Девочка, которая умерла дважды

POV Дракен Холодный металл стола, на котором лежит её тело. Белая простынь, аккуратно заправленная под подбородок, будто кто-то всё ещё надеется, что она просто спит. Свет над ней мёртв и яростен, как насмешка. А её ресницы… те самые, что я когда-то считал, медленно, по одной, под утренним солнцем, пока она рассказывала что-то, что я уже не помню — теперь лежат безжизненно, без намёка на дыхание или же какое-то «ещё». — Эмма... — голос ломается, срывается, падает куда-то в грудную клетку. — Нет... Я не должен был видеть её такой. Ни в одном из вариантов будущего, ни в одном из кошмаров или возможных «если». Но она лежит передо мной — тишина и смерть, в которую отказываюсь верить. Хватаюсь за край стола, сжимаю его до боли в костяшках. И вдруг — ломаюсь. Весь этот лёд внутри рушится с треском, срываюсь. Кулак с грохотом обрушивается на стену. Один. Второй. Ещё. — Почему? — хрипло. — Почему ты не уберёг её? Это уже обращение к самому себе. Или к кому-то всевышнему. Или к тому, кто стоит позади, и чьё молчание кажется преступлением. — Майки, — разворачиваюсь, не давая себе права на паузу. — А ты где был? Не собираюсь дожидаться ответа, а тот и не спешил его давать. Кулак летит в челюсть моего самого близкого друга, пресекая любые слова. Майки падает, и я понимаю, что не чувствую вины. Собственно, вообще ничего, кроме удушающей боли. — Ты должен был быть рядом. Ты должен был… — голос срывается. — Это же была Эмма... И тогда, впервые за всё это время, позволяю себе рухнуть на колени. На кафельный пол, холодный, как её кожа. Шепчу имя любимой девушки, снова и снова, будто смогу вымолить её обратно. ... Я просыпаюсь в холодном поту. Тяжело дышу, хватая ртом воздух, будто тонул. Я жив. Чёрт возьми, а она? Сон. Это был только сон. Закрываю лицо руками, провожу ладонями по глазам. Пульс стучит в висках. Фантомная боль в костяшках пальцев настолько реальна, что сбивает с толку. Тянусь за телефоном. Время — 09:26. Дрожащими руками хватаю скинутую рядом толстовку и встаю. Тело ломит — не от усталости, от бессилия. От этого затянувшегося между нами "почти". Почти прикосновение. Почти признание. Почти слова. Нужно срочно её увидеть, доказать себе, то была не реальность. Предлог?.. Можно сказать, что Майки ждал её на собрании. Эта девчонка постоянно что-то забывает, поэтому лишних вопросов можно избежать. Стучусь в дверь. Раз, другой. Тишина. Никакого ответа. Поворачиваю ручку — не заперто. Шаг за шагом проникаю внутрь. Помещение встречает меня запахом, от которого сжимается сердце — ваниль, старые страницы и что-то её личное, что невозможно назвать. Неприлично без разрешения входить в комнату девушки, но я давно не следовал никаким правилам этикета. Хотя, возможно, разве что с ней. Нахожу её в своей кровати, беззащитно лежащей на спине и накрытой одеялом. — Эмма? — Эмма, очнись уже, — зову уже громче, подхожу ближе. — Ты что, забастовку устроила? Она не двигается. Не припоминаю, чтобы она когда-либо до сих пор спала в это время. Я чувствую, как по спине пробегает холод. Словно кто-то снова выдернул меня из настоящего и швырнул туда— в морг, белую простыню и тишину без ответа. Наконец, её глаза распахиваются. — Кен…? — А кто ещё, по-твоему? Ты не пришла на собрание. Я пошёл искать тебя. Майки бы взбесился, если бы заметил. Она смотрит на меня, будто видит призрака. И я понимаю — именно так себя и чувствую. Как будто не я стою перед ней, а тень. Или… не она здесь вовсе. — Ты… ты в порядке? — спросила она. Сжимаю пальцы в кулак. Не от злости. Просто иначе разлетелось бы всё — слова, мысли, я сам. — Глупый вопрос. Ты сама в зеркало на себя смотрела? — Прости. Мне снился сон, — выдохнула она. Только пробудившийся голос — хриплый, едва живой. — Что тебе снилось? — Я видела свою смерть. Прямо. Без предисловий. Так говорят те, кто был там. Или те, кто сломан этим там. Я не ответил. Потому что всё, что хотел сказать, умерло где-то в груди. Сон не может быть таким реальным. В этот день она не вышла из комнаты. Сказала, что болеет. Не стал спорить и навязываться. Но всё равно несколько раз возвращался под разными предлогами. «Тебе что-то нужно?» — «Проверяю». А на деле — просто не мог уйти. Не мог оставить одну. Не после такого. Позже, уже вечером, сидел на полу в её кухне, прислонившись к стене. Курил. Дым щипал глаза. От усталости или от него — неважно. — Ты ведь не веришь мне, да? — сказала она. Я втянул дым. Медленно. Как будто в нём был ответ. — Ты думаешь, что я просто сошла с ума. — Я думаю, ты что-то видела, — осторожно, будто шагал по стеклу. — И это оставило на тебе след. Эмма, ты не ребёнок, тебя после каждого кошмара нужно полелеять? — Я умерла, Кен. Ты там был. Я видела себя со стороны. Майки, Такемичи, Хината. Я была мертва. Беспомощно потёр глаза. В памяти всплыло — всё. Ровно как она сказала. Только теперь — из её уст, и это страшнее. Без резких движений поднялся, чтобы не встревожить её, сидеть было невозможно. Каждая мышца звенела от напряжения, как струна. — Надо поесть. Ты выглядишь так, будто тебя и вправду вытащили с того света. — Не хочется, — прошептала она. — Не спрашивал, — буркнул я, открывая холодильник. Лапша — не бог весть что, но хоть что-то. — Ты же сама говорила когда-то, что горячая еда помогает вернуть вкус к жизни. Значит, будем возвращать. Скидываю лапшу в сковородку и начинаю готовить подобие ужина. — Помнишь тот день, когда я вытащил тебя с домашнего ареста и мы поехали смотреть на фейерверки? Всю ночь мерзли на мосту, а ты упрямо не хотела уходить, пока не увидишь последний залп. — Помню. — Вот и отлично. Значит, память работает. Уже повод для радости. Тогда ты нацепила тот нелепый ободок с ушками. Ещё говорила, что он приносит удачу. — А ты его выбросил. — Потому что он был розовый и блестел. И я ещё тогда сказал: «Если кто-нибудь увидит меня рядом с тобой в этом, мне конец». Подал ей миску с ужином, а сам сел напротив. Схватил палочки и начал механически есть, как будто чем-то занятые руки спасали от потока мыслей. И в какой-то момент стало страшно. Потому что я сидел рядом — и чувствовал, будто её здесь нет. Не физически — глубже. Словно что-то не отпустило её из того сна. Из той реальности, которую она называла смертью. В конце концов поддался эмоциям, подошёл и положил руку ей на голову. Как раньше. Как тогда, когда казалось, что всё можно было исправить этим прикосновением или шуткой. Она не отстранилась. — Не заставляй волноваться за тебя, — шёпотом, чуть слышно. — Раньше, если что-то болело — ты говорила. Кричала. Смеялась через боль. А сейчас смотришь, как будто уже где-то не здесь. Она коснулась висков, словно хотела прогнать всё сказанное. Но я не отступал. — Поешь, Эмма, — снова, мягче. — Пожалуйста. Мы ели молча и не спеша, говорить больше никому не хотелось. Я убрал за нами, встал у раковины, собираясь помыть посуду, но так и замер, опершись на неё руками. Всё внутри было натянуто, как трос. Если сдвинусь — сорвусь. — Эмма, — выдохнул. — Я не могу защитить тебя от того, чего не понимаю. Не могу драться с тем, чего не вижу. — Это не твоя работа — меня спасать, — спокойно, как будто говорила о ком-то другом. Я обернулся и посмотрел в свои любимые глаза. — Это моя работа. С того самого дня, как ты впервые пошла за мной, как поверила. Это ты не понимаешь. Сделал шаг ближе. Не вплотную, но насколько мог себе позволить. — Посиди со мной ещё немного, - попросила она, опустив взгляд. Не стал говорить «да», просто сел рядом. И, казалось, обоим сейчас этого было достаточно. В этой тишине было всё. То, чего я никогда не скажу. И то, что она, возможно, уже знала. Спустя время она начала клевать носом, и я отправил её спать. Плотно запер за собой дверь и вышел на пустую и тихую улицу, глубоко вдохнул ночной влажный воздух. Улица встретила меня влажной прохладой, пахнущей пылью, листьями и чем-то необъяснимо грустным. Я втянул воздух — резко, глубоко, будто мог выдохнуть всё, что не умещалось в груди. И понял: утром было легче. Утром я просто проснулся с дрожью в руках и спутанными мыслями, свалив всё на дурной сон. Испугался, как ребёнок, забывший, что уже вырос. Но теперь… Теперь я знал, что мы оба видели одно и то же. Я провёл ладонью по лицу, с силой надавил пальцами на глаза, хотел таким образом выжечь остатки сна. Но он не уходил. Застрял где-то под рёбрами. Эмма — здесь. Живая. Тепло от её тела всё ещё пульсирует на моём плече. И я сожгу небо, если оно решит, что может отнять её у меня. Если это был сон о прошлом — пусть будет. Слава богам, мы проснулись. Если это был сон о будущем — я уничтожу его. Разобью в щепки, сгорю сам, но не позволю ему сбыться. Я сунул руки в карманы и побрёл в сторону дома, хотя еле чувствовал свои ноги. Улицы казались чужими — как будто я ещё не до конца вернулся. Как будто всё ещё не проснулся. В голове мелькали её глаза — такие живые сегодня… и такие мёртвые там. Два лица. Одна Эмма. И всё, чего мне хотелось в этот миг — держать её за руку, просто так, молча, чтобы убедиться: она — здесь, настоящая. Чтобы убедиться, что я не опоздал.