Школа номер 27

*Он так и не смог отказаться от Лизы так быстро, единственный человек который начал с ним общаться за 2 дня. Поэтому после уроков отхватил* Дождь шёл уже полчаса — тихие, мерные капли превратили землю в скользкое месиво. Саша едва держался на ногах. Лицо горело, в глазах плыло; каждый вдох отдавался резкой болью в рёбрах. Он уже не помнил, как оказался на земле. Помнил только удары — тяжёлые, расчётливые — и хохот вокруг. Теперь же всё стихло. Только шум дождя да тяжёлое дыхание над ухом. Рома прижал его коленом к мокрой земле. Пальцы вцепились в волосы, рванули назад, заставляя поднять голову. Лицо Ромы — бледное, в каплях дождя, с холодным, почти безразличным взглядом — маячило в полумраке. Саша попытался шевельнуться, но давление лишь усилилось. Он чувствовал, как грязь просачивается сквозь одежду, как холод пробирает до костей. Рома не говорил ничего лишнего. Не тратил слова на нравоучения. Лишь коротко, с ленивой злобой, надавил на затылок, заставляя уткнуться лицом в слякоть. Потом, уже отходя, бросил через плечо пару шагов, наклонился и прошептал: — До завтра, педик. Шаги стихли. Дождь продолжал лить. Саша лежал, уткнувшись в грязь. Сил не было даже на то, чтобы перевернуться. Он дышал — медленно, прерывисто, чувствуя, как вода смывает кровь с разбитых губ. Постепенно он заставил себя подняться. Сначала на четвереньки. Потом — выпрямиться. Тело кричало от боли, но он стоял. Шатнулся, но не упал. Дорога до дома превратилась в мучительное испытание. Каждый шаг отдавался пульсацией в висках, в рёбрах, в разбитых руках. Он шёл, не замечая дождя, не чувствуя холода. Только одно держало его на ногах: необходимость оказаться в четырёх стенах, где никто не увидит, не посмеётся, не ударит. Дверь открылась с тихим скрипом. Тишина. Тёмный коридор. Саша шагнул внутрь, закрыл за собой дверь и опёрся о стену, пытаясь отдышаться. В прихожей — ни звуков, ни движения. Только слабый свет из кухни пробивался сквозь щель. Он нащупал выключатель, зажёг свет. На тумбочке у зеркала — записка. Белый листок, будто брошенный в последний момент. «Будем поздно. Еду в холодильнике». Без подписи. Без «целую». Без «мы рядом». Саша сжал листок в ладони. Смял. Разжал пальцы — бумага упала на пол. Он медленно стянул мокрую куртку, бросил её на пол. Ботинки оставили грязные следы на светлом линолеуме. Он не стал убирать. Прошёл в ванную. Включил свет. Зеркало отразило то, что осталось от его лица: распухшая губа, ссадина на скуле, тёмный синяк под глазом. Кровь, смешанная с дождевой водой, стекала по подбородку. Он открыл кран, подставил руки под холодную воду. Набрал в ладони, плеснул в лицо. Боль вспыхнула ярче, но он не отпрянул. Снова. Ещё раз. Вода стекала в раковину, розовая, мутная. Он вытер лицо полотенцем. Бросил его в корзину для грязного белья. Вышел в коридор. Поднял записку. Разгладил на ладони. «Будем поздно». Положил её обратно на тумбочку. Пошёл в комнату. Закрыл дверь. Упал на кровать, не раздеваясь. Тишина. Только дождь стучал в окно. И где‑то далеко, в глубине сознания, звучало: «До завтра». А в мыслях мелькали ледяные глаза Дорофеева..