорвался настоящий вулкан. Он не мог заткнуться. Он говорил, говорил, говорил. Он не мог спать вообще. Ему нужно было что-то делать, двигаться, читать, и да, говорить обо всем на свете.       Сначала молодая семья ещё пыталась как-то обуздать его, поддерживала любопытство, даря книги и включая National Geografic на телевизоре, чтобы потом за ужином слушать его пересказы. Но они слишком быстро устали от подобного и вернули Эндрю со словами «его слишком много».       Во второй семье уже жили несколько таких же детей, как и он из приютов. Их всего было восемь, и трое из них отлично знали Эндрю, и им не составило труда быстро настроить остальных против него, даже если Эндрю изо всех сил старался больше не быть «слишком». Конфликт был неизбежен.       И, конечно, когда следы их драк скрыть уже было просто невозможно, никто не поверил, что первым начал не Эндрю, каждый ребенок, разукрашенный кто фингалом, кто сломанным носом, а кто и просто синяками и царапинами от ногтей, в один голос заявляли «Это Эндрю всё начал».       И не то, чтобы они были не правы.       Он не понимая зачем, начал нарываться на драку, когда понял, что быть «не слишком» в этой семье у него уже точно не получится. И он говорил ужасные, обидные вещи каждому ребенку, подкалывал их как мог, пока они не срывались и не начинали драку.       Он ощущал себя странно довольным в такие моменты.       Перед возвращением в приют Эндрю получил свое первое сотрясение мозга, когда фостерный отец, уставший от жалоб остальных детей, вломил ему так, что Эндрю от удара отлетел на метр и до кучи ударился головой об стену.       В тот раз его вернули как «буйного».       Правда в приют он вернулся совсем без эмоций, снова утонувшим в пустоте, которая продлилась несколько долгих месяцев.       В третий раз его пожалела сердобольная женщина, которой стало очень жаль мальчика с пустыми глазами, казавшимся самым печальным из всех детей приюта. Её предупреждали, что он сложный, что он опасный и вспыльчивый, что он не ладит с другими. Той женщине был все равно, ей казалось, что она совсем справится. Возможно, с буйным поведением Эндрю она и могла справиться, а вот победить абсолютную апатию, нежелание есть, отсутствие сна, бесконечное залипание в одну точку — нет.       Она вернула его в приют, рыжая и извиняясь перед воспитателями и Эндрю попеременно, потому что он оказался слишком «сложный».       В тот момент, как он оказывается в комнате мальчиков, пустота почему-то исчезает и накатывает такая злость, что он не находит ничего лучше, чем начать бить стену возле своей кровати.       Из четвертой семьи Эндрю вернулся уже другим. Он давно знает, что он странный, но никогда прежде Эндрю не ощущал себя таким… сломанным.       Его заводят в приют, отводят в кабинет директора, который встречает его усталым взглядом. Эндрю напряжён так, что у него болит голова. Он должен видеть каждое движение каждого человека в этой комнате. Должен. У него получается, что вызывает даже лёгкую гордость за себя. Он научился.       Он видит как женщина перед ним справа, чтобы не закрывать детектору обзор на него, переступает с ноги на ногу. Но это безопасно. А вот когда она ведёт рукой в сторону Эндрю, он напрягается как перед прыжком. Когда рука мелькает почти перед лицом, Эндрю с трудом сдерживается чтобы не вцепиться в нее зубами, но он моргает перед рывком, а её рука уже отстранилась.       Безопасно.       Не безопасно то, что пока она говорит, а директор смотрит на нее, выслушивая жалобы на него апатию и редкую агрессию, мужчина позади тоже переступает с ноги на ногу. У Эндрю волоски на затылке встают дыбом, и он знает что за этим последует даже не видя мужчину.       Пальцы медленно, без капли страха быть замеченными, проводят по спине Эндрю. Он каменеет от этого прикосновения. И ему очень-очень жаль, что тело подводит, и он почему-то не реагирует на ублюдка как обычно: не оборачивается и не бьёт со всей силы. В ушах стоит гул крови, сквозь который он все равно слышит довольный голос, произнесший ему буквально час назад «Если ты попросишь, Эндрю, я уговорю Жанетт оставить тебя у нас ещё на время. Ну же, ты же знаешь, что тебе нужно сказать». Поцелуй в макушку, в любой другой ситуации казался бы невинным проявлением заботы, но Эндрю знал лучше.       Эндрю знает чего он хочет. А ещё знает, что никогда в жизни больше ничего не попросит у взрослого, потому что все они лживые мрази. Так что теперь он стоит в кабинете директора приюта, замороженный чужими прикосновениями, мечтающий о том моменте, когда эта проклятая семья наконец оставит его здесь и исчезнет из его жизни навсегда.       Теперь Эндрю часто лежал на кровати без сна, разглядывая трещинки на потолке. Обычно он не обращал внимания на остальных мальчишек вваливающихся в комнату, хотя и точно знал, что сначала в комнату вошёл Луи, потом Джек, затем вместе протиснулись Кевин и Джон, и замыкал гурьбу Стив, но в этот раз что-то идёт не так. Точнее, последний из мальчиков с громким стуком закрывает дверь в спальню, от чего Эндрю непроизвольно садится в постели. Он смотрит на дверь, чувствуя как сердце колотиться так сильно, что кажется его сейчас стошнит.       Пару мальчиков поблизости отшатываются от него, а один матерится:       — Блять, Доу, ты теперь ещё и Дракулу изображаешь что-ли? Совсем ебнулся, да?       Эндрю не слышит. Он смотрит на дверь, краем сознания оценивая обстановку в комнате. Но его здесь нет. Это не за ним захлопнулась дверь. Эндрю в безопасности, ну, насколько он может быть в безопасности в приюте.       Он падает обратно на кровать, пока мальчишки между собой обсуждают «этого сумасшедшего придурка Доу».       Все уже спят. Эндрю может это определить по дыханию каждого мальчика. Давно научился. Он как обычно не спит. Слушает. Через несколько часов слышит как одна из воспитательниц делает обход. По шагам он узнает Терезу. Она слегка прихрамывать на правую ногу.       Эндрю всё лежит и пялится в потолок. Внутри у него знакомый вулкан, всего так много, но сил шевелиться нет никаких. Он знает, что ему бы сейчас выйти из комнаты, походить, а ещё лучше побегать, на худой конец подраться. Всё лучше, чем лежать и тонуть в пустоте и крике мыслей. Но он не мог.       И все же он встаёт и пытается протиснуться в двери, когда случается то, что он не проконтролировал, слишком уйдя в мысли: в проеме кроватей свисала рука спящего Джека, которую Эндрю не заметил. Чужая ладонь встречается с его голой коленкой, Эндрю словно прошибает молния, настолько ужас от прикосновения силен, он отшатывается, едва не упав на свою кровать. Джек от прикосновения просыпается, хлопает засыпанным глазами на Эндрю:       — Ты чего?       — Не трогай.       — Я не…       — Не трогай меня! — рявкает Эндрю и бросается к двери из спальни. Дёргает ручку: заперто, как и всегда.       Он не слышит как просыпаются остальные мальчики, он вообще ничего не слышит кроме шума в ушах, ощущая горячее прикосновение на коленке. Снова.       Он молотит по двери кулаками, не замечая как они начинают отдавать болью. Он бьётся о дверь так, словно его заперли в клетке со львом и его вот-вот сожрут.       Наконец воспитательница Тереза прибегает на шум, отпирает дверь, из-за которой тут же вываливается Эндрю. А затем он бежит. Куда — он и сам не знает. Его загоняют в угол где-то на лестнице и вкалывают успокоительное.       Следующее, что он помнит — это то, как он приходит в себя в медпункте. Он не слушает медсестру, а затем воспитателя. Вообще не обращает ни на кого внимание, думая лишь о том, что впредь он обязан ещё лучше контролировать окружающую обстановку.