А родина пахнет пшеничными полями и морем

Рано утром Фаенон проснулся оттого, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Едва открыв глаза и осознав, где он находится, он повернулся к двери и дал разрешение войти. Он посмотрел на всё ещё крепко спящего у него на плече профессора и ласково погладил его по щеке, не желая потревожить его покой. В этот момент к ним вошла его мать, и, заметив этот исполненный обожания жест, только тихо посмеялась и, прикрыв за собой дверь, присела на край их постели. — Доброе утро, милый, — поприветствовала она. Фаенон бережно переложил возлюбленного профессора на подушку, стараясь не разбудить, а затем приподнялся и сел, неловко улыбаясь. Он видел в глазах Одаты что-то ощутимо родное и близкое, и одного только этого взгляда было достаточно, чтобы все его сомнения рассеялись. — Твой отец собирается идти в поле и велел мне разбудить тебя. Ты ведь хочешь присоединиться? — О, да, разумеется, я сейчас буду, — он тут же оживился и окончательно проснулся, услышав о том, что его отец хотел его помощи. Это ярче всего напоминало ему детство, и ему не терпелось с головой нырнуть в это воспоминание, вспомнить, кто он такой на самом деле. Фаенон тут же выбрался из-под одеяла и накинул его на плечи Анаксагора, что, к удивлению, по-прежнему не проснулся несмотря на всю его возню и их разговоры. — Твой спутник не идёт с тобой? — удивлённо спросила Одата, взглянув на него с намёком на беспокойство. — Думаю, ему стоит отдохнуть, — Фаенон вздохнул и укутал его получше, а после снова приласкал по щеке, убрав беспорядочно спадающие ему на лицо волосы. — Он встанет чуть позже и, если нужно, не будет против помочь тебе. — В таком случае, я найду для него работу, — она посмотрела на них по очереди таким взглядом, словно наблюдала нечто крайне очаровательное. Фаенон чувствовал себя неловко оттого, что она всё понимала. Но у него не было времени долго терзаться этим чувством; он знал, что отец ждёт его, потому наспех собрался и выскочил к нему во двор. Одата проводила его, посмеиваясь над его импульсивностью. — Я завернула вам завтрак с собой, — она отдала корзинку Гиеронимусу, и тот принял её с благодарностью. — Возвращайтесь к обеду, мы как раз что-нибудь приготовим! Фаенон обернулся к ней и весело ответил: — Боюсь, Анаксу нельзя пускать на кухню во избежание катастрофы. Его отец в недоумении взглянул на него и спросил с обеспокоенным видом: — Разве твой ненаглядный не идёт с тобой? Пропустив мимо ушей насмешливое определение профессора, Фаенон пояснил: — Я упоминал, что он недавно был ранен, и именно поэтому у меня появилась возможность приехать, пока Анакса выздоравливает. Поэтому, я не хочу, чтобы он напрягался, у него и без того большие проблемы с рациональным расходом ресурсов организма. — Но что произошло? Как он получил эту травму? — Гиеронимус понимающе кивнул, и на его лице отразилось сожаление. — Эксперимент пошёл не по плану и… ну, у него это часто бывает, он совершенно не соблюдает осторожность в процессе своих алхимических фокусов… — Фаенон невесело усмехнулся, не желая во всех красках описывать им тот беспредел, что творится обыкновенно в лаборатории этого безумного учёного и что произошло конкретно в последний раз, когда он там бывал. Но его родители и без лишних объяснений поняли его, растерянно переглянувшись. — Что ж, не волнуйся, милый, я за ним присмотрю, — заверила его Одата, и Фаенон был абсолютно уверен в том, что это в самом деле будет именно так. Он не боялся оставлять профессора с ней, уверенный, что они неплохо поладят. Потому он с чистой совестью направился вместе с отцом в сторону полей, полной грудью вдыхая запах земли, росы и спелой пшеницы, улавливая в метаниях ветра горький привкус морской соли — ведь его родина пахнет именно пшеничными полями и морем.

***

Анаксагор проснулся скоро после его ухода. Его разбудила возня Одаты на кухне, и он, обнаружив отсутствие Фаенона, догадался, что тот уже давно встал и отправился помогать отцу. Ему стало немного совестно из-за того, что он до сих пор был в постели, и он поймал себя на мысли, что очень давно не испытывал такого стыда. Именно потому он поспешил выбраться из-под одеяла, недовольно морщась из-за коснувшегося кожи холода, и, приведя себя в порядок и поправив растрепавшиеся волосы, вышел к хозяйке этого дома. Она сразу заметила его, нерешительно стоящего у двери их с Фаеноном комнаты, и поприветствовала его мягкой улыбкой, пригласив сесть за стол. Сама она как раз замешивала тесто для новой партии любимых медовых лепёшек его супруга, а на очаге у неё что-то закипало в котелке, распространяя изумительные ароматы. Во всём этом ощущалось что-то домашнее, что-то, чего у него никогда не было, и в груди невольно щемило оттого, как перевернулась его жизнь. — Ну-ка, помоги мне, — заговорила Одата, приглашая его присоединиться. Анаксагор посмотрел на то, как ловко её руки колдовали над тестом, и только покачал головой с неловкой усмешкой. — Боюсь, что я не умею, — ему было сложно признаваться в этом, но другого варианта у него не было. Он оказался в совершенно новых для себя условиях, к которым не успел адаптироваться, а подводить этих людей, что были к нему так добры — добрее, чем он ожидал — ему не хотелось. Одата нисколько не разозлилась на его ответ, только коснулась перепачканной в муке рукой его ладони и спокойно ответила: — Значит, я тебя научу, дорогой. В этом нет ничего сложного. Он не смог не улыбнуться ей, а это тёплое ласковое прикосновение успокоило его. Почему-то он не мог не видеть в матери Фаенона свою давно ушедшую сестру, которая точно так же заботилась о нём, которая любила его безусловной любовью и поддерживала во всём, чем он жаждал заниматься. Это пробуждало в нём воспоминания, которые он тщательно подавлял глубоко внутри, не желая открывать миру свою боль. Его на мгновение ставшее мучительно печальным выражение не укрылось от взора Одаты. Она положила его руку поверх мягкого комка теста и взялась направлять его, показывая ему этим, что он должен делать, и напряжение в его теле рассеялось — Анаксагор позволил ей вести и следовал за ней, повторял то, что она указывала, замечая, к собственному удивлению, что у него неплохо получается. — Фаенон ушёл? — спросил он, старательно расправляя свою первую почти ровную лепёшку. Одата посмеивалась над его неловким творением и даже не думала как-нибудь это комментировать. Вместо того она ответила: — Да, ушёл с отцом в поля. Он настаивал на том, чтобы ты отдыхал, потому не стал тебя будить. — Как обычно, решил всё сам, не посоветовавшись со мной… — Анаксагор тяжело вздохнул, нисколько не удивившись. — Ему кажется, что я нуждаюсь в какой-то чрезмерной опеке, что со мной непременно что-нибудь случится, что я не могу сам о себе позаботиться и постоять за себя… — О, он всегда таким был, всегда стремился обогреть и защитить весь мир, — Одата говорила с откровенным весельем, вспоминая о детстве своего сына, а Анаксагор невольно улыбался, представляя, каким он был тогда. — И всегда возлагал на себя больше, чем требуется. Ожидаемо, Фаенон нисколько не изменился. Это было так нелепо и очаровательно одновременно, что он никак не мог справиться с каким-то особенно трогательным чувством в груди. Одата явно видела в его лёгкой улыбке всю его привязанность, а её выражение приобретало всё более лукавый оттенок. Она видела его насквозь, и ему даже стало несколько неуютно. — Думаю, в детстве он был ещё невыносимее, — насмешливо бросил Анаксагор. Он видел, как открыто и просто Одата относится к нему несмотря на то, что он всё-таки был ей чужим, и ему хотелось сблизиться, чтобы не чувствовать себя в кругу семьи Фаенона лишним. — Он был тот ещё проказник и мечтатель, но у него доброе сердце, и он не причинял никому намеренного зла, даже его шалости были безобидными и милыми… — погрузившись в воспоминания, которые явно были ей очень дороги, продолжала Одата, повествуя о временах его детства. Анаксагор улыбался и слушал. — А если и обижал кого случайно, всегда ужасно расстраивался и всеми силами старался всё исправить и заслужить прощение… о, его обожали все в деревне, потому, когда пришло время отправляться в путь, его долго не отпускали, прощаясь и давая советы и наставления. Он был и есть частью здешней жизни, подобно колесу, без которого телега не поедет. Здесь… его дом, и без него это место пусто и бессмысленно. — Я думаю… — растерянно заговорил Анаксагор, наблюдая, как она отправляет одну за одной лепёшки в духовку. — Что это были самые счастливые годы его жизни. Фаенон много рассказывал мне о деревне, о семье, о детстве и о том, как безмятежна и спокойна жизнь здесь, и говорил так увлечённо, что я никогда в этом не сомневался. И я рад, что он… снова дома. Теперь он понимал, о чём постоянно толковал ему Фаенон в любой подходящий или не очень момент. У Элизии Эйдес был какой-то особенный настрой, которым он пока не успел проникнуться сполна, но который уже трогал его. Он словно сумел коснуться той самой жизни, которой у него никогда не было и не могло быть, словно открыл для себя другой мир, в котором для него не было места. — А ты, милый? — закончив с этим, осторожно поинтересовалась Одата. — Мой сын знает твоих близких?.. Анаксагор горько усмехнулся и замолчал. Она затронула в нём то, о чём он меньше всего любил распространяться, но он совершенно не понимал, как объяснить ей это. Печальные воспоминания о давно ушедших и оставивших настигли его и вскрыли старую рану, о которой он старался забыть. Одата заметила эту перемену в нём, заметила, как вмиг сползла улыбка с его лица, и поняла, что что-то не так. Она присела обратно к нему и приобняла за плечи, пытаясь поддержать. — У меня никого нет, — просто пояснил он, пытаясь вернуть себе прежнее беспечное выражение, но оно оказалось слишком натянутым. — Мои родители давно мертвы, я был ещё ребёнком, когда их не стало. У меня осталась только старшая сестра, но впоследствии я потерял и её и… я не люблю это обсуждать. Она понимающе кивнула и погладила его в утешительном жесте по плечу, прижав к себе крепче. — Мне жаль, — в глазах Одаты он заметил искреннее сожаление, весьма трогательное, если бы он не относился к чужому сочувствию столь скептично. — Но ты не прав, если думаешь, что ты одинок, дорогой. У тебя есть Фаенон, а у Фаенона есть мы, а значит… мы есть у тебя. Может быть, никто из нас не сумеет стать тебе семьёй, но я хочу, чтобы ты знал, что тебе тоже здесь всегда будут рады. Если мой сын любит тебя, мы не можем отрицать его выбор. Выслушав её, Анаксагор благодарно кивнул, чувствуя долгожданное облегчение. С той самой поры, как он ступил на эту землю, он ощущал непроходящее напряжение, словно она отвергла его, ещё даже не узнав получше. Всё время долгой дороги он сомневался и сожалел о том, что согласился на эту авантюру, догадываясь, что семья Фаенона будет не в восторге от его появления, оттого его напряжение только усиливалось. Он ловил каждое слово, каждое малейшее возможное проявление неприязни, ожидая, что ему придётся попрощаться и вернуться обратно. И чем дольше он его не замечал, тем сильнее было его ожидание какого-то подвоха, ведь он не верил в то, что всё может быть вот так просто. Пожалуй, он не привык к тому, что люди бывают такими по-настоящему искренними, без скрытого зла и утайки, и потому ему оказалось так сложно это принять. Он пытался убедить Фаенона в том, в чём не был до конца уверен сам, опасаясь того, что из-за него тот утратит свою семью, едва обретя её снова. Себя самого Анаксагор подчёркнуто жирной границей отделял от этой реальности, всеми силами сопротивляясь тому, как связь с Фаеноном тянула его ближе. Он защищался от того нового, от которого в страхе ожидал чего-то неприятного и болезненного. И теперь… этот страх испарился сам по себе, а на его месте выросло то самое чувство безопасности и причастности к чему-то большему, чем его маленький тёмный мир абсолютного хаоса из всевозможного знания, в котором он прятался от мира столько, сколько себя помнил. — Если тебе захочется поговорить об этом, я не буду против, в любой момент, — добавила Одата, и её голос вернул его к реальности. Он покачал головой, пытаясь отбросить мысли о том, что было слишком неуместным для этого маленького наполненного счастьем уголка мира, и ответил: — Я благодарен за это предложение, но мне бы не хотелось… возвращаться к прошлому. — В таком случае, я не буду настаивать. Я просто надеюсь… что тебе стало хотя бы немного легче. — Мне стало. Спасибо. Повернувшись к ней, Анаксагор обнял её в ответ, столь чуждым для себя жестом выражая и благодарность, и почтение, и всё то, что не мог описать каким-либо известным ему словом. Тепло и ласка объятий Одаты были давно забытым и похороненным глубоко внутри ощущением, утраченным в тот день, когда душа сестры ускользнула от него, а её тело остыло у него на руках. Он чувствовал себя так, словно снова вернулся в то время, которое мог назвать самым счастливым. Любви в сердце матери Фаенона было настолько много, что её хватило, чтобы охватить ещё одну одинокую заблудшую душу. Анаксагор готов был признать, что почти начал считать Элизию Эйдес и своим домом тоже. — Я хочу, чтобы ты чувствовал себя здесь комфортно, так что… ты всегда можешь обратиться ко мне. Обещаю, я не скажу об этом Фаенону, если ты боишься расстроить его, — снова предложила она, ласково, как своего собственного ребёнка, поглаживая его по спине. Он благодарно кивнул и наконец отстранился. — Я не хотел бы, чтобы он думал, что мне здесь не нравится, или чтобы он думал плохо о своей семье из-за меня, мы не должны быть по разные стороны… и единственное, о чём я хочу попросить — чтобы вы убедили его в том, что он не должен метаться между вами и мной так, словно он отдаёт кому-то особое предпочтение. Я не претендую на то, чтобы занять место его родных, и не хочу, чтобы он чувствовал себя виноватым из-за этого. Этот глупый мальчишка… он слишком много порой на себя берёт, но он слишком упрямый, чтобы кого-либо слушать, — он озвучил то главное, что мучило его. С момента их прибытия он не был единственным, кто сомневался, и если сам Анаксагор способен был совладать со своими самыми мрачными и неудобными чувствами, то у Фаенона всё на лице было написано, а его совершенно не устраивало то, что его любимый человек вместо удовольствия и радости от долгожданного события получил лишь переживания и бесконечные сомнения вкупе с чувством вины. Одата поняла, о чём он говорил. В её глазах отразилась решимость, и она согласно кивнула, принимая его желание. — Я поговорю с ним, не волнуйся, дорогой, — пообещала она, подарив ему ещё одну улыбку. Этот неприятный разговор закончился, и оттого Анаксагор почувствовал себя значительно лучше. Вместе они продолжили стараться над обедом, чтобы успеть к возвращению Фаенона и Гиеронимуса. Всё это время он слушал истории Одаты о детстве своего супруга, и это окончательно прогнало тоску. Анаксагор помогал ей настолько, насколько хватало его способностей, она только посмеивалась над его неловкостью и хвалила, чтобы хоть немного приободрить. В это время он позабыл о том, что он был одним из семи мудрецов Рощи муз и учёным с крайне неоднозначной репутацией, великим скептиком и отрицателем норм и моралей. Он был частью этой семьи, и он вносил свой посильный вклад в её быт, испытывая удовольствие от того факта, что никто не станет осуждать и поносить его, если он ошибётся, и здесь точно никто не возжелает отправить его на виселицу просто за то, что он есть. Пожалуй, он давно нуждался в смене обстановки и окружения, и только теперь понял это.

***

К полудню, когда солнце стояло высоко и слишком щедро проливало свой свет на землю, чтобы продолжать работы, Фаенон вместе с отцом вернулся домой, уставший, но довольный. Его мать и муж, многозначительно переглядываясь и загадочно улыбаясь, проводили их за стол, где уже ждал горячий обед. Они явно вполне сошлись и продуктивно провели время вместе, и он не мог этому нарадоваться. Усевшись за стол рядом с Анаксагором, он тут же накинулся на свою порцию супа, стремительно опустошая большую деревянную миску. — Кажется, ты недооцениваешь способности Анаксы, дорогой, — обратилась к нему Одата, посмеиваясь над его спешкой. Фаенон растерянно поднял голову, на мгновение подумав о том, что ему послышалось. — А?.. — в недоумении переспросил он, а после с крайне недоумеваюшим выражением повернулся к профессору. — С каких это пор ты позволяешь так себя называть, умник?.. Тот проигнорировал его, словно вовсе не слышал его слов, только насмешливо фыркнул, всем своим видом показывая, что ждал от него чего-то совсем иного. Одата выразительно посмотрела на него, намекая на то же. — Ты говорил, что его лучше не подпускать к кухне, однако его помощь пришлась очень кстати, и у него вполне неплохо получается, — сказала она и поддерживающе улыбнулась Анаксагору. Тот самодовольно задрал голову, явно очень довольный похвалой, а Фаенон, глядя на них, неловко почесал затылок. — Ну… — начал он, в спешке пытаясь подобрать слова. — Я всегда знал, что таланты профессора превосходят все мои ожидания… Очередной насмешливый вздох профессора без слов сказал ему о том, что тот ничуть не поверил в его искренность. Он потянулся примирительно обнять его, но тот ещё более отстранённо и высокомерно выпрямился, намекая, что если Фаенон только прикоснётся к нему, то он непременно его прибьёт. Одата и Гиеронимус весело переглянулись, едва сдерживая смех. — Не понимаю, как эти два упрямца вообще уживаются вместе… — проворчал Гиеронимус, наблюдая за этой бессловесной сценой, крайне красноречивой и показательной. — Ужасно, — отозвался Фаенон с удручённым видом. Профессор выпалил почти одновременно с ним, с абсолютно противоположным настроем: — Неплохо. Он тут же уставился на Фаенона вопросительным взглядом, и выглядел так, будто вот-вот в самом деле набросится на него. — Эй, я не имел в виду ничего такого, я просто… — начал оправдываться он, ещё больше съёжившись под холодным строгим взглядом Анаксагора, но этим сделал только хуже. — Прости, что я, как обычно, с тобой не посоветовался и… — он тяжело вздохнул и почти умоляюще посмотрел на профессора, зная, что тот, как и всегда, не сможет устоять перед раскаянием в его прекрасных глазах цвета ясного неба над Элизией Эйдес. — Прости, что я тебя недооценивал. Анаксагор осторожно взялся за его ладонь и чуть сжал, и его выражение немного смягчилось. Он только покачал головой и ответил спокойно: — Я не обижаюсь, но я всё-таки был бы тебе крайне благодарен, если бы ты всё-таки считал нужным обсуждать со мной то, что касается нас обоих. Родители Фаенона молча наблюдали за моментом примирения, не желая их перебивать, и только когда они закончили, Одата заговорила снова, обменявшись с Анаксагором загадочными взглядами: — Хорошо, что вы всё выяснили, но я хотела бы предложить кое-что ещё. Фаенон заинтересованно поглядывал то на неё, то на профессора, в предвкушении чего-то значимого — вряд ли могло быть иначе, учитывая, что он только-только вернулся домой, пусть и ненадолго, а Элизия Эйдес всегда славилась своей гостеприимностью. Он начинал догадываться, что она скажет дальше. Она улыбнулась, заметив этот проблеск понимания в его глазах, и кивнула Анаксагору, позволяя ему озвучить эту мысль. — Твоя матушка хочет устроить пир в честь твоего возвращения, а ещё… — заговорил он, сделав паузу только для того, чтобы выдержать интригу. У него это очень хорошо получалось — Фаенон сгорал от нетерпения, желая узнать, что же, в конце концов, задумали эти двое. — А ещё я хочу, чтобы вы двое совершили свадебный обряд согласно традициям Элизии Эйдес, — закончила Одата. В её выражении мелькнуло мгновенное сожаление, суть которого Фаенону была всецело понятна. — Мы ждали того дня, когда ты найдёшь свою судьбу и приведёшь её в родной дом, чтобы венчать вас так же, как поколения до вас, но, раз уж всё произошло иначе… может быть, это всего лишь условность, но мы с отцом были бы счастливы, если бы всё-таки увидели, как ты даёшь брачные клятвы перед лицом Оронис. С удивлением Фаенон выслушал её и растерянно посмотрел на профессора, словно его мнение по этому вопросу его интересовало куда больше, чем своё собственное. Конечно, сам он хотел бы — он никогда прежде не задумывался об этом, а детские мечты, которые они с Киреной тихонько рассказывали друг другу, представляя, как однажды будут пировать на свадьбах друг друга, давно забылись и затерялись в течении времени. От мысли о том, чтобы заключить брак с Анаксагором ещё раз — неофициально, но так, как принято в его родных краях, где этой формальности веками придавался некий сакральный смысл, — что-то сладко заныло в груди. — Ну, если Анакса согласится, разумеется, я был бы рад!.. — неловко выпалил он в ответ, чувствуя, что несколько задержался с ответом, и его близкие ожидают его решения. — Я согласен во второй раз сказать тебе «да», придурок, — ласково улыбнувшись ему, ответил профессор с лёгкой насмешкой, которая говорила только о том, насколько глупыми были его сомнения. Фаенон счастливо засиял и всё-таки не удержался, крепко прижал его к себе и поцеловал, позабыв о том, что его родители наблюдают эту сцену за столом. Опомнившись, он смущённо отпустил его и выпрямился на своём месте, не зная, куда деться от стыда. Он чувствовал, как горят щёки, потому поспешил закрыть лицо руками, опустив взгляд. Его близкие беспощадно смеялись над его внезапным чувственным порывом, ещё больше вгоняя его в краску. — Значит, решено, — уверенно заговорил Гиеронимус, старательно делая вид, что он не видел того, что произошло. — Большому пиру в Элизии Эйдес — быть! После обеда, пережидая полуденный зной, Фаенон отдыхал, а заодно отправился показывать профессору окрестности, пока его родители занялись организацией грядущего праздника. Совсем скоро все в деревне знали, что намечается кое-что грандиозное, и всякий её житель, встречая его в компании его спутника, непременно осыпал их благословениями и пожеланиями счастья. Он опасался, что они могут не принять его выбор так же любезно, как его родители, однако и эти сомнения оказались напрасными — все те, кто помнил его ещё ребёнком, кто провожал его в далёкую дорогу много лет назад, кто в глубине души надеялся на его возвращение, все они, казалось, радовались этому событию едва ли не больше, чем он сам. Конечно, многие с интересом смотрели на Анаксагора, но и этот интерес было нетрудно объяснить — он был одним из немногих гостей издалека, эдакой диковинкой, на которую им было любопытно взглянуть. Фаенон не видел в глазах всех этих людей непринятия или враждебности, потому был спокоен — и профессор явно тоже. Он был сдержан и невозмутим, но вместе с тем — так приветлив, как редко бывал; наверное, именно потому он нравился окружающим, будучи самим собой, оставив далеко позади и дурную репутацию, и подлые слухи, и своё напускное высокомерие, которым он защищался от мира, что желал его уничтожить. Вместе они бродили по околицам, любуясь прекрасными видами. Фаенон держал его за руку и вёл его за собой, пока показывал все свои самые любимые места и рассказывал, не замолкая, множество историй из своего детства. Профессор с интересом слушал его, даже если его слова были полнейшим вздором — он слушал просто потому, что для Фаенона это было важно. И потому — он не смолкал, пока они гуляли вдвоём, то и дело пересекаясь взглядами и улыбаясь друг другу. Где-то вдали шелестел листьями ветер, шумели накатывавшие на берег волны и звенели колокольчики на крышах, и вместе все звуки сливались в то, что Фаенон мог бы назвать идиллией. Ему хотелось остаться здесь навечно, чтобы только слушать море и любоваться вечным золотом отцовских полей, он чувствовал, что это — единственное место на свете, которое дополняло его до чего-то целостного так же, как он сам — дополнял его. Ему не хватало этого прекрасного пейзажа, больше всего не хватало, и все эти годы сердце тянуло его обратно домой. И теперь, ступая на эту землю вновь, держа за руку любимого человека, чувствуя, как влажный солёный ветер ласкает кожу, он был счастлив. Наконец, он привёл профессора туда, где нередко прятался в детстве, чтобы посекретничать о каких-то наивных глупостях с Киреной — в укромный уголок на чердаке сеновала. Помог ему взобраться по старой хлипкой лестнице, крепко держа за руки — чтобы тот не успел даже подумать, что он позволит ему упасть, а после вместе с ним устроился прямо на устланном соломой полу. Было душно и назойливо пахло свежим сеном, так же, как в его памяти. Сквозь маленькую щель в потолке, которую за столько лет так никто и не залатал, виднелся кусочек неба с проплывавшими по нему облаками, в которых он ребёнком любил угадывать разные причудливые образы. Анаксагор устроился рядом и уложил голову ему на плечо, продолжая крепко держать его за руку, и Фаенон заметил, как тот удовлетворённо улыбается. — Поверить не могу, что тебе захотелось променять это на приключения и неизвестность, — тихо выдохнул профессор, и Фаенон понял, что он по-настоящему очарован всем тем, что увидел. Он больше не сожалел о проделанном пути и принятом решении, и это было для него самым главным итогом. — Ну, я был идиотом, — в оправдание усмехнулся Фаенон. — Очень любопытным и неугомонным идиотом. — Разве с тех пор что-то изменилось? — ехидно бросил Анаксагор, повернувшись к нему. Его взгляд пылал так, как ему никогда прежде не приходилось видеть. Он понял эту страсть без слов. В такие моменты он вообще не нуждался в словах — всё то, что было бессмысленно озвучивать вслух, он читал во взгляде профессора, тяжёлом и выразительном, взгляде, в котором он неизменно терялся и сгорал снова и снова. Здесь их никто не найдёт. У них было немного времени для друг друга, был с детства Фаенону знакомый укромный уголок и было слишком много чувств, которые рвались наружу. Потому они разделили их между собой, жадно хватаясь за них, и в то же время отпуская их на свободу. Этот твёрдый дощатый пол с больно впивавшимися в кожу соломинками под низкой крышей стал лучшим ложем из всех, которые он помнил. Уложив его на пол туда, где было побольше колкой сухой соломы, Фаенон улёгся рядом, заложив руки за голову. Он ловил уносившиеся по небу куда-то в неизвестность обрывки облаков, невольно поглаживая профессора по спине в неясной призрачной ласке. Тот довольно жмурился, устроив голову у него на груди. Фаенон думал о том, как глупо они себя вели — прятались, как юнцы, впервые вкушавшие постыдные страсти втайне от старших, чтобы только побыть наедине. Но именно в этом и было что-то особенное — тот самый азарт, вызов, которые он так любил, и Анаксагор, он знал, любил не меньше. — Кажется, вы с мамой нашли общий язык, — весело поддел его Фаенон, разорвав долгое молчание. Профессор усмехнулся и приподнялся, чтобы сверху вниз посмотреть на него в любимой самодовольной манере. — Похоже, я ей понравился, — он подыграл ему, бросив на него такой бесстыдный взгляд, что ему стало даже неловко. Но вместо того, чтобы сдаться и проиграть ему, Фаенон притянул его обратно к себе, поддержав за талию, чтобы заткнуть его поцелуем. Анаксагор нисколько не противился, перебравшись к нему на колени. Он выглядел весьма красноречиво и крайне нелепо — растрёпанный, с запутавшимися в волосах сухими травинками и в помятой одежде, — для него, привычно собранного и серьёзного, это было что-то совершенно непозволительное, однако его самого, судя по всему, мало беспокоил его вид. Анаксагор просто был счастлив. Этого было достаточно. И всё же, Фаенон шутливо заговорил, принявшись старательно выбирать весь этот беспредел из его беспорядочной причёски: — Думаю, если мы заявимся домой в таком виде, уже точно не получится скрыть, как мы с тобой… проводили время. — Это всё равно не получится скрыть, болван, — насмешливо ответил профессор, взявшись тоже приводить его в приличный вид. — Твои родители ведь совсем не глупые люди, и всё равно догадаются. У тебя на лице написано всё, что ты пытаешься скрыть. Я уже говорил об этом. — Да, но всё же… — Фаенон тяжело вздохнул и вымученно прикрыл глаза. Он всё пытался уберечь своих родителей от каких-то личных подробностей их отношений с профессором, опасаясь, что они могут негативно воспринять очевидное. — Ладно, я придумаю, как им это объяснить, если вдруг они начнут задавать вопросы… Анаксагор тяжело вздохнул и притянул его к себе, обнимая за шею, чтобы заставить его замолкнуть поцелуем. — Это не то, чего ты должен стыдиться, Фаенон, — тихо произнёс он, губами чуть-чуть касаясь его губ. — Не думай обо всяких глупостях. Просто наслаждайся моментом. — О, я и так наслаждаюсь каждый моментом, проведённым здесь с тобой, — с ехидной ухмылкой Фаенон сам поцеловал его, обхватив крепко за талию. У них было ещё немного времени друг на друга, и им обоим совершенно не хотелось тратить его на разговоры ни о чём. В послеобеденный час он взял Анаксагора с собой в поля, чтобы показать ему главное очарование своего деревенского быта. Жара спала, потому они могли выйти на открытое пространство под чистым небом с убегающим к горизонту солнцем, не боясь заработать солнечный удар. Фаенон не позволил бы ему трудиться наравне с ним самим, опасаясь за его здоровье, потому просто провёл его протоптанными тропами через безбрежное золотое море, с удовольствием наблюдая, с какой радостью тот касается кончиками пальцев тяжёлых зрелых колосьев, пока они шли всё дальше и дальше. Он видел интерес профессора и нечто похожее на восхищение, когда они брели вдвоём через пшеничное поле, всё дальше и дальше отходя от деревни. Ветер ласкал его кожу, и Фаенон с самой счастливой улыбкой на свете подставлял лицо этой ласке, довольно жмурясь. Он был дома, почти как в детстве — ему недоставало теперь беззаботности, с которой он смотрел на мир ребёнком, но даже со всем своим ужасным опытом он всё равно радовался таким мелочам, как шелест ветра в спелой пшенице и ощущение мягкой земли под ногами. — Мне с трудом верится, что это реальность, — следуя за ним, спокойно говорил Анаксагор. — Но я готов признать, что мне нравится такая реальность. — А я ведь говорил, что тебе понравится! — самодовольно отозвался Фаенон, пройдя чуть вперёд и повернувшись к нему. Он шёл спиной вперёд с абсолютной уверенностью, словно знал наверняка, что не оступится. Он слишком хорошо знал каждую тропинку и каждую травинку в этих местах. Заметив, как профессор скептически закатил глаза, он только посмеялся. Его всегда забавляла эта упрямая реакция, и он не скрывал, что любил это выражение раздражённой насмешки на его лице — просто потому, что так он казался ещё очаровательнее, чем обычно. — Не обольщайся, это не твоя заслуга, — прохладно бросил Анаксагор, глядя на него таким взглядом, что если бы он в этот самый момент вдруг всё-таки споткнулся и свалился, в этом была бы особенная ирония, и ему бы уже никогда не удалось отмыться от этого позора. — Зануда! — Фаенон обиженно отвернулся и вдруг бросился дальше бегом по узкой тропе. — Догоняй! — крикнул он, не оставляя никакого выбора. Снова, словно в беззаботном детстве, он нёсся через поля, подымая в воздух кучу пыли, так, словно на его плечах не лежало бремя спасения мира, словно он снова был тем самым мальчишкой, который с восторгом и любовью смотрел на то, как золотой рассвет сливается с золотом земли. Анаксагор последовал за ним — он видел, как скользит его тень следом за ним, немного отставая, и он старался не спешить, понимая, что едва ли профессор сможет долго так следовать за ним, его возможностей и подготовки на это попросту не хватит. Вместе с тем его охватывал неясный азарт, и ему хотелось, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Фаенон бежал вперёд навстречу небу и хохотал во весь голос, как безумец, опьянённый свободой и счастьем. Достигнув другого края поля, он остановился и дождался, пока Анаксагор настигнет его, успев за это время немного отдышаться. Когда тот встал рядом в попытке совладать с собой, Фаенон приобнял его за плечи и ехидно усмехнулся с важным видом: — Я первый! Анаксагор бросил на него взгляд, преисполненный абсолютного презрения, резко тяжело выдохнул и, схватив за ворот его простой рубахи, повалил на землю, прямиком в траву на окраине, с победоносным видом усевшись ему на бёдра. — Не считается, ты не поставил меня в известность о состязании, — холодно парировал профессор, смотря на него таким взглядом, что Фаенон невольно поёжился. — Разве от этого что-то изменило бы? Всё равно ты бы меня не догнал, — ответил он с вызовом, широко улыбаясь. — Заткнись, — прошипел Анаксагор и, наклонившись к нему, поцеловал — злобно, настойчиво, в своей излюбленной манере, так, чтобы Фаенон не смел даже помыслить о собственном превосходстве. Ему оставалось только поддаться, но лишь для того, чтобы, крепко схватив его под бёдра, опрокинуть его на землю, тем самым меняя положение дел. Профессор возмущённо выдохнул и на мгновение разорвал поцелуй, но Фаенон, забрав себе инициативу, не позволил ему сопротивляться. Совсем скоро этот рваный поцелуй превратился в настоящее состязание, шутливое, но такое ожесточённое, что в конце концов они оба выглядели так, словно дрались по-настоящему — они оба были страшно растрёпанными и взъерошенными, в траве и пыли, но оттого им обоим было весело. Фаенон понимал, что это в высшей степени глупое ребячество, но пока профессор разделял его с ним, отбросив свою отстранённую гордость и серьёзность, его это не заботило. — Ты на меня плохо влияешь, — проворчал Анаксагор, разглядывая себя с крайним неудовольствием. Фаенон тихо хихикал. — Не смешно. — Неправда, очень даже смешно! — возразил он. — Видели бы тебя все эти напыщенные правильные учёные, от злости бы позеленели. Или от зависти. Анаксагор презрительно фыркнул, явно не оценив его шутку. Фаенон с усталым видом растянулся прямо на земле, не переставая смотреть на него с улыбкой. — Что-то не так?.. — непонимающе спросил профессор. Должно быть, его внимание было слишком пристальным, и он решил, что его вид был настолько плох. Но дело было вовсе не в этом. Просто он был так прекрасен в своей непринуждённой естественности, что у Фаенона не получалось не пялиться на него. — Нет, просто… — начал он, пытаясь наспех подобрать слова. — Просто ты очень красивый.

***

Спустя пару дней напряжённых приготовлений, за которые они успели совместно с другими жителями деревни украсить её цветами, пёстрыми лентами и бумажными фонариками, отчего и без того приятный в своей безмятежности её вид приобрёл ещё большее очарование, всё было готово. Помимо того, произошло ещё одно радостное событие, сделавшее Фаенона ещё счастливее, чем прежде — Кирена тоже вернулась в родные края, и они сумели повидаться. Она успела так удачно прямиком на их свадьбу, а её возвращение стало вторым хорошим предзнаменованием для Элизии Эйдес. В свободное от всей этой предпраздничной кутерьмы время Фаенон познакомил давнюю подругу с Анаксагором, и они почти всё его проводили вместе, гуляя по округе и вспоминая детство и юность, а заодно и радуя профессора весёлыми историями. Кирена была рада услышать, что у её товарища по детским приключениям жизнь сложилась так хорошо, что он встретил любовь всей своей жизни и обрёл покой. Теперь всё было на своих местах: родители приняли его снова в родном доме, подруга детства вернулась из далёких странствий, словно почуяв его присутствие, и любимый супруг был с ним и был счастлив. Большего Фаенону не было нужно. В тот важный день, когда должно было свершиться их венчание, родители Фаенона, немного видоизменив обычаи под их особенный случай, помогали им собраться. Одата доводила до совершенства вид Анаксагора, найдя для него свадебную тунику с вычурной вышивкой и соответствующие украшения — это был подарок семьи Фаенона для него, входящего в их семью, в их дом. Конечно, соблюсти все до последнего привычные почти ритуальные действия было невозможно, и у того было довольно много причин, однако в этом всё равно было что-то особенное, что-то возвышенное и трепетное, и даже такой чёрствый и скептично настроенный человек, как Анаксагор, не мог не признать, что в этом что-то есть, и что он рад участвовать в этом. Одата улыбалась ему самой нежной улыбкой, мастерски собирая его волосы в сложную причёску из лент и цветов. Она снова наткнулась на его украшенную чёрную повязку на левом глазу, закрывавшую приличную часть лица, и в её глазах мелькнул немой вопрос, до этих пор ещё ни разу не озвученный. Она не стала его проговаривать вслух, понимая, что её это не касается, но Анаксагор, заметив её интерес, горько усмехнулся и пояснил сам: — Я пытался воскресить сестру ещё в юности. Я был наивным начинающим дилетантом и крайне посредственным алхимиком, потому… ничего не произошло. Она была единственной моей родной душой, я тосковал по ней, мне не хватало её ласки, и я готов был пожертвовать чем угодно, чтобы только вернуть её. Полагаю, моя жертва оказалась недостаточной. Он замолчал, мрачным взглядом уставившись на собственные руки, непривычно обнажённые без перчаток, вылавливая среди узоров замысловатых татуировок мелкие шрамы. Одата присела напротив него и мягко положила ладони ему на плечи, обращая на себя внимание, и с лёгкой улыбкой заговорила: — Я уверена, она счастлива знать, что ты счастлив, дорогой. Думаю, именно этого она и хотела бы. В её голосе угадывалось сожаление, вместе с тем, она пыталась поддержать его, чтобы он не расстраивался в такой важный и радостный день. Анаксагор благодарно улыбнулся ей, и Одата притянула его к себе, вовлекая в осторожное ласковое объятие — и это вмиг напомнило ему о том, как утешала его сестра. Когда Фаенон, изнывая от нетерпения, наконец-то увидел его, он не поверил своим глазам. Он никогда не видел профессора таким (хоть тот, бесспорно, и выглядел безупречно всегда), потому теперь он мог только неотрывно смотреть на него, любуясь им. Из головы напрочь вылетели все возможные мысли, потому, когда он взял Анаксагора за руки, он смог только растерянно выдавить: — Ты невероятный… Тот не стал по привычке смеяться над ним или злорадствовать, в его облике вообще не было напускного высокомерия. Фаенон смотрел на него и видел его — вместе со всем спектром чувств, которые выражал его взгляд. Среди них он безошибочно угадывал любовь — и растворялся, терялся, утопал в ней, чувствуя себя так, словно нашёл величайшее сокровище на свете; а воспринимать искренность такого человека, как профессор, он не мог иначе, чем как удачу. Ему казалось, что он может вечность вот так стоять и разглядывать его, и у него бы никогда не закончился этот пылающий в груди восторг. Он держал за руки любовь всей своей жизни и готов был во второй раз принять его в супруги, готов был ещё раз согласиться хранить ему верность и любить его до конца своих дней, в любых обстоятельствах и невзирая ни на что, готов был призвать титаниду свидетельницей их общих клятв, готов был кровью скрепить этот договор, готов был на что угодно, только бы Анаксагор был с ним и был счастлив. Вместе, держась за руки, они выступили за порог дома, и снаружи их уже ждали любопытные жители деревни, что тут же принялись приветствовать их и осыпать всевозможными благословениями, обступив с обеих сторон и сопровождая к алтарю Оронис у статуи титаниды, где уже ждала их Кирена, готовая на правах жрицы провозгласить их союз. Это маленькое, шумное и искреннее торжество вызывало у Анаксагора интерес, он то и дело глядел по сторонам, улыбаясь деревенским зевакам. Счастливее других выглядели родители Фаенона — они дождались всё-таки того дня, когда смогут сопровождать своего сына к брачному алтарю и застанут его счастье. Сам Фаенон сиял ярче полуденного солнца, гордо ведя своего возлюбленного профессора за руку к соглашениям и клятвам во второй раз. Незамысловатый мотив простой народной музыки следовал за ними перезвоном колокольчиков и барабанов и песней, радостной и вместе с тем больше похожей на молитву. Они остановились у статуи богини времени, особенно почитаемой в Элизии Эйдес, и оба одновременно коснулись её холодной каменной тверди, слушая льющийся теплом и лаской голос Кирены, что обращалась к Оронис с просьбой благословить этот брак. Они оба повторяли её слова почти в один голос, пока жители деревни осыпали их разноцветными лепестками и только что собранным с полей зерном, благословляя их союз на процветание и благополучие. Закончив свою долгую торжественную речь, Кирена связала их руки лентой вместе, и после того, так они оба совершили поклон Оронис, родителям Фаенона и друг другу, провозгласила их брак состоявшимся. Под бурные овации они направились обратно к дому, где были накрыты столы для основной части празднования, у которого было целых два повода — возвращение героя Элизии Эйдес и его свадьба. Фаенон и Анаксагор гордо восседали во главе стола, то и дело переглядываясь и счастливо улыбаясь друг другу. Они всем своим видом источали свет и любовь, потому ни у кого не возникало сомнений в искренности их чувств. Фаенон держал профессора за руку под столом, ласково поглаживая его костяшки, словно только в этом жесте видел единственный смысл жизни. Тот с мягкой улыбкой глядел на него, и эта улыбка невыносимо провоцировала поцеловать его. Потому, наклонившись к нему, Фаенон осторожно коснулся его губ своими, не решаясь на то, чтобы публично проявлять свою привязанность более откровенно. Но даже это немало смутило его, и отстранился он с совершенно красными от стыда щеками, осознав, что все смотрят на них. Однако никто и не был против — в конце концов, они оба были теперь частью единого целого, и они имели право на эти чувства. Пожалуй, эта неофициальная свадьба без единого документа и подписей здесь имела куда большее значение, чем та, что устроили им в Охеме с сотней формальностей. В этом простом незамысловатом деревенском торжестве с древними традициями и верой во что-то высокое и непостижимое было что-то особенное, душевное, незабываемое, и если даже скупой на чувства профессор-зануда это признавал, значит, ничего лучше уже не могло быть. Уже за столом напутственные речи и пожелания продолжались, каждый желающий говорил, как мог, как умел, и, должно быть, в Роще муз Анаксагор бы долго и страстно распекал каждого за абсолютное неумение говорить осознанно и чётко, но здесь он слушал молча и лишь благодарил всякого, кто разными словами говорил, по сути своей, одно и то же — просто потому, что это была не Роща муз, да и он здесь не был высокопоставленным учёным, он был таким же, как и все они, человеком с верой в лучшее. Фаенон улыбался и кивал, принимая все эти душевные пожелания. Ему радостно было слушать все выступления жителей Элизии Эйдес, которые искренне желали ему счастья, которые рады были снова видеть его, которые просто жили так, как деревня жила веками до этого. Ему радостно было снова быть частью того, что было его жизнью, даже несмотря на то, что это был лишь мимолётный момент перед возвращением обратно. Здесь не существовало его обязательств перед миром, не существовало страха перед чёрным течением и тяжести бремени пророчества — был только он, Анаксагор и его родные и близкие, его друзья и наставники из детства, были самые важные люди в его жизни. Когда поднялся Гиеронимус, намереваясь тоже обратиться к нему и его теперь уже дважды мужу, все смолкли, и Фаенон повернулся к нему и обратил всё внимание на него. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь он ещё услышит наставление отца… кажется, тот тоже не надеялся, что ему ещё выдастся возможность однажды обратиться к нему по такому важному поводу. — Когда мой сын покидал родной дом, пожелав посмотреть на мир и научиться множеству разных вещей, мы верили, что он вернётся домой, — начал тот с каким-то привкусом горькой тоски в голосе. — Нет, мы знали, что Фаенон вернётся. Преодолеет все трудности и опасности, будет прилежным учеником своих новых учителей, надёжным другом своих новых друзей, частью необъятного мира, в каждый уголок которого заглянёт с присущим ему любопытством. А затем вернётся туда, откуда начался его путь, чтобы повидать стариков-родителей, снова сесть за стол со своей семьёй и выйти в поля. К сожалению, нам не посчастливилось увидеть того, как упрямый мальчишка стал героем, какой путь прошёл и кого повстречал, однако ты всё-таки вернулся, паршивец, и мы рады тому, что твой путь не омрачён одиночеством, мы рады тому, что наша семья стала чуть больше, мы рады принять твой выбор, мы рады, когда ты счастлив. И даже если, снова покинув Элизию Эйдес, ты больше не вернёшься, мы рады знать, что доверяем тебя достойному человеку. Фаенон был тронут этой речью. Слёзы наворачивались на глаза, и он даже не потрудился их утереть, решил, что больше не будет стыдиться того, что чувствует в отношении своей семьи. Он с глубокой благодарностью кивнул отцу, встал с места и отвесил земной поклон. Тот подошёл и притянул его в объятия, скупые и грубые, но Фаенон и не нуждался в какой-то неискренней нежности с его стороны, чтобы быть уверенным в том, что он любим. Гиеронимус посмотрел на него взглядом, наполненным гордостью, а затем повернулся к Анаксагору и поманил его к себе. Тот улыбнулся и поднялся к ним, и в тот же момент они оба оказались в объятиях отца Фаенона, а следом за ним присоединилась и Одата. Остальные жители деревни, наблюдавшие эту картину воссоединения их семьи, аплодировали, не переставая, и радостный гул их голосов сливался в одно задорное переплетение возгласов и музыки. — Добро пожаловать в нашу семью, добро пожаловать в Элизию Эйдес! — радостно добавила от себя Одата, ласковой улыбкой улыбаясь Анаксагору. Тот благодарно кивнул и тоже ответил им обоим низким поклоном, принимая их великодушие. Пир в деревне продолжался даже тогда, когда солнце скрылось за горизонтом, а на землю опустилась ночь. Это не было похоже на шумные необузданные пиры в Охеме или излишне сдержанные официальные собрания в Роще: его сопровождали веселье и гомон голосов, но не было никаких нелицеприятных выходок и тонн алкоголя, словно в этих краях вообще не знали понятия о том, чтобы устраивать беспорядки. Здесь рассказывали старые сказки, делились простыми событиями последних дней и много улыбались друг другу. Фаенон не слушал их, зная, что не услышит ничего нового. Ему просто нравилась эта обстановка, нравилось быть её частью, он упивался самолюбием оттого, что весь этот праздник был ради него одного, но не зазнавался — лишь радовался, потягивая вино из подвала старика-винодела, что жил рядом и в детстве страшно бранил его, когда он украдкой срывал спелые гроздья и убегал, хохоча во всё горло и попутно запихивая ягоды в рот. У него слегка кружилась голова, но это было приятное головокружение, что дарило ему ощущение причастности и наполненности. Даже усталости он не чувствовал, он мог ещё очень долго вот так сидеть с остальными за столом, любоваться луной и шалостью ветра в потемневших полях, слушать ночных сверчков и чужие истории, но он заметил тень утомления на лице профессора и решил, что им стоит всё-таки удалиться. — Пойдём домой, тебе стоит отдохнуть, — наклонившись к нему, тихо сказал Фаенон. Тот был тоже совсем слегка пьян, не больше, чем он сам, но на нём это никак не сказывалось — Анаксагор сразу понял его и согласно кивнул. — Надеюсь, больше никаких обычаев не предвидится на такой случай? — устало спросил он с лёгкой беззлобной насмешкой, припоминая всё то, что они прошли за этот день. Фаенон сдержанно посмеялся и, подвинувшись ещё ближе, почти на ухо ему ответил шутливо: — Ну вообще-то, есть ещё кое-что, но если ты настолько устал от всех наших обычаев, то, так уж и быть, этот можно и пропустить. Анаксагор вымученно закатил глаза и неловко отстранился, когда поймал на себе взгляд Одаты. — Давай обсудим это наедине, — прохладно произнёс он, старательно делая вид, что разговор между ними был совершенно обыденным и не подразумевал никаких непристойностей. — Да брось, вся деревня знает, как мы будем проводить время наедине, пока остальные продолжат праздновать, — весело заметил Фаенон и пихнул его в шутку в плечо. Тот тут же обиженно вскинулся, и он сумел уловить выражение стыда на его лице в тот момент, когда профессор отвернулся. Кажется, он заразился от Фаенона этим чрезмерным благоразумием и скромностью, и это выглядело забавно. Он посмеивался, наблюдая за его реакцией. — Ты прав, я устал от этого шума и… всех этих торжеств, — Анаксагор тихо вздохнул и всё-таки согласился на его предложение. Конечно, ему нравилось проводить время за застольем, в котором все жители Элизии Эйдес стали одной большой дружной семьёй, однако его внутренний ресурс, позволяющий ему выдерживать такое количество людей рядом, даже положительно настроенных, подходил к концу, и он нуждался в том, чтобы побыть немного в тишине и наедине с собой. Фаенон кивнул и поднялся первым, подал ему руку и помог встать, а после, откланявшись всем остальным и пояснив не без неловкости, что они хотят побыть одни и отдохнуть. Вместе они направились в сторону дома. Ночь дышала им в спину прохладой и свежестью, и от его взгляда не укрылось, как профессор обхватил себя за открытые плечи, вероятно, не слишком довольный этим обстоятельством. Однако он не жаловался и выглядел счастливым, на его лице отражалась лёгкая улыбка, когда он глядел на серебристые отблески луны за горизонтом моря и призрачное свечение бескрайних полей. Слабое опьянение от местного некрепкого вина почти прошло, столкнувшись с отрезвляющим ночным холодом. Фаенону не терпелось поскорее оказаться под одеялом, в тепле обогретого огнём очага дома, но вместе с тем он жаждал протянуть подольше этот момент очарования. — Тебе нравится? — спросил он, приобняв дрожащего от холода профессора за плечи и притянув его к себе. Тот сам охотно прижался к нему, чтобы хоть немного согреться. — Да. Я не думал, что все эти люди будут так добры, что вся эта торжественность не будет мне в тягость, что всё это окажется… иначе, — заговорил Анаксагор. Его тихий голос вместе с горячим дыханием касался его шеи, и Фаенон только весело хихикал. — Свадьба в Охеме была куда более утомительна, и, признаться… тогда я не был так счастлив, как сейчас. Тогда мне хотелось только одного: чтобы это поскорее закончилось. Здесь же… я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось. — Ха-ха, ты читаешь мои мысли, профессор, — Фаенон усмехнулся и проводил его в дом и закрыл за ними дверь. Шум голосов и музыки остались где-то позади, за стенами, там же, где пылали огни фонариков и где шумел среди спелой пшеницы ветер. Они были одни. В пустом тёмном доме тихо потрескивали дрова в очаге и пахло уютом. Во взгляде Анаксагора, казалось, отражались звёзды. — Ну… и что дальше?.. — спросил он, усевшись за стол. Профессор принялся распутывать свою сложную причёску, и на его лице показалось облегчение. Фаенон чувствовал исходившую от него усталость. Он присел рядом и помог ему стянуть все мешавшие ему украшения, поглядывая на него с беспокойством. — А чего ты сам хочешь?.. — задал он встречный вопрос, понимая, что не имеет никакого права опираться только на свои ожидания. Больше всего его волновал комфорт возлюбленного профессора. — Я просто хочу побыть с тобой, — Анаксагор тихо вздохнул и уткнулся ему в плечо, склонив голову так, словно она была невыносимо тяжёлой. Его распущенные волосы в непривычном беспорядке спадали ему на лицо, но он никак не пытался их поправить. Он казался в тот момент хрупким и слабым, но Фаенон не чувствовал присущего ему в таком состоянии напряжения. Он понимал: это просто усталость, усталость без разочарования, без тоски, без сожалений, это та самая усталость, что бывает после долгого дня, насыщенного впечатлениями. Приятная усталость, которая оседала где-то в мышцах самого Фаенона, которую он понимал, которую чувствовал в чужом теле и угадывал безошибочно. Он встал и осторожно подхватил профессора на руки, удерживая под бёдра и под плечи, и вместе с ним направился в теперь уже их общую комнату, ту самую, в которой он провёл всё своё детство, в которой видел самые счастливые сны, в которой прятал свои безделушки и в которую теперь привёл любовь всей своей жизни. Анаксагор обнимал его за шею, и даже когда он бережно, как величайшую драгоценность, опустил его на кровать, не разомкнул объятий. — Я уже забыл, что такое иметь семью, — горько признался профессор, его голос в тишине погружённой во мрак спальни прозвучал совсем тихим шёпотом, коснувшимся души Фаенона и оставившим на ней глубокий ожог. Ласковым поцелуем он коснулся его губ и ответил так же еле слышно: — Теперь у тебя есть семья, Анакса. — Я рад. — Ты не жалеешь о том, что согласился? — Я ведь уже говорил: я согласился бы выйти за тебя сколько угодно раз, и я никогда не пожалею об этом, — эта уверенность в словах Анаксагора стала последней точкой в сомнениях Фаенона. — И если ты хочешь, мы можем довести до конца все ваши брачные традиции, — он весело усмехнулся, и не угадать азартного настроя в его словах было невозможно. Фаенон крепко прижал его к себе, вдыхая его жар и лёгкий едва уловимый запах каких-то цветов и трав от его волос. Голова закружилась от счастья в тот момент, когда он снова подумал: он дома, он часть когда-то покинутой семьи, он в объятиях любимого, и его выбор здесь, в самом важном и дорогом месте на свете, совсем никто не осудил. И вся его тоска рассеялась вместе с ночной дымкой, устлавшей поля в холодном свете луны.