Душа Острова

Безумие — это не внезапный удар.

      Разбитые колени, рассеченная бровь, кровоточащие губы — все тело было усеяно синяками и ссадинами, но девушка была жива. Дышала, несмотря на жуткую боль и неутихающий кашель. Она сплевывала кровь на землю, и так хотелось ей реветь навзрыд, биться в истерике, только на это не было сил. Она была полностью истощена — и телом, и душой. Едва осознавая происходящее, она продолжала бороться, цепляясь за жизнь до последнего вздоха.       Все начиналось так прекрасно. Приближалось ее день рождение, и родители подарили ей билеты в Таиланд — это было исполнение мечты, которую она лелеяла с самого детства. И, конечно же, она не смогла устоять.       Оказавшись в стране храмов и джунглей, Цирцея жадно впитывала каждый пейзаж, каждую улыбку незнакомца. А когда в одном из клубов ей встретился незнакомый парень, предложивший экскурсию на соседний остров, она согласилась без раздумий. Прогулка на яхте — что может быть лучше? Как оказалось, все что угодно…       Уже тогда, когда она ступила на палубу этого злосчастного судна, она почувствовала себя чужой. Вокруг нее бурлила жизнь избалованных отпрысков богатых семей, и она старалась не обращать внимания на их шумное веселье, предпочитая любоваться бескрайним морем. Едкие комментарии, которыми они обменивались, тоже пролетали мимо ее ушей. Цирцея и внешне отличалась от этой золотой молодежи. На ней не было ни Chanel, ни Gucci, ни Dior, ни Prada — ни единого намека на роскошь, которым так гордились окружающие. Она была словно с другой планеты, заброшенная в этот мир показного богатства и поверхностного блеска.       Цирцея была самой обычной девушкой. Она носила то, что ей нравилось и было удобно, и совершенно не обращала внимание на бренды. В отличие от окружающей ее молодежи, ей и ее родителям деньги давались нелегко. Каждый месяц они откладывали небольшую сумму — на всякий случай, или на что-то действительно особенное. И вот этим особенным стала ее поездка в Юго-Восточную Азию. Поездка настолько особенная, что, скорее всего, она ее никогда не забудет. Если, конечно, ей вообще удастся вернуться живой…

***

      Земля, пропитанная влагой и смешанная с песком, источала жар тропических джунглей. Воздух был густым и тяжелым. И посреди этого удушающего великолепия в клетке сидела Цирцея. Она боролась. Боролась с собственным телом, которое, казалось, предавало ее, стремясь погрузиться в спасительное беспамятство. Но она не сдавалась. В ней горело неутолимое, первобытное желание жить.       Не следуя примеру избалованных «детишек», что хныкали и стонали, Цирцея не показывала слабости. Она наблюдала, изучала, анализировала, искала выход и… черт возьми, пыталась освободиться. Ее руки и ноги было туго стянуты веревками.       Цирцея мотнула головой, отбрасывая надоедливую, пропитанную потом прядь волос. Ее взгляд был прикован к веревкам, которыми были связаны ее руки. Тихо, почти беззвучно, она пыталась перетереть их о грубый металлический прут. Едва заметные движения — отчаянная надежда на то, что хоть какая-то нить поддастся. Голова раскалывалась от боли, а вокруг не умолкал хаос: крики заложников смешивались с грубыми окриками захватчиков, создавая невыносимый гнет, усиливая чувство безысходности.       Девушка уже почти перестала замечать других пленных, ставших ее невольными товарищами по несчастью. Все они были детьми состоятельных родителей, но их жалобы и нытье сливались в один унылый фон. И вдруг ее взгляд остановился на одном из них. Это был парень, немного старше ее, с темными волосами и серыми, как грозовое облако, глазами. В отличие от остальных, он не плакал, а яростно выкрикивал свои требования и угрозы, неизменно начиная их с коронной фразы: «Да мой отец…»       Цирцея невольно улыбнулась во время очередного его бурного монолога, и тут же тихонько шикнула от боли, прикусив губу. Пираты, услышав его, злорадно рассмеялись, но держались на расстоянии, лишь ехидно бросая грубые фразы — это радовало девушку, все-таки парень был в клетке недалеко от нее.       Поняв, что эта толпа пиратов власти особой не имеет, надо было ждать главного, да и увидев, как Цирцея пытается освободиться, юноша подвинулся поближе к прутьям. — Эй, девка… — окликнул он ее. — Прекрати, мой папаша… — Что твой отец? — девушка перебила его, не желая слушать очередную порцию бессмыслицы. Она не узнала собственный голос: он звучал неестественно хрипло и едва разборчиво. Цирцея испытывала невыносимую жажду. — Твоего отца здесь нет, а с больными ублюдками переговоры вести смысла нет. Хотя… — она замялась, делая вид, что обдумывает сказанное, — … ты не сильно-то от них и отличаешься. Секс, наркотики и алкоголь — тот же набор, что и у тебя. Думаешь, деньги решают все? Ты ошибаешься. — Да что ты, черт возьми, знаешь, нищебродка? — парень расхохотался, еще ближе придвигаясь к решетке. Его мутные, словно затуманенные наркотиками, глаза смотрели на нее с презрением. — Деньги открывают любые двери. — Конечно-конечно, только в твоем случае — двери прямиком в Ад, — ответила Цирцея, сплевывая кровь. Уголки ее губ едва заметно дрогнули в преддверии улыбки: веревка, которую она так долго терзала, наконец-то поддалась. Крепко сжав порванные концы, девушка спрятала свой успех от глаз пиратов между ладонями.       Парень, однако, заметил перемену. Его глаза расширились от удивления. — Вытащи меня, и мой отец… — Заткнись! — рыкнула на него Цирцея, прерывая.       Порвавшиеся веревки — будто глоток свежего воздуха. Каждый маленький шаг к намеченной цели приносил волну адреналина, пробуждая новые силы для противостояния. В ней жила настоящая воительница, из тех, кто не опускает руки и не покоряется никому, тем более этим аморальным ублюдкам. И пусть ее хрупкая внешность — всего лишь 5 футов 4 дюйма роста и худощавое тело — не обманывает: она настоящий боец.       Цирцея выдохнула с облегчение, когда болтливый юноша наконец-то замолк. Ее целью было остаться незамеченной, привлечение внимания было бы фатальной ошибкой. Тишина и скрытность — вот ключи к ее успеху. Одно неверное движение, одна оплошность — и все усилия пойдут прахом. Поэтому она двигалась с предельной осторожностью, медленно, дюйм за дюймом, преодолевая расстояние.

***

      С того момента, как его команда взяла на абордаж туристическую яхту у берегов Рук Айленда, его взгляд был прикован к ней. Он видел, как один из его парней, грубо схватив ее за предплечье, потащил в лагерь, прижимая пистолет к ее виску. Затем бросил в клетку. Одну. Таков был его приказ, приказ Вааса Монтенегро — лидера пиратов, обосновавшихся на этом острове.       Тихая и хрупкая, она была совершенно непохожа на других туристов, была чужой. Даже не разбираясь в дорогой одежде и прочих атрибутах богатства, Ваас безошибочно чувствовал, что эта рыжеволосая девушка не из их круга. Она была чужой, аутсайдером, и его не покидала мысль о том, как она вообще оказалась на этой яхте.       Притаившись на краю лагеря, неподалеку от ее клетки, Ваас, скрытый за густым кустом, продолжал свое наблюдение. И, что самое абсурдное, он не предпринял никаких действий, когда девчонка, наконец, расправилась с веревками и начала медленно ползти к дверце. Он видел, как ее тонкие пальцы уже добрались до замка, как оставался лишь один щелчок засова, но… девушка замерла, словно что-то почувствовав.       Мужчина нахмурился. Неужели рыжеволосая девушка осознала безвыходность своего положения? Неужели, в отличие от этой безмозглой толпы, которая лишь кричала, хныкала и скулила, она действительно понимала, что происходит?       И правда, не дура.       Он заметил, как она опустила руки, снова взяла в ладони концы веревки и подтянула к себе ноги, скрывая порванные путы. Похоже, она осознала, что бежать ей некуда: с одной стороны — непроходимые джунгли, с другой — вода. Да и яхта была разбита вдребезги, но вряд ли она вообще знала, как ею управлять.       Ваас лениво поднялся с камня, сигара дымилась в его руке. Мужчина двинулся к ней, к ее клетке, его шаги были бесшумными, а взгляд не отрывался от нее. Подойдя, он присел на корточки прямо за ее спиной. Их разделяли лишь холодные прутья клетки.       Девушка заметила его присутствие. Ее тело напряглось, а с губ сорвался тихий стон. Боль, которая отступила было на мгновение, вернулась, как только утих последний всплеск адреналина. Она замерла, словно окаменевшая статуя в мрачном храме его сестры, Цитры. — Хорошая попытка, hermana, — пират сделал затяжку и выдохнул дым прямо ей в спину. Он заметил, как она напряглась еще сильнее, закашлялась. — El ratón más silencioso… siempre se lleva el queso. Как тебя зовут? Или мне звать тебя Софи? — Она по-прежнему не двигалась и молчала, и это его раздражало. — Давай, querida, поговори со мной… пока я добрый. — Цирцея Алан, — она не обернулась, ее взгляд был прикован к рукам, слабо обмотанным веревкой. Костяшки пальцев побелели от напряжения, сжимая концы пут. Она прекрасно понимала, что ее поймали с поличным.

Цирцея… Цитра… Как будто эхо. Как будто она — призрак его прошлого.

— Не обернешься? Не спросишь даже моего имени в ответ? У-у-у, Цея, это пиздец как грубо с твоей стороны, — он цокнул языком и сделал очередную затяжку. — Давай же, querida, взгляни на меня. Такая храбрая тихая мышка. Ну же, взгляни же на меня! — его терпение медленно иссякало.       Глубокий вдох, и Цирцея, наконец, повернулась. Усевшись боком, она встретила его взгляд. Серо-зеленые глаза против карих. Алан смотрела в глаза зверю, пусть и всего несколько секунд, но это была смелость, которую Ваас не мог не заметить. Она была храброй, дерзкой, даже если ее плечи дрожали от страха, ногти впивались в ладони до боли, а губы, то размыкаясь, то смыкаясь, жадно глотали воздух.       Ваас сделал глубокую затяжку, затем, небрежно затушив сигару о землю, отбросил окурок. Его освободившаяся рука скользнула между прутьями, и он откинул веревки. Они были лишь формальностью. Оба знали, что правда уже вырвалась на свободу.       Едва его пальцы коснулись её, Цирцея вздрогнула. Его кожа, подобно живому пламени, горела, но не обжигала, а разливалась по ней теплом, пробуждая что-то внутри. Что--то темное. Что-то, что не должно было просыпаться.       Её голос прозвучал почти неслышно: — Как тебя зовут? — В то же время, краем глаза, она наблюдала за темноволосым парнем. Еще недавно он был здесь, рядом, а теперь вжался в противоположный угол своей клетки, словно пытаясь исчезнуть, дрожа всем телом. — Мы вспомнили о вежливости, hermana. Похвально, — его усмешка была скорее хищной, чем дружелюбной. — Ваас Монтенегро. Царь и бог этого места… и, возможно, твой последний шанс выжить.       Мужчина уже открыл рот, чтобы сказать что-то еще, как вдруг темноволосый парень, словно почувствовав прилив смелости (видимо, алкоголь окончательно взял верх над его рассудком), решил, вот он главарь пиратов и, вероятно, рассчитывал, что сможет наконец-то договориться. И снова начал выкрикивать свои требования, все также начиная предложения со слов «Мой отец». Но реальность оказалась куда более жестокой. Услышав его невнятное бормотание, Монтенегро помрачнел. Его лицо исказилось в зверином оскале, и он с угрожающей медлительностью повернул голову. — Марк ведь, ¿verdad? — Его тон резко менялся, переходя от насмешки к ярости. — Что-что ты, блять, там сказал?! — выкрикнул он, его голос дрожал от злости. — Ты повел себя, ебать, как некрасиво. Прервал меня, когда я говорил с la chica. — Интонация Вааса металась, то переходя в рычание, то в издевательский смех. Он активно жестикулировал, и от его бурных движений парень, к которому он обращался, опустил взгляд в землю. — Эй, урод, смотри мне в глаза, когда с тобой говорят! — прорычал Ваас. — Просто заткнись и смотри, сука, мне в глаза! Или сдохнешь! — С этими словами он резко, почти мгновенно, повернул голову к Цирцее. Она застыла на месте, боясь сделать хоть малейшее движение. На ее лице не было ни единой эмоции, она лишь наблюдала за ним. — Ага, вот так, Цея, смотри, — затем он вновь повернулся к парню: — А ты… учись, сука!       Монтенегро усмехнулся. Потерев подбородок, он внимательно, с ног до головы, оглядел Цирцею, словно увидел ее в первый раз. Его взгляд стал другим — непредсказуемым, полным скрытого смысла. — Знаешь, что меня печалит, hermana? То, что за этих сучек… — он обвел взглядом других пленных, — … родители заплатят хуеву кучу и даже не почувствуют разницы. Заработают еще и еще, и, блять, еще! А твои будут скрести по всем углам, выгребут все нахуй, и этого будет все равно мало! Понимаешь?! Ты понимаешь, что их жизнь можно оценить шелестом ебучих купюр?! И оценивают их собственные папы и мамы, называя кругленькие суммы за их никчемные жизни! — Он засмеялся. — Ну же… Цея, скажи мне, почему ты здесь, волчица среди стада овец?       Цирцея все молчала, облизнув пересохшие губы. Она не понимала, как оказалась здесь. Неужели ее желание увидеть мир было на одном уровне с жаждой этих богачей к выпивке, дыму и развлечениям? Нет. Она мечтала о другом — о красоте острова, а не о том, чтобы творить беззаконие. — Давай, скажи мне, и я дам тебе воды, — его голос смягчился. Ваас заметил, как сильно она хочет пить. — Родители подарили билеты, я всего лишь хотела увидеть мир… этот остров, — Алан решила быть честной, надеясь, что это её шанс выжить. Она почувствовала его ненависть к богатым, но и, возможно, симпатию к обычным людям, таким как она сама. Может быть, ей удастся выжить, даже если она не «ценный товар».       С ее ответом его губы изогнулись в легкой, почти незаметной улыбке. В то же мгновение рука потянулась к фляге, закрепленной на поясе. Честно говоря, Цирцея не ожидала, что он и вправду предложит ей воды. В ее голове уже промелькнула мысль о том, что придется выпрашивать каждую каплю, но он, молча, протянул ей бутыль, предварительно открутив крышку.       Ваас терпеливо ждал, пока ее дрожащие пальцы оплетут прохладный металл. Наблюдал, как ее пересохшие губы прикоснутся к горлышку. Она сделала лишь несколько глотков, стараясь сдержать себя. Внутри клокотало животное желание выпить все до единой капли, утолить мучительную жажду, но она заставила себя остановиться, не желая показаться дикаркой. Она чувствовала, как каждый глоток обжигает горло, как лекарство, как яд. И как же она ненавидела это облегчение, потому что оно принадлежало ему.       Спустя два больших глотка, Алан протянула флягу обратно Монтенегро. Он смотрел на нее с такой интенсивностью, что казалось, будто он видит ее насквозь. Каждый ее жест был под его неусыпным контролем, как и жалобное хныканье, доносившееся откуда-то сзади. Марк, тот самый темноволосый парнишка, увидев флягу с драгоценной водой, не смог сдержаться и начал умолять пирата, чтобы тот дал и ему немного.       Ваас обернулся, протягивая к прутьям клетки бутылку: — Хочешь водички, да, Марк? Хочешь — бери. — В его голосе прозвучала издевка, но парень, не заметив этого, потянулся за бутылкой. И в тот же миг вся вода вылилась на землю, мгновенно впитавшись до последней капли. — Ты знаешь… вода — это как надежда. Её дают… и тут же забирают. — Монтенегро цокнул языком. — А где-то дети умирают от жажды... Но тебе… По-Ху-й.       Цирцея неосознанно облизнула губы и вздрогнула. Та пара глотков лишь отчасти утолила ее жажду, она ощутила, как внутри все сжалось, когда она увидела, как живительная влага впитывается в почву. Боги, какого же было другим заложникам! Окажись хоть с одним из них наедине — и он ее убьет за эти чертовы два глотка. Ваас это понимал и сам, доставая пистолет из кобуры за спиной. — Марк, ты наверняка винишь во всем эту девку, да? Она сделала ебучий глоток, а ты нет… — пират поднялся и подошел к клетке парня, в которой находился и другой мужчина, более молчаливый, а может, просто Алан в темноте не заметила во рту его кляп. — Слушай, если она тебе не нравится, так убей… От нее все равно толку ровно нихуя. Ее родители не соберут бабла, а вот твои… ты мне нужен живым. Так может, ты тогда должен был выпить ту воду, а не она? — Пират щелкнул замком, вытащил Марка из клетки и, разрезав веревки в два маха, протянул ему свой пистолет. — Давай, amigo, один выстрел, и эти мучения кончатся…       Цирцею пронзил ледяной озноб. Она мгновенно вскочила, спиной вжавшись в холодную решетку. В ее глазах Ваас увидел не просто страх, а первобытный ужас, крик души, желающей выжить. Но он понимал: предложи он ей убить кого-то — она не убьет, даже если на кону будет ее собственная жизнь. У этой девушки были свои незыблемые принципы, и она никогда не позволила бы себе их нарушить. Это было видно. — Давай, Джо, жми на этот ебучий курок! — голос мужчины сорвался на крик, привлекая взгляды всех присутствующих: и его верных пиратов, и несчастных пленников. Первые, казалось, находили в этом забаву, вторые же замерли в ожидании. Монтенегро же, застыв в напряженном ожидании, жаждал узнать, прозвучит ли мольба о пощаде и хватит ли у молодого человека решимости нажать на спусковой крючок.       Хватило.       Ваас заметил, как палец Марка дернулся, готовясь нажать на курок. Этот ублюдок всерьез собирался пристрелить девчонку, и Ваас, сам не понимая почему, не мог этого допустить. В ней, в этой простой девчонке, было что-то, что вызывало симпатию на фоне всей этой шайки придурков. Молниеносный удар берцем под колени — и Марк согнулся, потеряв равновесие. Пуля пролетела мимо, чиркнув по железным прутьям с искрами, и зарылась в землю.       Парень застонал, рухнув на землю. Он попытался снова схватиться за пистолет, видимо, чтобы выстрелить в Монтенегро, но нога Вааса преградила ему путь. Пират наступил на его запястье, впечатывая то в землю. — Нехорошо, Марк, тц-ц-ц, совсем нехорошо, — проговорил он, перенося еще больше веса на ногу, что удерживала запястье парня. Раздался хруст костей. — Ты готов на все ради спасения своей собственной шкуры… ты готов забыть о ебанной человечности! Хотя… что я несу?! Богачам похер на тех, кто ниже их, — Ваас засмеялся и жестом приказал своим ребятам разобраться с Марком. Сам же, подняв пистолет и вернув его на место, открыл клетку Цирцеи. — Давай, querida, — он протянул ей руку. Алан не спешила ее принимать, все еще опасаясь его непредсказуемости. Еще мгновение назад он мог бы подать руку, а в следующее — схватить ее за горло. — Давай, por favor, no me tengas miedo.       Тихий вдох, затем выдох. Цирцея наконец решилась и сделала шаг навстречу. Второй. Ваас тут же перехватил ее запястье, и, не тратя времени на слова, повел ее за собой. Девушка не выказывала сопротивления, лишь крепко сжала губы, стараясь не издать ни звука. Это, как ни странно, приносило Монтенегро некоторое удовлетворение — ему не приходилось ее буквально волочить, и его хватка стала чуть менее напряженной. Но это спокойствие продлилось лишь до момента, пока им не встретился мужчина, одетый на удивление не как другие, а по-деловому: в рубашку и брюки. — Оставь заложников в покое! Иди и займись возвратами, черт возьми! — с явным недовольством произнес мужчина, обращаясь к Ваасу. Его взгляд скользнул к Цирцее, и она поспешно отвела глаза. — И зачем тебе эта девка? Решил преподнести ее мне в качестве подарка, как дополнение к моим девочкам?       Цирцея поспешно отвела глаза. Она слышала, как другие заложники шептались о Хойте — торговце людьми, хозяине борделей на севере острова. — Не-не-не, amigo, эта девчонка моя. Papá necesita juguetes, а у тебя и без того их предостаточно, — Ваас хмыкнул, слегка повернувшись к Цее. Он приподнял ее подбородок пальцем свободной руки, чтобы она посмотрела ему в глаза. — Для разнообразия оставлю себе одну. — Ты за нее денег не срубишь, а для шлюхи у нее слишком умный взгляд. Заебет клиентов. — Мыслишь, как бизнесмен, Хойт. Но знаешь… я тут слышал, умники говорят, что счастье не в деньгах. Правда, hermana? — Монтенегро протянул, а его губы растянулись в улыбке. В улыбке зверя, в когтях которого находилась жизнь невинного существа.       Глядя на Вааса, Цирцея чувствовала, как в ее душе борются два противоположных чувства: отвращение и надежда. Он был ее проклятием, ее личным кошмаром, но в то же время — единственным маяком в этой кромешной тьме, единственным шансом на спасение. Вопрос был лишь в том, как удержаться за этот хрупкий шанс, не утонув вместе с ним.