Часть 1.
18 августа 2025 г., 21:48
Долгое путешествие наконец-то подошло к концу. Фаенон в компании возлюбленного профессора ступил на сушу, которой не видел много-много лет, и теперь, когда твёрдая земля стелилась под ногами, что было особенной радостью после многих дней, проведённых в море, он беспокойно оглядывался по сторонам, будто не знал, за что зацепиться в виде маленькой пристани и безбрежного тёмного моря за ней. Но его внимание тут же привлекли две одиноко стоящие в стороне фигуры, до боли знакомые, до боли желанные, и он первым бросился к ним. Анаксагор, не успев даже насладиться видом, поспешил за ним.
Его родители ждали его. На самом деле, он даже не надеялся на то, что письмо, отправленное им поспешно в самый последний момент, прибудет раньше, чем он сам. Однако в этот раз ему повезло, и его весть о скором возвращении попала им в руки незадолго до того, потому они ждали его точно к назначенному часу. Это была крайне волнительная встреча. Слишком много времени прошло с тех пор, как он видел родных в последний раз, и теперь, когда они стояли напротив него, улыбаясь ему, он только и мог растерянно стоять и смотреть на них, не зная, как заговорить, словно за годы разлуки они стали незнакомцами.
— Всё-таки вернулся, негодник, — с неприкрытой радостью проворчал его отец в привычной грубоватой манере вместо приветствия, пожимая ему руку. Фаенон кивнул, будто подтверждая, что это в самом деле он, их блудный сын. — С кем ты приехал?
Взгляд Гиеронимуса упал на профессора, что стоял у него за спиной, и тот хотел было представиться, как Фаенон сам поспешно выпалил, понимая, что ему всё равно неизбежно придётся сообщить об этом:
— Это Анаксагор, мой наставник из Рощи муз и… мой муж.
Между ними повисла напряжённая тишина. На самом деле, Фаенон долгое время думал о том, что его семья вряд ли одобрит его выбор, и готов был к любому исходу. Возвращение домой оказалось слишком неловким и противоречивым, но скрывать истину он бы просто не сумел, к тому же, рано или поздно ему всё равно пришлось бы признаться. Он потянулся к профессору и крепко сжал его ладонь, словно в подтверждение своих слов, и его выражение, обычно мягкое и беззаботное, сделалось уверенным и твёрдым. Он понимал, что эта встреча началась не так, как он много лет её себе представлял, и что вот так с самого начала расстраивать родных не стоило, но он знал, что если бы он соврал, было бы только хуже.
Его родители в недоумении переглянулись со сложными выражениями, но никто из них ничего не сказал. Фаенон чувствовал, что они разглядывают его спутника не то с недоверием, не то с непониманием, и ему отчего-то захотелось закрыть его собой, предотвратив этот сомнительный интерес. Он готов был развернуться и уйти, если они не примут его. Конечно, его тоска по родине и семье была так велика, что гнала его назад все эти годы, однако даже родным он не позволил бы обижать Анаксагора.
Но в тот момент, когда он уже готов был разочароваться, Одата выступила вперёд и протянула ему руку, приветливо улыбаясь, и заговорила:
— Что ж, мы рады приветствовать тебя дома, дорогой. Вы, должно быть, устали с дороги?
Фаенон не сумел сдержать счастливую улыбку и невольно выдохнул с облегчением, словно вся тяжесть мира вмиг свалилась с его плеч. Он тоже сделал шаг вперёд и позволил матери заключить его в объятия, чувствуя себя неловко оттого, насколько теперь она уступала ему в росте.
— О да, очень устали, — ответил он, довольно жмурясь, когда она, как в детстве, взъерошила его волосы, тихо хихикая.
— Мы рады приветствовать вас в Элизии Эйдес, — отпустив сына, сказала Одата, обращаясь к Анаксагору. Её слова звучали несколько неловко, будто она совершенно не представляла, как ей с ним говорить, но он кивнул, принимая её гостеприимство. Профессор смутил её ещё больше, когда отвесил ей глубокий поклон, а после взял за руку и уважительно коснулся тыла её кисти губами. Фаенон посмеивался, глядя на эту неловкую сцену.
— Премного благодарен, госпожа, — ответил Анаксагор, чуть улыбаясь.
— О, не стоит, не стоит! — Одата тут же протестующе замахала руками, всё ещё смущённая его излишней вежливостью. Он явно покорил её этим простым жестом, и это не могло не радовать.
Гиеронимус молча протянул ему руку, и они обменялись рукопожатием. Фаенон облегчённо выдохнул во второй раз. По крайней мере, его родители не стали ничего говорить неприязненного и приняли его избранника вполне достойно. Его сомнения немного развеялись, но он понимал: его всё равно ждёт непростой разговор наедине.
— Мог бы хотя бы предупредить заранее, что ты приедешь, мы бы подготовились получше, — отец указал на тропу, ведущую от причала в сторону дома, и они все вместе направились туда. Фаенон неловко почесал затылок, пытаясь придумать подходящее оправдание.
— Ну, я хотел сделать вам сюрприз, — наспех сообразил он. — Это было… спонтанное решение.
— Умеешь же ты делать сюрпризы, паршивец… — Гиеронимус тяжело вздохнул с явным осуждением, но Фаенон лишь ещё больше заулыбался. Он крепко сжимал руку Анаксагора, пока они шли в сторону дома, и то и дело поглядывал на него счастливым игривым взглядом. Профессор был спокоен и с интересом разглядывал пейзаж незнакомых для него мест, и выглядел он вполне удовлетворённым. Фаенон знал, что на самом деле он волнуется, именно потому он держал его за руку — он не мог ничего ему сказать достаточно весомого, ведь и сам пребывал в похожем состоянии, но хотел оказать ему всю возможную на тот момент поддержку.
Голос Одаты, нежный и приветливый, вернул его к реальности:
— Но ты же знаешь, что мы в любое время рады тебе, и что здесь твой дом, Фаенон.
Он с улыбкой кивнул. Он знал, что куда бы ни занесла его судьба, его дом был здесь, в Элизии Эйдес, среди безграничных пшеничных полей под светлым голубым небом. Ни Роща, ни Охема со своим мрачным великолепием не могли заменить ему родины, где он свободно вдыхал свежий воздух с запахом морской соли и мог быть самим собой — не героем, не надеждой всего человечества, а просто Фаеноном, мальчишкой со своей жизнью и мечтами.
Вид узких улочек с хлипкими деревянными заборчиками и маленькими дворами в тени деревьев, на которых он провёл детство, будоражил его память. Это было прекрасное безмятежное время, навеки улетевшее в прошлое, и ему горько было думать об этом. Он шёл в сторону дома, кивая всем случайным прохожим и жителям деревни, любопытно выглядывавшим из своих дворов. Кто-то узнавал его и радостно махал ему руками, кто-то смотрел на него, как на невиданную диковинку — так же, как все они смотрели на Анаксагора. Но он был счастлив вновь ступать по этой земле и любоваться знакомыми родными видами, улавливая доносящиеся отовсюду запахи — спелых яблок, свежеиспечённого хлеба и влажного от росы сена — запахи родом из детства.
— Ну что, не забыл ещё, как дом родной выглядит? — поддразнил его Гиеронимус, когда впереди уже появились чёткие очертания дома, где он вырос. Фаенон посмеялся с крайне беспечным видом и задорно ответил:
— Разве такое можно забыть? Я видел это место во снах все эти годы, я помню каждый уголок так хорошо, что смог бы передвигаться по дому с закрытыми глазами! Если только вы не поменяли ничего местами, чтобы подшутить надо мной...
— Э, нет, всё осталось так же, как ты помнишь, — он потрепал его по волосам, отчего его причёска окончательно пришла в абсолютный беспорядок. Фаенон недовольно надулся и попытался её поправить, а его родители и учитель только посмеялись. — Мы ждали твоего возвращения и для тебя хранили твой дом таким, каким ты его знаешь.
Скромный деревенский домик встречал их горячим очагом, на котором в котле закипало что-то съедобное, распространяя по округе головокружительный аромат. О, как же сильно Фаенон скучал по этому запаху домашней еды, которой всегда баловала его мать… как велика была его тоска по дому, что он оставил в поисках своей судьбы… Он чувствовал себя так, будто его сердце вот-вот разорвётся от восторга, когда он ступил во дворик, до боли знакомый, и обошёл его несколько раз с одного края до другого. Странно — раньше он казался ему куда больше и просторнее…
Одата бросилась в дом, торопясь накрыть на стол, а Фаенон в компании отца и профессора остался во дворе. Он глядел на раскинувшееся до самого горизонта пшеничное золото полей своей семьи так, словно видел его впервые, с невыносимым восхищением, от которого защемило в груди. Ему не хватало этого бесценного пейзажа. Гиеронимус, положив руку ему на плечо, с лёгкой усмешкой поинтересовался:
— Не терпится взяться за работу, негодник?
— Да, я бы… с радостью позабыл о мече и взялся за серп, — мечтательно потянул Фаенон, улыбаясь так счастливо, что в искренности его слов никто не сомневался. Когда он был ребёнком, он никогда не отказывался помогать старшим и не находил в этом ничего обременительного, и за всё это время, что он не бывал в родных краях, он изрядно соскучился по привычному укладу из детства.
— Значит завтра с утра пойдёшь помогать старику, — усмехнулся его отец и бросил быстрый взгляд на Анаксагора, что с момента прибытия проронил только пару слов и оставался в стороне, не вмешиваясь в их семейные дела, не желая нарушать того личного в радости долгожданной встречи, что связывало их. Он молча разглядывал раскинувшиеся за маленьким домиком бескрайние поля, у горизонта соприкасавшиеся с высоким ясным небом, и, казалось, этот вид вызывал у него какие-то прежде невиданные чувства. — А пока проводи своего спутника, — добавил Гиеронимус. — Добро пожаловать домой.
Фаенон согласно кивнул и проводил его взглядом, когда тот направился в дом. Оставшись с профессором наедине, он ласково приобнял его за плечи и спросил:
— Ну как тебе, нравится?
Тот ещё немного помолчал в задумчивости, а после коротко выдохнул:
— Да.
— Ха, я же говорил, что тебе здесь понравится! — торжествующе воскликнул Фаенон, сжав его в объятиях ещё крепче. — Элизия Эйдес — самое лучшее место на свете!
Анаксагор слабо улыбнулся и только покачал головой, мягко коснувшись его руки.
— Ты уверен, что твои родители… приняли?.. — спросил он, устроив голову у него на плече. Пылающий алый закат окрашивал небо над стремительно темнеющими пшеничными полями в причудливые цвета. Это явно вызывало у него интерес. В конце концов, ни в Охеме, ни в Роще муз не бывало столь невероятных явлений. Вместе с тем, профессор казался ему напряжённым, и Фаенон понимал, что вызывает у него беспокойство.
— Я не знаю, — честно признался Фаенон и тяжело вздохнул. — Но, по крайней мере, они ничего не сказали против. Рано или поздно они это примут так же, как приняли моё желание покинуть Элизию Эйдес и отправиться путешествовать.
— Что ж, я надеюсь, что моё присутствие здесь не доставит тебе неприятностей в отношениях с ними. Мне бы не хотелось, чтобы твою встречу с семьёй что-нибудь омрачало, — прохладно заговорил Анаксагор, и от его слов Фаенон почувствовал себя неуютно. Он развернул его к себе, внимательно смотря на него и удерживая за плечи, и безапелляционно ответил:
— Ты — тоже моя семья. И если они не сумеют это принять, обещаю, мы здесь не задержимся. В конце концов, я не ребёнок и не нуждаюсь в чужом мнении в тех вопросах, в которых я его не просил. Давай… пока не будем об этом. Пойдём, уже темнеет.
Он повёл профессора за собой в дом. Они шли молча. Фаенон видел по его мрачному выражению, что он остался недоволен, но ему больше нечего было добавить. Он и сам был не меньше обеспокоен тем, что его семья могла отвергнуть его избранника. Это беспокойство преследовало его с тех самых пор, как он решил отправиться на родину, и Анаксагор не раз убеждал его в том, что ему стоит ехать одному, без него. Но просто оставить его Фаенон не мог, к тому же, он решительно хотел, чтобы его родные и знакомые знали, какой выбор он сделал — это его судьба, его мечта и его воля, это то, что действительно важно для него, а он всегда был слишком прямолинеен, чтобы что-либо утаивать. Он понимал, что его родители, наверное, ожидали иного, что для них оказалось не слишком приятной неожиданностью то, что их сын связал свою жизнь с мужчиной, однако он хранил надежду на то, что они сумеют принять это. В конце концов, когда он покидал отчий дом, напутственными словами для него стала прощальная речь матери — «Если заведёшь друзей, не забудь позвать их в гости», потому он надеялся, что старые обещания сгладят все внезапно возникшие углы.
В доме уже зажгли все свечи, и в вечерней полутьме его родители вместе возились с ужином, стол был аккуратно накрыт на четверых. Фаенон закрыл за собой дверь, пропустив профессора вперёд, и нерешительно застыл у входа.
— Не стойте там, бегом за стол! — заметив их, тут же позвала Одата. Гиеронимус молча жестом пригласил их зайти. Фаенон направился к столу первым, по-прежнему держа Анаксагора за запястье — только потому, что ему самому так было спокойнее. — Извини, что приём такой скромный. Если бы ты сообщил заранее, дорогой, мы бы устроили большой пир, — сокрушалась она, расставляя перед ними тарелки.
— Тебе не нужно из-за этого волноваться, я просто рад снова отведать еды из родного дома, — неловко усмехнулся Фаенон, поспешно запихивая в рот свежую мягкую лепёшку, пока она щедро разливала им горячий суп только что с огня, словно они были действительно дорогими гостями, которым она хотела угодить. Анаксагор благодарно кивнул ей; повернувшись к Фаенону, он вымученно закатил глаза, заметив его отчаянное нетерпение. Одата посмеялась и шутливо потрепала его по волосам, уже в который раз, и уселась на своё место.
— Не спеши, негодник, никто у тебя её не заберёт, — весело сказала она и подвинула ему поближе тарелку, на которой громоздилась внушительная кучка его любимых медовых лепёшек. В тот момент Фаенон снова почувствовал себя, как в детстве, когда возвращался с отцом с полей и точно так же жадно накидывался на еду своей матери под их дружный смех. Он так давно не бывал дома, что теперь это ощущалось как-то по-особенному.
— Больше всего соскучился по твоей стряпне, — с довольной ухмылкой Фаенон потянулся к тарелке снова, но его отец тут же легонько шлёпнул его по руке и со строгим видом сказал:
— Ты сначала позаботься о том, чтобы твоего гостя всё устраивало, а потом уже думай о себе, негодник.
Фаенон пристыжённо надул губы, но всё-таки повернулся к профессору и спросил, ласково сжав его ладонь под столом:
— Тебе что-нибудь ещё нужно?
Тот слабо улыбнулся на этот незаметный для других жест поддержки и ответил:
— Меня всё устраивает, благодарю за ваше гостеприимство.
— Ни к чему скромничать, чувствуй себя, как дома, — добавил Гиеронимус, обращаясь к нему. Казалось, что всё первоначальное напряжение стихло, и в их семье наконец-то всё улеглось. По крайней мере, Фаенон не чувствовал никакой неприязни от своих родителей в сторону профессора, потому и сам немного расслабился и принялся с удовольствием уплетать свою порцию, прямо как в детстве.
— Не торопитесь. Я согрею воды, искупаетесь и идите отдыхать, постелю вам в комнате Фаенона, — предложила им Одата, когда ужин закончился, и они все вместе наслаждались горячим травяным чаем. На её лице Фаенон не мог не заметить тень смущения, когда она говорила о том, чтобы они ночевали вместе, однако не стал зацикливаться на этом. — Вас это устроит?
— О, да, конечно устроит! — спохватился Фаенон и согласно закивал. Его родители обращались с ним так, словно он тоже был гостем, и это заставляло его чувствовать себя неуютно. Это было неизбежно спустя столько лет разлуки. Он неизбежно изменился и уже не был тем юным наивным Фаеноном, которым покинул родные края. Это пробуждало в нём какие-то горькие чувства, о которых ему не хотелось думать, ему не хотелось омрачать радость встречи. — Безумно соскучился по своей комнате!.. Заодно посмотришь, как я жил, когда был маленьким! — он самодовольно хихикал, сжимая ладонь Анаксагора. Тот только закатил глаза, смиряясь с тем, что не отделается от его глупостей.
— Да, заодно покажешь ему свою коллекцию сокровищ, — поддел его Гиеронимус. — Мы не трогали твой хлам, он ждёт тебя там же, где ты его оставил.
Фаенон тут же обиженно вспыхнул, когда он упомянул его детские безделушки, что он считал тогда ужасно важными, а Анаксагор, крайне заинтересованный этим фактом, скептически спросил:
— Так у тебя с детства склонность тянуть в дом всё, что только под руку попадётся? Кто бы сомневался.
— Эй, Анакса, перестань!
— Анаксагор.
— Зануда!..
Гиеронимус и Одата в недоумении наблюдали за их короткой перепалкой, едва сдерживая улыбки, а затем его мать перебила их, уточнив:
— Вы точно хотите… остаться в одной комнате?..
— Мы не ссоримся, это… это в порядке вещей, — смущённо ответил Фаенон, бросив последний недовольный взгляд на профессора. Тот высокомерно задрал голову, очень наигранно поправляя складки одежды и пытаясь казаться далёким от настолько низменных вещей, и промолчал. — Ему просто нравится надо мной смеяться, а я делаю в ответ то же самое… мы оба упрямые ослы.
— Не верится, что ты наконец-то это признал, — прохладно отозвался Анаксагор.
— Ты невыносим… — Фаенон с видом страшной усталости откинулся на стуле, закрыв лицо руками, и вот-вот готов был взвыть от отчаяния. С профессором всегда было слишком сложно находить общий язык, но именно за это он его так любил. И знал — Анаксагор тоже его любит, хоть и ни за что не признался бы ему в этом, по крайней мере, словами. Заметив непонимающие улыбки на лицах родителей, он тут же выпрямился и попытался сделать вид, что ничего не произошло, но это только заставило их коротко посмеяться, отчего он сник окончательно.
— Как дети, ей-богу, — вздохнул Гиеронимус и поднялся, чтобы вместе с Одатой собрать посуду. Фаенон тут же подхватился с места, намереваясь помочь им. Пусть он и чувствовал себя так, словно был гостем в собственном доме, но он, тем не менее, знал, что это его дом, к которому он как никто другой причастен, потому он не мог оставаться в стороне. Ему хотелось вспомнить, каково это — быть частью жизни своей семьи, и напомнить своим родителям, что он по-прежнему их сын, на которого они могут положиться.
Закончив с этим, он растерянно посмотрел на них обоих. Его терзало неясное опустошение. Словно какой-то очень важной части его души недоставало. Его родители поняли его без слов. Фаенон оказался в их объятиях, обнимая в ответ их обоих сразу. Он уткнулся в плечо отцу, касаясь мягких волос матери, чувствуя, всем своим естеством чувствуя, что он дома. Невзирая на годы отсутствия, на противоречивый союз и на все непонимания, он был дома, он был с семьёй, он всё ещё был неотъемлемой его частью, а его родители любили его безусловной любовью, таким, какой он есть.
Ему стало тепло. Тепло разливалось внутри, заполняя собой прежнюю пустоту, стирая отпечаток, оставленный разлукой и временем. Фаенон видел, как слёзы наворачиваются на глаза матери и как отчаянно она пытается их утаить, видел, как хмурится отец, словно не готовый к такому трогательному мгновению, и тоже не мог сдержаться. Они снова были вместе. И он был счастлив.
Анаксагор не стал им мешать и отошёл к окну, наблюдая, как последний свет угасает за горизонтом, а по безграничным полям растекается ночной мрак. Он чувствовал себя здесь неуютно и неуместно, всё в том, как он держался, выдавало его истинный настрой. То, что казалось задумчивостью и отстранённостью, было на самом деле напряжением, с которым он не мог справиться. Фаенон взглянул на его одинокую тёмную фигуру, и мгновенный укол боли коснулся его сердца. Он хотел, чтобы профессору тоже понравилось это путешествие, потому не мог допустить, чтобы он чувствовал себя лишним.
Он отстранился от ласковых рук родителей и подошёл к нему, обняв его сзади за талию и устроив подбородок у него на плече. Анаксагор приласкал его по щеке, чуть склонив голову набок, чтобы быть к нему ещё ближе.
— Прости, если я сделал что-то не то, — виновато пробормотал Фаенон, прижавшись к нему всем телом. — И, если тебе здесь не нравится… мы можем просто вернуться в Рощу.
— Не нужно. Мне нравится. Я согласен быть с тобой здесь столько, сколько ты захочешь, — профессор продолжал гладить его по растрёпанным волосам с непривычной мягкостью. Фаенон ничуть не верил в его искренность. Он догадывался, что тот чувствует себя очень одиноким, наблюдая за теплом их семьи, которой у него самого не было. Он ощущал свою вину за то, что уговорил его приехать сюда и что недостаточно позаботился о его комфорте. — И я благодарен твоим родителям за их великодушное гостеприимство.
— Анакса, я знаю, что это не так. Я знаю, о чём ты думаешь. Мне… мне жаль, если я тебя расстроил, — Фаенон развернул его к себе лицом, крепко сжимая его руки. Он был взволнован этой ситуацией. — Я не хочу, чтобы ты был несчастлив. Это моя обязанность — заботиться о тебе, а я…
Его не беспокоило то, что весь этот разговор могли слышать его родители. В конце концов, если он решил представить профессора как часть своей семьи, в этом не было ничего такого. Поняв, что между ними что-то случилось, Одата подошла к ним и, ласково положив руки на плечи обоих, пригласила их вернуться за стол. Они оба молча последовали за ней. Она налила им ещё чая, но никто к нему не притронулся.
— Фаенон, что произошло? — мрачно поинтересовался Гиеронимус, присоединившись к ним.
— Я… кажется, я облажался, — он виновато опустил голову, не зная, как объяснить то, что он чувствовал. Это было ощущение, словно он за годы отсутствия стал чужим, перестав быть частью прекрасной картины спокойствия Элизии Эйдес, и сам не понимал, почему; вместе с тем, он чувствовал, что не должен был тянуть Анаксагора за собой, что он пошёл на поводу у своего эгоистичного порыва познакомить его со своей семьёй, не учтя ни его интересов, ни интересов родителей. Он ошибся. Он облажался. Он всех подвёл.
— Кажется, мы не понимаем, о чём ты говоришь, дорогой, — Одата мягко взялась за его лежащую на столе чуть дрожащую ладонь, словно этим надеялась убедить его, что всё в порядке. — Тебя что-то беспокоит. И твоего спутника тоже. Может быть, кто-нибудь из вас объяснит?
Она посмотрела на профессора, как на более сознательного и зрелого, но тот только покачал головой. Должно быть, ему просто неудобно было бы сказать, что он чувствует себя неуютно в гостях у родителей своего мужа. Он всегда был острым на язык выскочкой, несдержанным в выражении своего мнения, однако он знал, когда не стоит говорить, и не хотел обижать этих людей, не сделавших ему совершенно ничего плохого. Фаенон был бесконечно благодарен ему за эту сдержанность и вежливость, за то, что он не стал всё усугублять.
— Я думаю… — неуверенно заговорил он, — я думаю, что всё слишком изменилось, и я оказался к этому не готов.
— Что изменилось, милый?
— Я изменился. Вы изменились. Наверное… я думал, что вернувшись домой, вернусь прямиком в прошлое, но я не учёл того, что… прошло слишком много времени, и как раньше уже не будет. На самом деле… я сомневался в том, что мне вообще стоит возвращаться, я сомневался, что вы сможете принять меня обратно, и мой выбор… вообще-то, я не сомневаюсь в своём выборе, — он посмотрел на Анаксагора уверенным взглядом и крепко сжал его руку у него на бедре. — Но я уверен, что это не то, чего вы ожидали и чего бы хотели. Я знаю, что разочаровал вас.
Выслушав его, Одата выдохнула будто бы с облегчением, а Гиеронимус хмуро бросил:
— Вот же балбес…
— Ты прав, милый, как раньше не будет, — спокойно заговорила Одата, пытаясь успокоить его и привести все его бессмысленные волнения к разумному разговору. — Хотя бы потому, что ты вырос, ты больше не тот мальчишка, каким покидал родной дом, и ты принимаешь свои собственные решения, с которыми нам придётся считаться. Я уверена, что там, в далёких краях, у тебя были замечательные наставники, которые должны гордиться тобой, — Фаенон мельком посмотрел на профессора, но, словно назло, не заметив в его выражении ни единого намёка на гордость, тут же отвернулся, продолжая держать за руку. Одата слабо улыбнулась, наблюдая за ними. — Твой выбор — это только твой выбор, дорогой, и только тебе жить с ним и отвечать за него. Мы могли бы дать тебе наставления, но ты уже в том возрасте, когда в состоянии сам решить, что принесёт тебе счастье. Ты не должен думать о наших или чьих-либо ещё ожиданиях и уж тем более опираться на них. Если ты уверен, что тебе нужен именно этот человек — мы будем счастливы знать, что ты счастлив. Каким бы ни был твой выбор, ты всегда будешь нашим сыном, частью нашей семьи, и мы всегда будем любить тебя и ждать тебя здесь.
Фаенон был тронут её словами. Он тут же смущённо закрыл лицо руками, склонившись над столом, словно её речь задела в нём что-то такое, чего он не мог вынести. Он понял, что ошибался. Он неверно истолковал их растерянность, и, должно быть, сильно обидел их своими сомнениями. Фаенон чувствовал себя последним идиотом. Этот разговор помог пролить свет на их истинное отношение к этой ситуации, но, вместе с тем, заставил его понять, насколько он был не прав.
Ласковое прикосновение Одаты привело его в чувство, и он вновь посмотрел на неё. Его мать улыбалась ему той самой тёплой улыбкой из детства, и это было для него самым главным свидетельством искренности.
— Я… Спасибо, мам, — он выдавил неловкую улыбку, и в его прекрасных голубых глазах снова загорелся огонь жизни. — Я действительно рад это слышать.
— Мы всегда будем с тобой, на твоей стороне, негодник, что бы ни случилось, — Гиеронимус усмехнулся, окинув их обоих смеющимся взглядом. — Ну, может быть, кто-нибудь всё-таки расскажет, как у вас так получилось?
Они с профессором обменялись неловкими взглядами, и Фаенон, отвлекаясь на успевший остыть чай, взялся рассказывать им о своём обучении в Роще муз и о том, как складывались отношения с Анаксагором. Тот то и дело презрительно закатывал глаза и поправлял его, когда он пытался приукрасить и преувеличить, отчего они снова начинали спорить и препираться. Одата и Гиеронимус слушали их с улыбкой — они видели их связь, их близость, их привязанность, и, должно быть, для них это было важнее, чем какие-то предрассудки и ожидания. Фаенон с гордостью рассказывал о том, что профессор помог ему преодолеть неуверенность в себе и научил его говорить так, чтобы к нему прислушивались, что именно он стал его наставником, его примером и опорой даже несмотря на свой невыносимый характер и специфическую манеру преподавания, и что именно его из всех прочих он полюбил. Он улыбался, его глаза сверкали, когда он говорил об Анаксагоре — так открыто, так искренне.
Он рассказывал и о трудностях, с которыми им пришлось столкнуться и которые они преодолели вместе. Это была лишь малая часть его истории, ему ещё предстояло поведать о том, как он учился воинскому искусству в Охеме, о других товарищах-златиусах, о своём повседневном быте в вечном священном городе и других вещах, бок о бок с которыми он жил вдали от дома. Союз с профессором оказался самой важной частью его пути, той самой, о которой он не мог молчать. Они прошли путь от отстранённости и холодности отношений ученика и учителя до взаимного внимания и поддержки, которыми они делились с друг другом, сталкиваясь с всё новыми и новыми испытаниями. В конце концов, Фаенон во всех красках рассказал им о том дне, когда они связали свои жизни воедино, о великом торжестве в Охеме, устроенном для них нехотя, но вполне достойно Аглаей, о том дне, когда Анаксагор был для него прекраснее всего. Он всегда был слишком эмоционален, потому так много внимания акцентировал на собственных чувствах и переживаниях, но именно это делало его рассказ таким живым. Если бы он доверил это профессору, он знал — тот уместил бы историю нескольких лет в пару предложений. Его родители слушали его, словно переживая все эти чувства вместе с ним — он видел участие на их лицах и чувствовал себя оттого самым счастливым человеком на свете.
— Наконец, я предложил Анаксе отправиться вместе со мной, раз уж он всё равно ближайшие пару месяцев не сможет продолжать заниматься своей обычной деятельностью после ранения. Я все эти годы так скучал по родине и искал возможности навестить вас хотя бы ненадолго, это был шанс, который я не мог упустить, это было решение, принятое за один день, потому я не успел предупредить заранее… — закончил он, с искрящейся счастьем улыбкой взглянув на профессора. Тот был, как и прежде, сдержан, но его напряжение отступило, Фаенон явственно чувствовал это по тому, как расслабилась его ладонь в его.
— Ты был довольно настойчив, и я не смог тебе отказать, — ответил он с ехидной усмешкой. — Как и во всём остальном, впрочем.
— Эй, только не говори, что и к замужеству я тебя принудил! — обиженно проворчал Фаенон.
— Это была твоя идея.
— Зануда…
Одата посмеялась и задала ещё один вопрос, на этот раз Анаксагору, налив им обоим ещё чая по чашкам:
— Надеюсь, мой сын доставил вам не слишком много хлопот?
Профессор пристально посмотрел на Фаенона таким глубоким насмешливым взглядом, что тот мгновенно сник, поняв, что вот сейчас-то он и отыграется на нём за все его выходки и выдаст его родителям всю правду о нём. Но тот неожиданно ответил обратное его ожиданиям:
— Нет, нисколько. Он один из лучших моих учеников. Фаенон старателен и талантлив, и у него вполне могла бы быть возможность достичь успехов в научной карьере, если бы он не выбрал путь меча. Не без своих недостатков, разумеется, однако я всё равно горжусь им. Вы воспитали достойного человека.
— Я рада это слышать, — мягкая улыбка тронула губы Одаты. Она потянулась к нему и накрыла его ладонь своей, коснувшись его так нежно, словно он тоже уже был ей безраздельно дорог. — Мы благодарны вам за то, что вы присматривали за нашим сыном, профессор.
— Это я должен благодарить вас, госпожа Одата, — Анаксагор улыбался совершенно искренне и по-настоящему, сжав её руку в ответ. Она смущённо покачала головой и поспешила поправить его:
— О, не стоит, не стоит, если вам так будет проще, вы можете тоже… звать меня мамой.
Фаенон неловко хихикал, разглядывая отчётливо различимый румянец стыда на щеках профессора, но тут же замолчал, когда тот больно ущипнул его за бедро под столом. Он продолжал молча наблюдать за тем, как медленно и неловко налаживаются отношения его мужа с его родителями, и не мог не радоваться тому, что всё складывалось хорошо и безболезненно для обеих сторон — куда лучше, чем он себе представлял.
— Тогда… вам не обязательно обращаться ко мне так официально… — принимая условия Одаты, ответил Анаксагор. — Мама, — нерешительно добавил он. Фаенон снова усмехнулся, заметив, как очаровательно звучало это из его уст, но тот снова его ущипнул, и он едва сумел промолчать, потирая то место, где, наверное, останется синяк из-за беспощадности профессора.
Было очевидно, что ему сложно было привыкнуть к тому, что теперь он был частью этой семьи, а ещё сложнее было переступить через собственное привычное хладнокровие и действительно ею стать. Но это был лишь первый шаг. И Анаксагору, и родителям Фаенона было непросто принять эту перемену, но они тянулись к друг другу и стремились преодолеть барьер между ними, чтобы не заставлять Фаенона чувствовать себя несчастным. Он был им всем за это бесконечно благодарен.
Одата встала из-за стола и приласкала их обоих по волосам, притянув их к себе, отчего профессор вмиг смутился снова, а Фаенон снова бесстыже хихикал, удержав его за руку, чтобы он не продолжал мучить его.
— Фаенон, проводи своего спутника в вашу комнату, пока я согрею вам воды для купания, — распорядилась Одата, собирая пустые чашки со стола. Они послушно встали и направились мимо весело глядящего на них Гиеронимуса в дом. Фаенон вёл профессора за руку за собой, по пути подхватив их вещи. Приоткрыв дверь, он впустил его внутрь и зашёл следом.
Его комната встретила его чистотой такой, словно не прошло столько лет с момента, когда он в последний раз бывал здесь. Всё лежало на своих местах, там, где он помнил. Его родители сохранили для него этот маленький уголок комфорта таким, каким он его знал, от этого его сердце сжималось в неясной тоске. Но ему не хотелось думать о грустном, потому он поспешил выбросить сожаления из головы.
Анаксагор присел на край его кровати и любопытно осматривался, разглядывая его скромную обитель с таким удовлетворением, словно очутился во дворце. Что-то в его внимании было невыносимо очаровательное, и Фаенон не мог сдержать улыбки. Он устало плюхнулся рядом и прижал его к себе за плечи, ласково поглаживая поверх накидки.
— Ну, что скажешь? К сожалению, не могу порадовать тебя роскошными апартаментами, но… — начал он, но профессор тут же перебил его:
— Мне нравится. Мне не нужны роскошные апартаменты, Фаенон, меня устраивает и эта скромная лачуга, пока она наполнена искренностью.
Не удержавшись, Фаенон притянул его к себе ближе и поцеловал, так откровенно и настойчиво, как не осмеливался целовать при родителях даже несмотря на то, что они приняли его избранника. В конце концов, это было слишком личным, чтобы делать это не наедине.
— Больше всего я боялся, помимо того, что мои родители не примут тебя, что тебе здесь не понравится, — выдохнул он, обхватив его лицо ладонями с обеих сторон и почти касаясь его губ своими. Фаенон не видел — чувствовал, что он улыбается. — Я боялся, что ты не захочешь остаться здесь со мной, Анакса. Я…
— Ещё немного, и я подумаю, что ты недостаточно высокого мнения обо мне, — с лёгкой обидой возразил Анаксагор, касаясь его рук своими.
— Ни в коем случае. Ты мой свет, профессор, и я люблю тебя больше всего на свете.
Подарив ему ещё один поцелуй, Фаенон краем глаза заметил фигуру матери за приоткрытой дверью, которая, заметив его взгляд, подмигнула ему, и поспешно отстранился, смущённый её вниманием. Она заглянула к ним, чтобы сообщить, что всё готово, и они могут пойти искупаться да поскорее лечь отдыхать, а после снова оставила их одних. Они наспех разобрали свои вещи в поисках того, во что можно было переодеться для удобства, и, для порядка прибрав всё в старый шкаф с покосившейся скрипучей дверью, Фаенон проводил его в ванную. Он старательно избегал смотреть в глаза родителям, прошмыгнув мимо и уставившись в пол, и даже не скрывал того, как мучительно стыдно ему было. Конечно, они не давали повода сомневаться в их принятии и понимании, но ему всё равно было неловко почти так же, как тогда, когда ему было тринадцать и он впервые поцеловал девчонку; хоть те времена и уплыли по волнам реки времени, и он был уже не мальчишкой, а мужчиной, и профессор был его мужем, ему всё равно казалось, что, вернувшись домой, он снова стал тем собой, каким был до своего ухода.
Анаксагор посмеивался над ним, видя его настрой, но ничего не говорил. Проводив его внутрь, Фаенон хотел сперва ему всё показать и оставить его одного, но тот остановил его, удержал за руку в тот момент, когда он уже вознамерился выйти.
— Хватит вести себя как неловкий балбес, — осуждающе, но негромко, чтобы никто не услышал их, проворчал он. — Твои родители неглупые люди и, я полагаю, догадываются, какие отношения связывают людей в браке. Прекрати скрывать это так, будто наши отношения — это что-то запретное. Это выглядит очень глупо и всё равно с головой тебя выдаёт.
— Прости, я просто… я просто не могу перестать думать о том, что они осудят меня и будут разочарованы, — Фаенон вздохнул и присел на широкую деревянную лавку у которой громоздилась огромная бочка для купания, почти доверха наполненная горячей водой. — Я не хочу их разочаровывать, понимаешь?
— Ты слышал их слова, — профессор подошёл ближе и уложил руки ему на плечи в жесте поддержки. — Всё остальное — твои домыслы. Ты — мой муж, Фаенон, и ты имеешь право на всё, что позволяет тебе этот статус. Они это понимают лучше других, в конце концов, они ведь тоже состоят в браке, и ты — плод их связи. Глупо надеяться на то, что они подумают, что нас связывают исключительно целомудренные отношения. Хватит терзать себя подобным вздором, лучше помоги мне.
Он наклонился и оставил лёгкий поцелуй на лбу Фаенона, а после взялся раздеваться. Фаенон согласно кивнул и помог ему разобраться со сложными застёжками на его замысловатых одеждах, беззастенчиво любуясь им, а после и забраться в не успевшую остыть воду. Эта маленькая комнатка располагалась прямо за очагом, потому всегда была тёплой из-за его жара, что щедро отдавали его раскалённые стенки. Анаксагор, утомлённый долгим путешествием, явно чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы расслабиться. Прикрыв глаза и избавившись от напряжения в плечах, он сказал с усмешкой:
— Чего ждёшь? Присоединяйся, пока вода не остыла.
Фаенон наспех скинул с себя одежду и залез к нему, наслаждаясь долгожданным спокойствием, что дарила ему окутывавшая его тёплая вода. Конечно, это были не горячие купальни Мраморного дворца, но это, пожалуй, нравилось ему куда больше — просто потому, что он был дома, он был там, где всегда чувствовал себя на своём месте, а теперь с ним был человек, который был ему так дорог, без которого он больше не видел себя нигде на всём свете. Он мог видеть его, касаться его тела, держать за руки и прижимать к себе, и знал, что профессор больше никуда от него не денется. Он мог назвать себя самым счастливым человеком на свете.
— Знаешь, о чём я мечтал, когда был маленьким? — беззаботно спросил Фаенон, пока помогал ему вымыть волосы чудесного мятного цвета, что потемнели от воды и стелились по плечам.
— О чём же?
— О том, что однажды, когда я вырасту, у меня будет свой дом, своё поле, на котором я буду работать, и своя семья, где все будут любить друг друга так же, как любили друг друга и меня мои родители. Конечно, этой мечте не суждено сбыться в том смысле, который я в это вкладывал, но и дом, и поле, и семья у меня всё равно есть, — он наклонился и осторожно поцеловал Анаксагора сзади в сгиб бледной шеи, убрав его мокрые волосы в сторону. Тот усмехнулся.
— Ну, Роща муз может быть твоим домом до тех пор, пока это мой дом, вместо поля ты выбрал меч, но последнее… полноценной семьи у нас с тобой не получится, так что, полагаю, эту часть твоей мечты я не сумею исполнить, — с сожалением ответил он, утешительно коснувшись кончиками пальцев его влажной щеки.
— Ты и есть моя семья, Анакса, и другой мне не нужно, — Фаенон перехватил его запястье и коснулся губами тыльной стороны его ладони. Его рука скользнула в жесте привязанности вниз по его телу, чтобы крепче прижать его к себе, но он натолкнулся пальцами на слишком отчётливо выделявшийся на его коже грубый свежий рубец, оставшийся после недавней травмы, и он недовольно нахмурился, миновав его, словно это прикосновение могло причинить Анаксагору боль. — По крайней мере, здесь ты отдохнёшь. Здесь никакой алхимии, никаких дебатов и никаких неудачных опытов, — с явным намёком на столь травматичный опыт проворковал он профессору на ухо. — Я прослежу за тем, чтобы ты отдыхал, вредина.
Совсем скоро они закончили с купанием, чувствуя себя лучше после того, как смогли смыть с себя дорожную пыль и усталость. Переодевшись, они направились обратно в комнату Фаенона, чтобы наконец оказаться в постели. Одата на прощание пожелала им доброй ночи, проводив их взглядом. Фаенон плотно закрыл дверь и первым удовлетворённо растянулся на кровати, что теперь уже не казалась ему такой же большой, как раньше, а после поманил профессора к себе. Анаксагор присел к нему, посмеиваясь над его откровенным дурачеством, но он, схватив его за запястье, притянул его к себе, вынуждая лечь рядом. Фаенон с улыбкой гладил его по щеке, смотря на него полным абсолютного обожания взглядом, а после, оставив ненавязчивый поцелуй на его губах, накинул на него одеяло и устроился спать. Анаксагор уложил голову ему на плечо, он для удобства приобнял его за талию, прижав к себе поближе и, уткнувшись ему в макушку, вскоре уснул, утомлённый долгой дорогой.
