Душа Острова

Он не держит тебя. Ты держишься за него, а иначе… бездна.

      Времени на размышления было предостаточно — казалось, целая вечность. И окружающая обстановка этому только способствовала: тишина, кромешная темнота и… Цирцея вздрогнула. Под ее ладонью ощущалась гладкая, прохладная поверхность, местами с отчетливой шероховатостью. Кости. Осознание того, что находилось так близко, скрутило живот тугим болезненным узлом. Девушка инстинктивно прижала руку ко рту, отчаянно пытаясь сдержать подступающую тошноту.       Боги, где же она? Почему этот пират привел ее именно сюда? Казалось бы, даже перспектива оставаться в клетке под палящим солнцем была куда привлекательнее, чем это. Да, тишина и темнота, возможно, и были плюсом — она не могла разглядеть, что окружало ее, оставаясь в неведении. Но этот тяжелый, затхлый, густой запах сырости, который висел в этом богом забытом помещении, просто душил.       Одержав победу над своим организмом, Цирцея с опаской продолжила исследовать окружение. С трудом нащупав опору, она начала медленно подниматься на ноги, борясь с болью и слабостью. Все ее тело сотрясалось, как эхо грубости и бесцеремонности пиратов, но девушка не собиралась сдаваться. Внутри нее, как загнанный зверь, билось первобытное желание жить, не давая опустить руки.       Она сделала шаг, потом еще один. Пальцы скользнули по стене, нащупав нечто плотное, похожее на ткань. Она висела там, скрывая что-то за собой. Недолго думая, девушка потянула ее. Та поддалась, подняв в воздух целое облако пыли. Мельчайшие частички заблестели в лучах солнца, которое теперь пробивалось сквозь маленькое окно, освещая помещение. Цирцея закашлялась, отбросила кусок материи и скрыла лицо в сгибе руки, ожидая когда пыль осядет.       Теперь, когда комната была залита светом, Алан почувствовала, как страх сковал ее. Она боялась осмотреться. Боялась увидеть на полу останки, ранее обнаруженные ей в темноте, и, возможно, — что-то еще более пугающее. Но выбора не оставалось. Собравшись с духом, девушка все же подняла голову и начала медленно осматривать комнату.       Это было маленькое складское помещение. Металлические стены, усеянные трещинами, были покрыты облупившейся, пожелтевшей от времени грязно-белой краской. Потолок, собранный из случайных материалов, выглядел так хрупко, что казалось, вот-вот рухнет. А на грязном, липком, дощатом полу стояли коробки, словно пирамиды, средь них валялись обломки цепей и… те самые кости. Цирцея невольно поежилась, снова прикрывая рот рукой. Она изо всех сил пыталась убедить себя, что это еще не самое страшное, что могло с ней приключится.       Собравшись с духом, Алан позволила своему любопытству взять верх. Она подошла к одной из коробок, чтобы рассмотреть ее поближе. Деревянная поверхность была совершенно гладкой, без каких-либо маркировок или надписей. Взгляд ее тут же упал на уже открытый ящик, и, ведомая неудержимым любопытством, Алан подошла к нему, чтобы заглянуть внутрь.       Цирцея выдохнула, увидев содержимое ящиков. Обычные консервы: мясные и рыбные, — а также пресервы. Ничего пугающего. Похоже, это просто кладовая для провизии. Условия, конечно, далеки от идеальных, но что можно было ожидать от такого места, как этот остров, еще и от мужчин, которые, судя по всему, не слишком обременяли себя общепринятыми нормами? В общем-то, чего-то особенного и не стоило ожидать. Скорее всего, тут царил свой особый уклад, далекий от привычных правил.       Усевшись на соседнюю коробку, девушка устало потерла виски. Тошнота от вида останков прошла, теперь она могла смотреть на них почти… спокойно. Казалось, их принесли сюда специально, чтобы напугать, ведь те совершенно не вписывались в атмосферу склада с провизией. Даже если пираты и были дикарями, вряд ли бы стали «устраивать погребении» в таком месте. Это, как минимум, полнейшая антисанитария.       В очередной раз Цирцея обвела взглядом унылый склад. Ее взгляд, полный отчаяния, остановился на двери. Она хотело было подняться и попробоваться дернату ручку, но не сдвинулась с места. Не потому что боялась, а потому что знала: за ней неминуемая смерть. Она не выживет. Да и внутри что-то шевельнулось. Тихо. Холодно.

Зачем?

      Это был не голос. Не мысль. Просто ощущение, как эхо, пришедшее из ниоткуда. Она сжала кулаки, пытаясь заглушить мысли о своих родителях, которые пока не знали, куда попала их дочь. И вместо попытки на побег она начала ждать. Нет, не спасения. Цирцея ждала его. Думала, что кто- вспомнит о ней, или хотя бы кто-то из его людей придет за припасами. Тогда, возможно, она сможет узнать хоть что-то. Но пока она была в полном неведении, не зная, что готовит ей судьба.       Не найдя другого занятия, Цирцея решила прокрутить все то, что произошло с ней за эти несколько часов, в частности, ей были интересны планы пирата, Вааса Монтенегро. Он что-то говорил тому мужчине, кажется, его звали Хойт, но Цирцея, плохо знавшая испанский, смогла разобрать лишь отдельные слова. Ей показалось, что Ваас назвал ее «мышью» и… кем-то еще… — Papá necesita juguetes, — проговорила она, пытаясь понять слова Вааса. Цирцея опустила голову, ее мысли метались. Пыльцы запуталась в сальных взъерошенных волосах. — Папе нужно… Нужно что? — Слово «juguetes» не давало ей покоя. — Хойт говорил о проститутках, но на испанском это «puta» или «prostituto»… — Внезапный щелчок замка вырвал ее из лабиринта размышлений. Девушка мгновенно подняла голову, и ее взгляд упал на того, кто был причиной всех этих терзаний. Ваас.       Мужчина замер в проеме, уперевшись плечом о дверной косяк, и смотрел на Цирцею с каким-то странным прищуром, словно все то время ее рассуждений он был за дверью и подслушивал. — «Juguetes» значит игрушки, — пояснил он, — а «juguete» — игрушка в единственном числе. Я сказал: «Папе нужны игрушки». А если бы я говорил о проститутках, то там было бы слово «puto»... Слушай, hermana, твои познания испанского требуют небольшой апгрейд. А то получается, ебать, как нехорошо. Я тут распинаюсь, а ты киваешь, как эта… как ее… ну, кукла, которая без конца головой мотает. — Болванчик? — прошептала Цирцея, ее голос дрогнул, а плечи невольно сжались. — Si, carino! — воскликнул Монтенегро, и его смех заполнил комнату. — Eres mi buena chica — Он вошел, вальяжно уселся на ящик и, достав из соседнего темную бутылку со странной наклейкой, продолжил: — Давай подтягивай свой испанский: я не перестану нести свою дичь, а ты — меня слушать и мотать головой, как болванчик. И в твоих же интересах меня понимать, да, querida?       Цирцея кивнула, ее взгляд скользнул по костям, лежащим на полу. Ваас, заметив это движение, криво усмехнулся. Пират ловко подцепил горлышко бутылки ножом, и крышка с глухим хлопком улетела прочь. Не медля, он припал к горлышку, наслаждаясь парой жадных глотков. — Оу, вижу ты уже познакомилась с Бенджамином! — Монтенегро наклонился и поднял свободной рукой с пола череп. Взглянув на него, он заговорил: — О бедный Бенджамин! — он поднес тот к лицу, будто целуя. — Я знал его: это был человек с бесконечным юмором и дивною фантазией. Тысячу раз носил он меня на плечах, а теперь… а теперь вот это, hermana, — просто хуева куча останков. Жалкое зрелище, — выдохнул он, небрежно швырнув предмет через плечо. Раздался глухой, тяжелый удар, совсем не похожий на звук падающего мяча. Челюсти черепа зловеще лязгнули. Он засмеялся. — Груда костей, которая ни на что не годится, кроме как пугать таких, как ты.       Девушка молчаливо наблюдала. Ваас был по-своему притягателен. В нем сочетались непредсказуемость, импульсивность и дикая харизма. Его манера говорить была гипнотической, а монологи, пусть и пронизанные безумием, всегда несли в себе зерно смысла. Он был острым, как клинок, и хитрым, как лис — взрывоопасная смесь. Ее терзала одна мысль: зачем она ему? Если бы о был умалишенным, этот вопрос бы и не возник. Но ведь нет — каждое его действие, даже самое извращенное, казалось, имело под собой какой-то, пусть и непонятный ей, смысл. — Зачем тебе это все? Есть же какой-то смысл, — внезапно вырвалось у Цирцеи, ее взгляд зацепился за карие глаза напротив. Она увидела в них знакомую искру, предвещающую поток слов. Похоже, ее вопрос был лишь приглашением к очередному его пространному рассуждению. Девушка уже успела отметить его удивительную склонность к долгим, почти театральным монологам, которые он, казалось, вел даже наедине с собой. — Смысл? — он нервно засмеялся, делая очередной глоток. — Думаешь, я тут живу по какой-то чертовой инструкции, где написано, как и что я должен делать каждый ебаный день? Не-не-не… — Ваас цокнул языков. — Правда в том, что смысл — это не какая-то потерянная карта сокровищ, которую ты нашел. Нет… смысл, hermana, это то, что ты сам создаешь. Каждый удар ножом, каждый их чертов крик, который ты слышишь — это как… как мазки на холсте, который называется жизнь! Они — мои кисти, мои краски. — Он отбросил пустую бутылку, которая с грохотом покатилась по полу. — Ты видишь хаос, я вижу порядок. Порядок, который я сам создаю. Ты видишь боль, а я — трансформацию. Превращение слабости в силу, страха — в решимость. Эти люди, словно стадо, молящее о пощаде, просто слепы. Они заперты в своем ограниченном мире, где де единственным смыслом являются мимолетные удовольствия: следующая порция дорогого виски, новая доза и поход в стрип-бар. Я же открываю им глаза, даю почувствовать страх и силу, рожденную из отчаяния. Показываю другую сторону мира.       Алан нахмурилась, пытаясь разобраться в происходящем. Ее место в этом новом «порядке» оставалось загадкой. Почему ее, в отличие от остальных пленников, Ваас держал в такой изоляции? Почему он говорил с ней без той явной враждебности, которую она успела почувствовать, наблюдая за ним, будучи в клетке? Почему он не отдал ее Хойту, который, наверняка, уже предвкушал, как сможет на ней нажиться? — Ты, наверное, голодна, я прав? — мужчина поднялся с ящика и потянулся. Ваас подошел к ней ближе, присел на корточки и заглянул в ее глаза. — На что ты готова ради выживания, Цея?       Цирцея напряглась, молчала. Ваас был человеком импульсивным. Он действовал наперек логике, вопреки всем ожиданиями. Его действия были непредсказуемы, предугадать его было не просто трудно, а абсолютно невозможно. — Боишься, что я тебя убью? — Его низкий, шепчущий голос вызвал озноб. Его рука метнулась к кобуре, и через мгновение холодный металл пистолета прижался к виску девушки. В глазах Алан застыл неподдельный ужас. Его на палец на курке. — Бах… и вот твои мозги украшают стену. — Щелчок. Пусто. Он качнулся вперед, и его плечи задрожали от беззвучного хохота. — Видишь? Даже мой пистолет знает, что твоя история только начинается.       Цирцея сделала глубокий прерывистый вдох. Пират же выдержал паузу и вновь заговорил: — Но знаешь, в чем загвоздка, querida? — Ваас отнял пистолет. — Смерть — это конец, а мне куда увлекательнее смотреть на тебя, на то, как это стадо овец пялится, пытаясь врубиться… почему именно ты обладаешь этой смехотворной иллюзией свободы, а не они! Ты, а не они! — С диким блеском в глазах он вскочил с места. Его смех прозвучал как треск сухих веток под ногами. — Ты, наверное, думаешь, что я тебя держу, ¿verdad? Только. дверь-то была открыта. Все это время она, блять, была открыта, понимаешь?! Но ты… ты даже не проверила. Не рвалась и не пыталась выбраться. Просто… просто ты поняла, что выхода нет, что твоя жалкая жизнь теперь в моих руках… ведь я решаю, hermana. На этом блядском острове я решаю все!       Ваас приблизился к ней, и его запах обволок ее, как пелена: дешевый ром, пот и что-то химическое, едкое. Она съежилась и вздрогнула, стоило ему ухватить ее за запястье. Его пальцы дрожали, не от ярости, как она ожидала, а от ломки. Организм жаждал новой дозы. Кричал. Требовал.       На сгибе локтя девушка заметила синяк от уколов. Не один. Множество. Его вены — карта падения в пропасть, медленного, мучительного и необратимого погружения в бездну.       Цирцея боялась его. Но в каждом движении пирата, в каждой его хватке было нечто большее, чем просто сила. Это было присутствие, которое пронизывало ее насквозь. В этом кромешном аду, где каждый взгляд норовил ранить, как обнаженный нож, а каждый шаг грозил затянуть в ловушку, его рука стала единственной опорой. Даже если эта опора была хрупкой. Даже если она была построена на песке. Даже если он мог утянуть ее за собой в бездну       Ваас уловил ее взгляд и криво усмехнулся, но не произнес ни слова. Он просто потянул ее за собой, выводя из душного склада. Перед Алан предстал лагерь пиратов — жуткое зрелище, построенное на песке, крови и безумии. Ее взгляд немедленно приковал огромный костер, пылающий в центре. Вместо дров в нем горели обломки яхт, истерзанная одежда пленников и… Алан застыла, когда ее рецепторы пронзил ужасающий запах паленой плоти — сладковатый и гнилистый. Они сжигали людей. Живьем или уже мертвых — не важно. От одной только мысли ее пробрал озноб.       Пираты, пьяные и одурманенные, сидели вокруг. Их одежда была пропитана кровью — свидетельством ужасающих пыток и смертей тех, кто осмелился бежать. Или, возможно, она была их собственная. Один из них, охваченный безумным весельем, с наслаждением полоснул себя ножом по ладони, вызывая одобрительное улюлюканье своих товарищей.       Но не только эти жуткие сцены привлекли внимание девушки. Ее взгляд скользнул по стенам, по стволам деревьев, по всему, что могло послужить холстом для их извращенного творчества. Граффити, нанесенные здесь, словно крики отчаяния, пронзили тишину:

«Страдание очищает» — грубо выцарапано на бетоне. «Не верь голосам. Они говорят правду» — написано кровавыми чернилами на коре дерева. А в углу, почти стертое временем и непогодой, едва различимое: «Я убивал ради тебя.»

      И среди всех этих зловещих посланий — рисунки. Глаза, смотрящие из непроглядной тьмы. Мрачные силуэты с ножами. Фигура человека, падающего в бездну. И как финальный аккорд этого кошмара, надпись, пронзающая до глубины души: «Ты уже там» — она видела ее где-то до… наверное, когда только оказалась в плену, но тогда этой фразе Цирцея не придала смысла. — Видишь его? — шепот прозвучал так близко, что Алан вздрогнула, отвлекаясь от своих мыслей. Ваас указал на раскидистое дерево неподалеку. На нем, среди других, висела фигура в знакомой одежде. Лицо было искажено до неузнаваемости, но все встало на свои места и так. — Марк думал, что сможет убежать. — Монтенегро выдержал паузу и продолжил: — И я дал ему шанс.       Словно эхо его слов, пираты взревели в унисон: «Беги, Форест, беги!». Дикий клич смешался с безумным хохотом Вааса, который внезапно оборвался. Он резко повернулся к Цирцее, его взгляд пронзил ее, словно нож. — Ты не бежишь, — констатировал он, без тени сомнения. — Потому что ты уже поняла. Некуда.       Некуда. Эта мысль эхом отдавалась в её сознании.       

Только сюда. Только к нему. Только в его объятия.

      Алан не отвела взгляд. Она смотрела в стеклянные карие глаза пирата и видела не чудовище. Она видела себя. То, чем она могла стать, если останется здесь. Остров дышал. Тяжело. Влажно. Гнилисто. Он не просто сводил с ума — он выращивал монстров. А Ваас… Он стал его сердцем. Его болезнью. Его обезумевшей душой.       Он — зеркало… смотря в которое, Цирцея видела, как медленно и неотвратимо ее отражение начинает улыбаться.       Как он…