Почти

      Если долго смотреть на Джима Хоппера и Джойс Байерс, то начинаешь чувствовать нечто странное. Это не обычная дружба. Не просто старая привязанность. И не просто следствие общей боли. Это как напряжение в воздухе перед грозой — ты не видишь молнию, но чувствуешь её: по коже, в дыхании, где-то в глубине груди. Они всегда были рядом, всегда «рядом» — но никогда вместе. И вся округа это знала.       Все в Хоукинсе что-то подозревали.
Шептались в очередях у продуктового, переглядывались на заправке. "Да у них было что-то, ещё в старшей школе". "Слишком часто он у неё торчит". "Ну разве это просто дружба?". "Неспроста он над ней так трясется".       Однажды на каком-то из собраний мэр говорил какую-то очередную чушь, Джойс фыркнула. Хоппер в это время сидел в дальнем ряду и буквально прятал улыбку за рукой. Два пенсионера, мистер и миссис Харрисоны, наблюдали за этим: — Ну что, Мэри, видела? Он опять улыбается только ей. 
— Конечно видела. Он вообще улыбается только ей. 
      Взрослые понимали по взглядам. Дети — по молчанию. Между Джимом Хоппером и Джойс Байерс всегда было что-то почти.
 Почти поцелуй. 
Почти признание.
Почти жизнь вместе. Но это "почти" длилось десятилетиями. Они знали друг друга с юности. Тогда, в старшей школе, когда Джойс была яркой, дерзкой, с огнём в глазах и вечно растрепанными волосами, а Джим — с потасканной курткой и взглядом парня, который слишком рано повзрослел. Она смеялась над его тупыми шутками. Он защищал её на переменах. Они курили за школой и спорили о песнях Элвиса. Что-то было. Или почти было. 
Одна вечеринка. Один поцелуй. Один вечер, который они больше не вспоминали вслух. Потому что дальше пошли разные дороги. Джойс — к браку, детям, борьбе. Джим — к войне, к трагедии, к одиночеству. И когда они встретились вновь, мир уже трещал по швам. Но трещины внутри них были глубже.       Почему они не сходились? Потому что оба были сломлены.
 Джойс — хрупкая снаружи, но непоколебимая внутри, как сталь. Женщина, потерявшая опору, но не упавшая. Всю жизнь она держала всё на себе: дом, детей, боль, счета, долги. Она научилась не ждать спасения.
 А Хоппер… Он жил в одиночестве не потому что хотел, а потому что не верил, что заслуживает чего-то другого. Он носил своё горе в теле, в походке, в алкоголе, в сарказме. Два человека, которые могли бы друг друга исцелить. Но оба боялись довериться. Любовь для них не была чем-то лёгким. Не романом. Не побегом. 
Для Джойс — любовь могла снова отнять, как отняла когда-то некогда любимого мужа и отца её сыновей, потом отняла Боба. Причем так жестоко и несправедливо. 
Для Хоппера — любовь напоминала о том, как легко всё рушится: семья, дом, детство его дочери. Он чувствовал себя проклятым, наблюдая, как теряет дорогих ему людей.       А ещё — это сексуальное напряжение, которое всегда шло с ними бок о бок. Взгляды, которые длились на долю секунды дольше. Ссоры, после которых они оба оставались с бешено бьющимся сердцем. Прикосновения, которые казались почти случайными, но в них всегда было «что если?». Они знали, что влечение есть. Всегда было. Оно висело в воздухе, электрическое, как оголенные провода. Они не спали друг с другом не потому что не хотели — а потому что слишком хотели. Потому что, если бы однажды перешли эту грань — назад уже не было бы дороги. А между ними всегда было слишком много незавершённого.       Сначала всё было просто. Когда Уилл пропал, он был просто шериф. А она — мать, обезумевшая от ужаса. Он не верил ни в ёлочные гирлянды, ни в странности, ни в её крики. Но потом… он поверил. Он пошёл с ней в эту темноту. Спустился в туннели, дышал этой мерзкой слизью, шагал по коридорам лаборатории, сжимая фонарь и ища её сына. Потому что знал — она права. И если кто-то может прорваться к Уиллу сквозь ад, то это Джойс Байерс.       А Джойс — смотрела на него так, как никто другой. Она видела сквозь бурчание, грубость, сигаретный дым. Видела — человека. Того, кем он был до всего. И он это знал. Поэтому боялся. Она единственная всё равно видела его настоящим через всю эту «броню», что он старательно выстраивал, отдаляясь от всех. Потому что так легче. Так меньше вопросов. Меньше боли. Меньше сочувствия от людей, которое он не мог принять.       И после пережитого между ними всё изменилось. Она стала приходить в участок, не стучась. Он стал варить для неё кофе, не спрашивая, будет ли она. Они начали спорить — не о работе, не о делах — а о вещах, которые касаются только близких людей.
 «Ты опять не ел». 
«Ты совсем не спишь».
 «Ты ведёшь себя как идиот, Хоп».
 «А ты всё берёшь на себя, как всегда, Джойс». И каждый раз — это было больше, чем просто забота. Это было почти признание.       Но смерть Боба их отдалила. Он не знал, как быть рядом. Как не выглядеть эгоистом, если хочется обнять её, а не позволять ей плакать по другому мужчине. Он видел, как она смотрела на фото. Видел, как поджимала губы, когда Уилл говорил о Бобе. И он шагал рядом молча. Потому что не имел права на большее. Он всё время ходил на грани: быть рядом, но не «вместо». Помогать, но не вторгаться. А она — знала, что он рядом. Знала, что может позвонить в 2 часа ночи и он приедет. Но не знала, разрешено ли ей любить снова. Потому что всякий раз, когда она открывала сердце, мир забирал то, что она выбирала. — Он был хорошим человеком, — как-то сказал Хоппер, когда речь зашла о Бобе. 
— Да, — отвечала она. — Но я всё равно чувствовала, что это… не совсем моё.       Он знал, что она говорит не только о Бобе. Но спросить в лоб не мог. Он боялся услышать «нет». А она — боялась сказать «да».       Как-то они поехали на заправку — «просто по делам», как говорил Хоппер. Там поругались. Из-за ерунды. Из-за того, что она забыла выключить плиту или он не заехал в аптеку за витаминами для Оди. — Почему ты всегда злишься на меня за то, что я дышу?! — вспылила Джойс, выскочив из машины. — Потому что я не знаю, как тебе помочь, если ты всё время делаешь вид, что не нуждаешься в помощи! — рявкнул Хоппер. — А ты делаешь вид, что тебе всё равно, хотя на самом деле... — она осеклась. — Что? — Хотя на самом деле ты боишься быть тем, кто остался. Опять. Хоппер вышел из машины и через несколько мгновений оказался рядом с ней, и в этот момент напряжение было почти невыносимым. Почти. Опять. Он не поцеловал её. Не прикоснулся. Он только прошептал: — Я не хочу быть «следующим». Я просто хочу быть тем, кто останется, если вдруг ты устанешь держать всё сама. Она тогда ничего не ответила, а лишь нахмурила брови, посмотрев на него взглядом, в котором ясно читалось «дурак» и вернулась в его автомобиль, хлопнув за собой дверью.       Но любовь всё равно жила.
 В еде, контейнеры с которой она периодически передавала в участок и просила проследить, чтобы он обязательно пообедал.       В один из таких дней Фло занесла отчёты и заметила на столе очередной контейнер от Джойс. Хоппер быстро прикрыл его бумагами. — Так. Улыбка. Либо кто-то оставил тебе шестизначный чек, либо ты наконец признал, что тебя купили едой, — невинно произнесла Фло. 
— Если меня и купили — то за очень дешёво. Вчерашнее жаркое, — стараясь изображать равнодушие, ответил Джим. 
— Через пару месяцев тебе понадобятся брюки на размер больше и кольцо, — многозначительно проговорила женщина. 
— Если ты будешь организовывать свадьбу, я сбегу в лес… 
— Ничего. Я найду. У тебя ж радиус сигнала как у обиженного подростка — орёт, но остаётся на месте. 
— Это просто еда, Фло. Люди едят. Это не повод строить заговоры, — всё также хмуро продолжал он. 
— Ага. Только обычно люди не едят с выражением лица, как будто их кто-то поцеловал в лоб. 
— Ты, похоже, перепутала меня с персонажем из своего романа про деревенскую любовь. Я ем. Всё. Конец истории. — Ну-ну, — конечно же не поверив ему, скептически ответила она и вышла из кабинета.       В лампочках, которые он менял в её доме, не говоря об этом. В том, как они смотрели друг на друга, когда думали, что никто не видит. Это была не история двух влюблённых. Это была история двух уставших, осторожных, сломанных людей, которые всё ещё надеялись.       Надеялись, что может быть, однажды… Они перестанут бояться потерять и позволят себе просто — быть. Без "почти", без "как будто бы". А пока — они стоят рядом.
 Раз за разом. 
Делят кофе.
 Делят боль.
 Делят заботу. 
И одну сигарету на двоих, которая говорит за них больше, чем они могут себе позволить.