Школа номер 27

Перемена гудела голосами, смехом и топотом ног. Саша старался держаться края коридора — там, где тени от оконных переплётов ложились гуще, а поток учеников редел. Он коротко кивнул Лизе, которая остановилась поговорить с одноклассницами, и, не дожидаясь ответа, скользнул к двери мужского туалета. Ему нужно было несколько минут тишины. Просто перевести дух, смыть с лица напускное спокойствие, которое держалось на волоске всё занятие. Он толкнул дверь, вошёл, сделал два шага — и тут же почувствовал, как воздух позади сгустился. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Саша обернулся. Рома стоял в двух шагах, скрестив руки на груди. За его спиной маячил приятель — тот самый, высокий. Они не говорили, не ухмылялись. Просто ждали. Саша медленно отступил, но тут же упёрся спиной в холодную кафельную стену. Холод пробрался сквозь рубашку, будто напомнил: бежать некуда. — Ну что, новенький, — наконец произнёс Рома, шагнув ближе. Его голос звучал тихо, почти ласково, но от этого становилось только страшнее. — Думал, раз ты тут с этой… Лизой, то всё наладится? Саша молчал. Взгляд невольно скользнул к окну — узкому, зарешёченному, слишком малому, чтобы пролезть. Глупо было надеяться на спасение. — Ты не понял правила, — продолжил Дорофеев, наклоняясь чуть ближе. Теперь в его глазах не было и тени насмешки — только жёсткая, холодная уверенность. — Здесь есть порядок. И ты в него не вписываешься. Приятель Ромы облокотился о раковину, скрестил руки. Он не вмешивался, но его присутствие давило, как груз. — Я просто… — Саша сглотнул, пытаясь найти слова, которые не прозвучали бы жалко. — Я ничего не делал. — Вот именно, — перебил Рома. — Ты *ни-че-го* не делал. А должен был. Должен был понять, где твоё место. А теперь… — он сделал паузу, будто наслаждаясь моментом, — теперь ты его ищешь. С ней. Имя Лизы повисло между ними, как вызов. Саша почувствовал, как внутри поднимается волна злости — не горячей, бурной, а тихой, твёрдой. Он выпрямился, глядя прямо в глаза Роме: — Моё место — там, где я хочу быть. На секунду в воздухе повисла тишина. Потом брюнет усмехнулся — коротко, без тепла. — О, так ты ещё и гордый? — Он резко подался вперёд, и прежде чем Саша успел среагировать, ударил его в живот. Удар вышел точным, жёстким. Саша согнулся, хватая ртом воздух. В глазах на миг потемнело, а в груди вспыхнула острая боль, перехватившая дыхание. Он упёрся ладонями в стену, пытаясь устоять. — Это только начало, — прошипел Рома, склонившись к его уху. — В следующий раз будет хуже. Особенно если снова сунешься к ней. Приятель хмыкнул, но не двинулся с места. Всё решал Рома — и он знал это. — В следующий раз, — прошептал он, почти касаясь уха Саши, — ты пожалеешь, что сел рядом с ней. Отпустив его, Рома развернулся и вышел. Приятель последовал за ним, бросив на Сашу последний, оценивающий взгляд. Дверь хлопнула. Саша остался один. Тело дрожало, каждый вдох отдавался тянущей болью в животе. Он медленно выпрямился, стиснув зубы. Ладони всё ещё прижимались к прохладной стене — единственное, что не давало упасть. Он закрыл глаза, считая удары сердца. Раз. Два. Три. Постепенно дыхание выравнивалось, а боль отступала, оставляя после себя горькое, упрямое чувство: он выдержал. Выстоял. Где‑то за дверью звенел смех, топали ноги, звучали голоса. Жизнь шла дальше. И ему предстояло сделать то же самое — выйти, выпрямиться и идти.