Шекспиру и не снилось

      Эрен падает на диван рядом с Микасой и неаккуратно убирает с ее коленей книгу, чтобы улечься на них головой.       — Как концерт? — его зеленые глаза сверкают предвкушением интересной истории, но тут же закрываются, когда сестра запускает пальцы в его густые мягкие волосы.       — Ну… концерт отлично.       — Продолжай.       — О чем ты? Об этом? — короткие ноготки проходятся по коже головы, и Эрен выдыхает со стоном и даже пальцы ног поджимает от удовольствия.       — Да, детка…       — У меня есть возможность трахать тебя ежедневно. Ты готов на все ради массажа головы, которая отключается, когда тебе ее чешут.       — Фу, инцест — это кошмарно.       — Инцест — дело семейное, — Микаса переключается на мягкие волосы с ароматом зеленого яблока. Удивительно, что Эрен их не ест, но этот запах преследует его и его вещи уже очень давно.       — Что с Аккерманом?       — Я встретила его на парковке. И храните, небеса, профессора Зое, которая накачалась алкоголем и не смогла сесть за руль.       — Поясняй.       — Они дружат и приехали вместе.       Леви отказался ехать с ней, потому что она выпила, и от такси тоже отказался. И тут на сцену вышла я. В общем, я отвезла его к дому.       — И все?       — Нет. Он сравнил меня с английской классикой и назвал красивой.       — И?       — И… и я окончательно приняла свою влюбленность, — говорит она на выдохе и прикрывает глаза.       Переносица морщится не то от боли, не то от чего-то, что сложно выразить словами. На уровне ребер все так же стучит сердце, но теперь оно работает не во благо своей хозяйке, а для того, чтобы каждый раз при виде объекта своих чувств она задыхалась от сбитого ритма. Белый шум в ушах, а перед глазами — ярко-синие крапинки, взрывающиеся маленькими фейерверками.       — И что теперь?       — Не знаю. Не уверена, что готова рассказать ему о своих чувствах: все же он мой преподаватель. Но и скрывать их не горю желанием. Сам знаешь, как на меня влияет то, что я держу эмоции в себе.       Эрен знал. И был категорически против того, чтобы сестра медленно увядала на глазах, как тогда, когда была влюблена в их соседа Флока, который — будь он не ладен — портил Эрену личную жизнь с завидным постоянством. Тогда злость и желание убивать у Микасы слишком быстро переросли в желание задушить Форестера в любовных объятиях. Им было по пятнадцать, но уже тогда Микаса была завидной красоткой, на которую Флок, по иронии судьбы оказавшийся бисексуалом и трахающий все, что находится в поле зрения, совсем не обращал внимания. Эрену пришлось вытащить ее из пубертатной депрессии, а заодно и накостылять Флоку, который после этого уже не выглядел таким сердцеедом.       — Я уверен, что ты примешь правильное решение.       — Оно будет правильным в любом случае, потому что после решения придет время действовать. А маховик времени все еще не изобрели, — Микаса снова запускает пальцы в мягкие волосы, приятно сжимая их у корней, и проходится ноготками по коже головы, отчего Эрен снова стонет. — А вы как фильм посмотрели?       — Неплохо. Завтра у меня свидание с Хисторией.       — Хис согласилась пойти с тобой на свидание? Я думала, что она все еще сохнет по Имир.       — Ну, я был довольно убедителен. Да и она, думаю, уже поняла, что с Имир у них что-нибудь сложится только в том случае, если она сама поедет за ней. Эта сучка не позовет и не вернется.       — Не нам судить.       — Но мы обсудим, — Эрен улыбается, прикрыв глаза от удовольствия. — Не уверен, что после свидания нас ждет что-то большее, и ты сама знаешь почему. Но попытаться все же стоит.       — Ты прекрасно знаешь мое отношение к твоему разбитому сердцу.       — Оно не разбито — всего лишь в трещинах.       — Ты Шекспира перечитал?       — Это передается воздушно-капельным путем.       Оба заливисто смеются, после чего следуют крепкие объятия, в которых Микасе становится спокойно и уютно. Она наполняет легкие яблочным ароматом и бормочет что-то о том, что хочет испечь пирог. Эрен игриво кусает сестру за плечо в знак согласия и нехотя отпускает ее. Хорошо, когда рядом есть человек, готовый не только разделить с тобой радостные моменты, но и поплакать над грустными. Эрен с нежность смотрит на удаляющуюся Микасу и тяжело выдыхает, опуская взгляд к мобильному телефону, лежащему на тумбочке. Экран загорается уведомлением от Хистории. Парень ухмыляется и собирается ответить блондинке. Закусывает губу и думает о сообщении, которого никак не может дождаться.       Тонкая куртка Микасы почти насквозь мокрая от мелкого противного дождя, который не прекращается с самого утра. В такую погоду она очень любит сидеть дома и перечитывать затертые до мягкости страниц старинные фолианты. И она бы так и сделала, если бы в университете ее не ждала лекция по английской классике. Серость окружающего ее пейзажа и свинцовые тяжелые тучи, нависающие над ее головой и готовые прорваться еще большим потоком воды, раскрашиваются более яркими красками, когда голову наполняют мысли о Леви. Кончики пальцев слегка покалывает, и холод почти не чувствуется.       — Заболеть хочешь, Аккерман? Совсем сдурела? — Конни приподнимает густые брови ближе к линии роста волос, отчего выглядит очень комично, и Микаса улыбается, когда снимает мокрую куртку и оставляет ее в гардеробе.       — Эрен забрал мою машину, чтобы не опозориться на свидании, а ездить на его пикапе я терпеть не могу. Он скрипит, как умирающая собака. Поэтому я добиралась пешком.       — Общественный транспорт никто не отменял.       — Здесь всего пара остановок, Спрингер. Не корчи из себя мою мамочку.       Жан стоит поодаль, и Микаса видит, как он закатывает глаза и показательно открывает рот. Ей все еще хочется очень сильно ударить его по лицу. Эрен бы назвал это «желанием уебать», и был бы чертовски прав. Стереть бы эту противную ухмылку с его губ и разрисовать лицо всеми оттенками синего. Девушке приходится прикусить щеку изнутри, чтобы выдержать и не сорваться.       — Эй, Аккерман, — небеса, она уже забыла о том, как звучит надменный, но глубокий тон его голоса.       — Пошел в задницу, Кирштейн.       — Хах, — произносит Жан на выдохе и с улыбкой опускает голову. — Да ладно тебе, хватит обижаться из-за ерунды.       — Если ты не написал эссе, это не мои проблемы. И проект по классике я за тебя делать тоже не буду. Не помню, я уже посылала тебя в задницу?       — Я бываю там чаще, чем ты думаешь, — уголок губ Жана приподнимается, и на них рисуется нахальная ухмылка, от которой Микаса закатывает глаза. — Эссе я написал, а проект по классике я могу позволить себе купить. Просто…       Микаса приподнимает бровь в ожидании продолжения и впервые видит на лице Жана растерянность, которая в одно мгновение сменяется все тем же нахальством. Он не смотрит в одну определенную точку — его глаза бегают по ее лицу, будто ищут ответ на незаданный вопрос.       — Напиши и сам спроси, — тихо шипит она, когда проходит мимо него, сжимая пальцами лямку рюкзака.       В аудитории довольно прохладно, и Микаса ежится от неприятных мурашек, ползущих по коже. Конни был готов отдать ей свой лонгслив, но сидеть с голым торсом на лекции было бы странно. Они с Сашей шуршат пакетом, в котором девушка принесла печенье, испечённое ее парнем, на пробу, и тихо перешептываются. Микаса приподнимает уголок губ в полуулыбке, рисуя в тетради абстрактные узоры и изредка поглядывая на часы.       После того, как ее чувства стали очевидны для нее самой, жить стало на толику легче, но сердце не переставало стучать от мысли, что Леви считает ее красивой. Он уже дважды сказал ей об этом. И если один раз можно было списать на случайность, то два раза больше кажутся закономерностью. Она продумывала вариант с алкоголем в его крови и в первый, и во второй раз, и все же отказывалась верить в то, что его слова были продиктованы чем-то низменным. Вряд ли такой человек, как Леви, стал бы ради красного словца сравнивать красоту английской литературы с Микасой. Слишком уж трепетно относится к своей профессии.       — Нет, профессор Зое, — дверь в аудиторию резко открывается и так же резко закрывается, но не на долго.       Леви проходит к трибуне, следом за ним, цокая каблуками, идет профессор гендерной лингвистики, и на ее лице Микаса читает решимость и готовность драться.       — Да, профессор Аккерман. Никаких отговорок! — женщина в очках скрещивает руки на груди и отставляет одну ногу в сторону так, что ее бедро почти полностью оголяется из-за разреза на юбке.       — Вы мешаете мне работать. Покиньте, пожалуйста, кабинет, — Леви сжимает пальцами переносицу и опускает голову. Его губы трогает мимолетная улыбка.       — Только после того, как вы пообещаете, что придете, — Ханджи подходит ближе и старается говорить очень тихо, так, что Микасе приходится напрячь слух. — Майк с Нанабой будут ждать тебя, мелкий ты оболдуй. Не вздумай расстроить их.       — Я не пойду на гендер-пати, Зое. Сама знаешь, как меня раздражают эти сборища. Достаточно будет конверта с деньгами.       — Ну, бусинка, — ее шипение переходит на умоляющий шепот. Микасе нравится, когда профессор Зое так мило разговаривает с Леви. Его напускное безразличие становится слишком очевидным.       — Выйди к чертовой матери из аудитории, Зое.       Леви злится, но Ханджи, кажется, это не волнует. Она продолжает стоять рядом с трибуной и сверкать оголенным бедром, обтянутым тонким капроном. Игра в гляделки продолжается некоторое время, и никто, кроме Микасы, не замечает очевидного. Наконец, Леви закатывает глаза и сдувает со лба челку, отчего профессор Зое победно улыбается и тянется к нему с обнимашками. Он останавливает ее вытянутой вперёд рукой, и женщина звонко хлопает в ладоши.       — Отлично, заеду за тобой в субботу в шесть.       — Я сам приеду. Хватит с меня попыток самоубиться на дороге.       Произошедшее умиляет Микасу так, что щеки покрываются румянцем, а пальцы начинает покалывать еще сильнее. Этот грозный на вид мужчина оказывается тем еще мягким пластилином. К нему просто нужно найти подход. Было бы неплохо взять пару уроков у профессора Зое: она-то точно знает все точки, на которые нужно давить.       Серо-синие глаза мимолетно скользят по раскрасневшемуся лицу Микасы, отчего ее румянец становится еще более заметным. Она ежится, но уже не от холода, а от приятного жара, наполняющего ее изнутри.       — Поступает ли Венера низко, соблазняя Адониса? Как считаете, Спрингер?       — Хах, — Конни проводит языком по нижним зубам, очищая их от остатков печенья. — Тут вопрос в другом, профессор. Почему Адонис ведет себя, как девственник? К нему пришла сама богиня любви, а ему еще и не нравится!       — Он и есть девственник, дубина, — Жан звонко смеется. — Человек охотится, а его отвлекают от столь любимого занятия. Он поддается влиянию Венеры только из-за того, что не может контролировать свое тело.       — Можно подумать, что секс с Венерой хуже охоты, Кирштейн. Даже если он девственник, искусству любви его решила научить сама богиня любви.       — О, боги. Какие же вы приземленные, — Микаса опускает голову на сложенные руки и громко выдыхает. — Венера влюбилась. Чего непонятного?       — Да? Почему тогда она не стала просто ухаживать за Адонисом?       — И это мне говорит человек, который… ладно, проехали.       Леви наблюдает за спором студентов, с улыбкой покусывая кончик карандаша.       — Влюбилась и сразу завалила его? — Кирштейн не унимается, и Микаса громко выдыхает прежде, чем повернуться к нему.       — Если бы она молча с ним потрахалась, Кирштейн, это считалось бы тем, что она просто его завалила. Она открыто признается ему в любви, говоря о том, что готова оставить поклоняющихся ей богов и остаться с Адонисом, если только он ответит на ее чувства. «Губами прикоснись к губам моим, Мои красны, хотя не так прекрасны. Тот поцелуй ведь будет и твоим…» Она буквально просит его ответить на поцелуй. Говорит открыто о своей любви. Вдобавок ко всему, она хочет уберечь его от неминуемой смерти, которую предсказала ему. Не мне тебе рассказывать о том, как сложно приходить в себя и продолжать обычную жизнь после хорошего секса. Вот она и надеется на то, что ее любимый, из которого она вытрахает всю дурь, отвлечется от охоты.       — Кажется, наша лекция свернула от Шекспира к студии «Brazzers», — Леви слегка щурится, когда смотрит на стремительно краснеющую Микасу.       — Извините, профессор. Но Жан понимает только на языке с элементами секса. В конце концов, «Венера и Адонис» считается одним из самых откровенных произведений Шекспира.       — Да, — вклинивается Жан, — чего только стоит упоминание о том, что Венера продолжала трахать Адониса даже после того, как кончала.       — И об этом Вы, — Леви указывает кончиком карандаша на Жана, — Кирштейн, напишите эссе на семь страниц к следующей лекции. Остальные свободны.       Решимость в глазах Жана сменяется растерянностью. Конни смеется и хлопает его по плечу, когда проходит мимо. Парень медленно натягивает свой бомбер и исподлобья смотрит на победно улыбающуюся Микасу. Он знает, что обращаться к ней за помощью точно не стоит, чтобы не лишиться конечностей, поэтому сжимает губы в тонкую полоску и выходит из кабинета вслед за ней.       — Ой, только не смотри на меня побитым щенком, Кирштейн. Я не буду тебе помогать.       Микаса разворачивается, скрипя подошвами кроссовок, когда чувствует тяжелое дыхание на своем затылке. Ореховые глаза напротив почти полностью заполняет чувство вины, и ей на мгновение кажется, что она готова поддаться на уговоры.       — Скажи хотя бы, где найти литературу.       — Просто прочитай пьесу и посмотри парочку порно-роликов про секс богов и людей.       — А…       — Пошел в задницу. Я тебе все сказала.       Небо все еще затянуто свинцом. Прохладный ветер неприятно скользит по оголенной коже, когда Микаса спускается по ступенькам, не надев куртку, которая так и не просохла от дневной измороси. Предплечья покрываются мурашками, и ей ничего не остается, как думать о том, что идти до дома не так уж и далеко. «Эрен», 19:42 «Ты где?»

«Я все еще на свидании. Не смогу забрать тебя, прости. Могу вызвать тебе такси».

«Развлекайся. Дойду пешком».       Микаса криво улыбается, рисуя в голове историю, которую расскажет ей вечером брат. Они с Хисторией были близкими друзьями, и их сегодняшнее свидание — всего лишь повод признаться друг другу в том, что между ними не может быть никакой романтики. Оба абсолютно точно уверены в этом, но все же обоюдно согласились на встречу с элементами сентиментальности.       — В такую погоду и заболеть можно, Аккерман.       Микаса резко оборачивается и встречается взглядом с синими крапинками в глазах напротив. На ее плечи опускается теплый пиджак, пропахший ароматом… чая?..       — Куртка намокла по дороге в универ. И не высохла.       — Почему не на машине?       — Здесь недалеко. Через парк и пара кварталов. Не люблю общественный транспорт.       — Что ж, нам по пути.       Микаса приоткрывает губы на выдохе, когда Леви прикасается к ее плечу и легонько толкает вперед. Его ладонь на мгновение задерживается на ее пояснице, и она чувствует, что ее прогиб создан для того, чтобы она всегда там лежала. Девушка зажмуривается, прогоняя наваждение, и ее губ касается легкая улыбка.       — Прекрасный совет для Кирштейна, кстати, — Леви нарушает молчание, и Микаса дергается. — Я про порно-ролики.       — О, только постарайтесь не вчитываться в его трактат о сексе. Уверена, там будет сплошной кошмар. Шекспир закрутится волчком в своем гробу.       Его низкий смех она готова слушать на повторе бесконечно долго. Щеки мгновенно наливаются румянцем от осознания того, что она стала причиной этого приятного звука.       — Странно обсуждать с тобой тему секса, — он идет рядом и не касается ее даже плечом. Разговор не переступает грань обычного, и Микасе не хочется этого. Достаточно того, что он снова перешел на неформальное общение.       — Ну, мы же не на лекции. Хотя сегодняшняя лекция как-то подозрительно была похожа не на литературу, а на анатомию.       Листва на деревьях колышется с легким шорохом, когда ветер усиливается. Оба открыто улыбаются, но не смотрят друг на друга. Кончики пальцев покалывает, как от разряда тока, и Микаса потирает их друг о друга, стараясь дышать, как можно тише. Она кутается в пиджак сильнее и наклоняет голову к плечу, чтобы уткнуться носом в воротник, где аромат Леви чувствуется сильнее всего. Слегка прикрывает глаза, когда втягивает носом приятный мужской запах, и надеется, что делает это незаметно.       — Я бы с удовольствием отдал тебе и пиджак, как и рубашку. Но тогда костюм останется без пары.       — А… Эм… О чем ты?       — Тебе нравится мой запах?       Микаса резко останавливается. На кончик упрямо вздернутого носа приземляется прохладная крупная капля. Губы раскрываются в немом выдохе, и вдохнуть у нее не получается. Гномики в легких заблокировали клапаны, отвечающие за вход в них воздуха, и под ребрами мелко покалывает ноющая боль. До тех пор, пока она не видит на губах развернувшегося к ней Леви легкую улыбку.       — Мне нравишься ты.       Свинцовые тучи сжимаются над головой, выпуская скопившуюся в них влагу. Крупный дождь барабанит по листве, срывая ее с веток. Усилившийся ветер помогает ему в этом. И Микаса благодарна стихии за так вовремя проявленную силу, потому что сама она сейчас готова только к проявлению слабости.       — Ты сейчас промокнешь до нитки, бедовая, — Леви аккуратно хватает девушку за плечо и подводит к дереву, стоять под которым сравнительно безопасно.       — Плевать, — дождевая вода стекает с ее волос, плечи пиджака почти полностью промокают. — Ты мне нравишься, Леви.       Слишком легко. Она произносит слова признания таким обыденным тоном, будто проговаривает Эрену рецепт яблочного пирога, стоя на кухне перед духовкой. И все же внутренности сжимаются в зудящий комок, покрытый острыми иголками, колющими изнутри. От их воздействия становится неуютно. Он должен ответить хоть что-то.       Леви подходит ближе. Микаса видит, как дергается его ладонь, когда он поднимает руку, будто в попытке погладить ее по щеке. Уголок его губ приподнимается, и он опускает голову так, чтобы упереться взглядом в носки своих начищенных ботинок.       — Тебе кажется.       Его слова выбивают почву из-под ног, в ту же пропасть падает сердце, отчаянно желающее подняться по ее краям и прыгнуть в ласковые руки.       — Если бы мне казалось, я бы не сказала тебе об этом. Ты мне нравишься, Леви. И я… блять, я не знаю, что делать с этими чувствами. Меня разрывает на кусочки. Просто… просто скажи мне, что я сошла с ума или что это просто сон. Не знаю. Я, блять, не знаю, Леви!       — Ч-ш-ш, — Леви подходит еще ближе и все-таки опускает ладонь на ее щеку. — Успокойся.       Микаса пытается опустить голову, но основание ладони Леви упирается в ее подбородок приподнимая голову так, чтобы она смотрела на него. С ресниц срываются слезы вперемешку с дождевыми каплями, когда он прикасается к ее нижней губе большим пальцем, ласково поглаживая ее. И единственное, что она может сейчас сделать, — закрыть глаза и насладиться этой незатейливой лаской.       — Если ты откроешь глаза, этот сон закончится, — его голос проникает в межклеточное пространство ее кожи, оставаясь там вибрирующей субстанцией, воздействующей на нервные окончания.       Его запах становится более ярким, и Микаса делает глубокий вдох прежде, чем почувствовать на своих губах чужие.       Леви медленно и нежно целует ее, придерживая ладонью за щеку и поглаживая большим пальцем скулу. Теплые слезы смешиваются с холодным дождем. Микаса дрожит, но не от холода. Она делает маленький шаг вперед и ощущает его горячую ладонь, которая медленно притягивает ее к себе еще ближе, на своей талии. Губы аккуратно двигаются, и Микаса готова захлебнуться, чтобы умереть в этом моменте.       Она обнимает его за шею, боясь открыть глаза. Он прав: стоит только открыть глаза, как этот сон закончится. От осознания конечности происходящего слезы льются из глаз с новой силой. Леви на мгновение отстраняется, чтобы прошептать ей:       — Стыдитесь. Тише. Слезы — не исход.       Микаса выдыхает и снова чувствует мягкость его губ. Смелея, она проводит кончиком языка по его нижней губе, и Леви понимает, чего она хочет. Приоткрывает губы, но не впускает ее язык дальше того предела, за которым ласковый поцелуй переходит в страстный.       Их заливает дождем несмотря на то, что они скрыты под кроной дерева. Мокрая одежда не приносит дискомфорта, потому что они полностью поглощены друг другом. Ладони не блуждают по телу в поисках открытых участков кожи. Они просто дарят друг другу нежность поцелуя, переходящего в легкую безысходность.       Микаса так и не открывает глаза. Чувствует, как его лоб упирается в ее, слышит его сбитое дыхание и тихий шепот:       — Это всего лишь сон, Микаса.       Вопреки свои словам, он оставляет свой пиджак на ее плечах, когда уходит, оставляя ее под деревом. Слезы бегут по щекам Микасы, когда она наконец открывает глаза, чтобы увидеть, что рядом с ней никого нет. Она опускает голову и касается кончиками пальцев своих губ.       — Это не сон.