Девочка, которая умерла дважды

«Ты помнишь тот вечер, когда мы прятались от дождя под железным навесом у старой мастерской? Ты сказал, что это небо злится, потому что мы смеёмся слишком громко. Я тогда поверила. Ты был весь в каплях, как полевой цветок в росинках, мокрые волосы прилипли ко лбу, и всё равно ты казался огнём — живым, упрямым, настоящим. Я дрожала от холода, а ты снял свою куртку и накинул на меня — растянутая, пропахшая бензином, она тогда показалась мне доспехом. С тех пор всякий раз, когда начинается дождь, я вспоминаю, как пахнут твои ладони — кожей, весной и домом.» — Доброе утро! — я появилась на школьном крыльце, словно не ночь была за моей спиной, а целое лето, наполненное солнцем и ветром. — Такемичи, ты свободен? Он растерянно поднял глаза от экрана. — А?.. Эмма? Ну, вроде... да... — Пошли прогуляемся. Отказы не принимаются, трусишка, — улыбнулась ему дерзко, по-прежнему. И только по чуть-чуть сжатым пальцам видно было, как тщательно приходится прятать то, что всё утро стояло у горла. Мы шли, никуда не спеша и в основном молчали. Прошлись по знакомым улицам, под старыми деревьями, мимо витрин, отражающих двух подростков, которые будто случайно оказались в этой реальности. Но потом, когда проходили мимо реки, я вдруг произнесла слишком тихо: — А если кто-то... вдруг оказался там, где не должен был быть? Не по своей воле. Ты бы… понял? — наконец осмелилась завести разговор и сделала вид, будто просто смотрю на воду. Река текла спокойно, будто устала нести чужие истории. Где-то в стороне кричали чайки. На мосту прозвенел велосипед. Всё было так обыденно — и оттого невыносимо. Такемичи замер. Видимо, мой голос прозвучал слишком буднично, чтобы быть правдой. Он был уже не тем мальчиком, каким казался на первый взгляд. За его плечами было больше, чем могли бы представить те, кто до сих пор звал его трусом. Он медлил. Слова складывались слишком долго. А потом вдруг, будто нарочно, сказал не то, что я ожидала: — Иногда, Эмма… человек оказывается не там, где его место, чтобы понять, где ему действительно нужно быть. Медленно повернулась к нему, и посмотрела взглядом, в котором не было ни тени раздражения. Только вежливое молчание, в котором просилась истина. — А если он... не может вернуться обратно? Такемичи отвёл глаза. У него был этот взгляд — полный слишком многих жизней. Он будто видел меня насквозь. Как и тогда, когда я впервые заметила, что он знает слишком много. Не потому что ему кто-то рассказал, а потому что он прожил. — Тогда, возможно, это не ошибка, — произнёс он, и в голосе была усталость. — А второй шанс. А почему ты спрашиваешь? — А ты… — запнулась, прикусив губу. — Ты когда-нибудь видел… чужую смерть? Он долго не отвечал. Настолько долго, что начала думать — не скажет вовсе. Но потом… — Видел. Голос — с хрипотцой, и пальцы дрожат. Он говорит, будто срывается по склону, по которому сам не хочет спускаться. — И свою тоже. Резко, но не слышно, втянула воздух. Как будто это признание что-то разом прорвало во мне — как первую волну весеннего паводка. Сутки назад я бы посмотрела на него как на умалишённого и покрутила у виска. Но сейчас смеяться ни капли не хотелось. — А если мне снится, что я умерла? Что меня оплакивали? Несли в белом, а я чувствовала… чувствовала, как исчезаю? Такемичи посмотрел мне в глаза. Его лицо выражало вопросы, но также и понимание, губы чуть дрогнули и он слегка улыбнулся мне. — Тогда проснись. И добавил уже тише, почти шёпотом: — Пока можешь. Какое-то время мы стояли молча, пока мимо не прошла старушка с рыжим пёсиком и не нарушила нашу иллюзию другого времени. Я снова взглянула на реку. И мне показалось, что течение пошло вспять. Солнце будто заело где-то над крышей торгового центра — не двигалось, не грело, просто висело в блеклом небе, как лампочка, заброшенная в чужую комнату. Куда-то шла, не думая, зачем и куда. Пыльные камешки пинались моими белыми кроссовками, и я всё время оборачивалась — не из страха, не в поиске преследователя. А словно чувствовала: потеряла что-то важное, но не заметила, когда именно. После целого дня проголодалась и купила сладкую булочку с маленьким пакетом молока. Старый автомат у школы зажевал сдачу, и это почему-то окончательно выбило из колеи. "Какой мир забирает у тебя жизнь, а потом ещё и сдачу?" — подумалось с горечью. Завернула в сквер, где когда-то после занятий все бегали за мороженым. С тех пор многое изменилось. Теперь здесь стояла облезлая детская площадка, качели на неё скрипели даже в безветрие. Я присела на скамейку, откусила кусочек от своего перекуса, и только тогда заметила мальчика, играющегося в песочнице. Пару минут смотрела, как он зачерпывает песок, аккуратно пересыпает в пластиковый стаканчик, потом переворачивает, чтобы получилась башня. Та тут же разваливается, и он начинает снова. Ни злости, ни капризов — только молчаливая настойчивость. Я отхлебнула своё любимое клубничное молоко. Оно было тёплым и чуть приторным, то что нужно, чтобы порадовать себя. — Эй, — решила завязать с маленьким человеком разговор, не слишком громко. — Не замёрз? Мальчик обернулся. Глаза у него были тёмные, глубокие, как лужи после грозы. Не детские совсем, как будто он уже видел слишком много дождей. Он пожал плечами. — А ты? Вопрос вызвал у меня усмешку. — Я всегда мёрзну. Больше люблю тепло. Он кивнул, будто это что-то важное, что нужно запомнить. — Меня зовут Эмма, — представилась ему, подвигаясь ближе. — А тебя? — Хару. Он замялся, а потом добавил, чуть тише: — Я тут жду. Скоро папа придёт с работы. А мама тоже допоздна. Он совсем не смотрел на меня, говорил в песок. — А друзья… они не захотели играть со мной. У них сегодня мультики. — Мультики лучше, чем песочница? Он пожал плечами. — Не знаю. Я уже все их пересмотрел. И снова замолчал, продолжая заниматься своим увлекательным делом. — Ты часто тут играешь? — я спросила, надеясь разговорить его. — Иногда. Когда не очень скучно, — Хару провёл пальцем по песку, чертя петлю, потом ещё одну, нарисовал узор, похожий на бесконечность. — Мне здесь нравится. Тут не шумно. Я смотрела, как он продолжает рисовать палкой закорючки, и ощущение чего-то невысказанного повисло между нами. Тонкой, почти невесомой нитью. Такой, которую можно не заметить — но если потянуть, вдруг распустится всё. Мимо прошёл мужчина с покупками в авоське, в другой руке держал девочку в розовой панамке. И меня посетило ощущение, как внутри кольнуло: странное, знакомое чувство, будто что-то упущено — навсегда. — Хару, а сколько тебе лет? — Семь, — отозвался он, не отрывая взгляда от песка. — А тебе? Я тихонько рассмеялась, не нарушая атмосферу. — Уже нельзя считать. Можно сказать, старухой буду по сравнению с тобой. Он впервые улыбнулся — не широко, а уголком губ, как делают взрослые, когда что-то прячут за этой улыбкой. — Не такая уж ты и старая. Тишина сгустилась. Ветер шевельнул ветки. Где-то тренькнула карусель. И вдруг я поймала себя на том, что хочу остаться здесь. Просто сидеть вместе с этим странным ребёнком, который говорит как взрослый, играет как забывшийся, и смотрит… как будто видит больше, чем положено. — Хару, а хочешь булочку? — я спросила и протянула ему. — С вишней. Он обернулся, и в этот момент меня кольнуло в груди. Что-то в его взгляде, в этих ресницах, в повороте головы… — Спасибо, — сказал он. — Но я не ем вишню. У меня от неё во рту щиплет. "Щиплет..." Я точно слышала это раньше — когда-то давно, в какой-то момент своей жизни. — Это странно, — наигранно огорчённо бросила я, кладя недоеденную булочку обратно в пакет. — Многим она нравится. — А мне нет, — твёрдо ответил Хару и снова уставился в песок, как будто только он говорил с ним по-настоящему. Так мы просидели ещё немного. Мимо проехал велосипедист. Где-то вдалеке залаяла собака. Солнце застыло в своём неестественном полуденном положении, и я вдруг поняла, что не знаю, сколько прошло времени. — Папа скоро придёт, — сказал Хару вдруг, будто это было частью нашей беседы. — Он много работает, но всегда приходит вовремя. Я пойду его встречу. — Один? — я приподнялась. — Я всегда так делаю, — просто сказал он, поднимаясь. — Мы потом заходим в магазинчик возле нашего дома, и он берёт нам что-то вкусное. Пальцы его были в пыли, колени в песке. Он выглядел как совершенно обычный мальчишка своего возраста. Но моё сердце всё равно дрогнуло. — Ну… ладно. Может, ещё увидимся, Хару, — сказала я, подарив ему улыбку. — Угу, — он махнул мне через плечо и побежал вдоль аллеи, лёгкий, будто был не ребёнком, а ветром, что гуляет по июльским дворам. Дом встретил меня тишиной. Дедуля снова где-то задерживается. Скинула свою обувь, включила чайник и уронила себя на диван. Сидела и смотрела в потолок, как в небо, пытаясь собрать себя из разрозненных мыслей. Телефон лежал рядом, как молчаливый свидетель моей странной жизни. Я разблокировала его и полезла смотреть старые фотографии, чтобы поднять себе настроение всеми воспоминаниями, которые там хранились. Листала, листала, пока пальцы не дрогнули и не замерли. На глаза попалось незнакомое изображение. Я, Дракен и Майки. На нём запечатлены мы на фоне городских огней. Свет мягкий, будто только что прошёл закат. Но встревожило меня совсем другое. Я стою слишком близко к Дракену. Щека к щеке. Его рука на моей талии. Мы оба улыбаемся — не неловко, не по-дружески. А будто давно доверяем друг другу себя всецело. Майки в кадре сбоку, он улыбается, отводя взгляд. Всё выглядит живым, настоящим, не подделкой. Но я абсолютно не помню этой фотографии. Не помню, чтобы Дракен когда-либо был ко мне так близок. Телефон вдруг погас. Экран стал чёрным, и в нём отразилось моё лицо — бледное, с кругами под глазами, как у тех, кто слишком долго не спал, потому что не мог проснуться. Пока можешь, — вспомнился шёпот Такемичи. И всё защемило внутри.