Глава V. Алтарь дороги
25 ноября 2025 г., 11:00
Чтобы выжить, нужно стать частью того, что тебя пугает…
Каждая кочка, каждая яма на дороге отзывалась болью не только в подвеске машины, но и в человеческой душе. Словно кто-то специально выдолбил эти ухабы, чтобы напомнить: здесь не райский уголок, не тихая гавань, где можно забыть обо всех проблемах. Нет, это место, где каждый день — борьба, где каждая поездка превращалась в испытание. Это не просто плохая дорога, это дорога прямиком в ад, а каждый километр в глубины — лишь приближение к его сердцу. Цирцея помнила, как всего каких-то неделю или полторы назад, дорога ее убаюкивала — девушка засыпала на заднем сидении, а ее дыхание выравнивалось. Но сейчас все было иначе. Внутри завязывался тугой мучительный узел, горло сжималось до боли, а съеденные утром фрукты грозили вырваться наружу. — Только попробую блевануть, hermana, — прохрипел Ваас, вцепившись побелевшими костяшками в руль. Джип, казалось, вот-вот развалится на части. Покореженный, ржавый, облепленный грязью и кровью, он больше напоминал передвижной памятник войне, чем средство передвижения. Каждое его подрагивание отдавалось болью в голове Алан, и без того раскалывающейся на части. Девушка прикрыла рот ладонью, сжимая губы в тонкую полосу. Она знала: еще одна яма, и салон автомобиля станет краше некуда. Пират усмехнулся, его глаза блеснули в свете солнца. Рука потянулась к темной бутылке, и он, не отвлекаясь от дороги, сделал глоток, наслаждаясь вкусом. Затем, не произнеся ни слова, Монтенегро протянул ту Алан. Девушка неспешно и не споря приняла бутылку. Наверняка, это очередная проверка, очередной ритуал. Ваас делился с ней. А потому, может, это и вовсе не просто напиток, а часть странного общения, акта зарождающегося доверия (если, конечно, можно доверять безумцу). Глубокий вдох, и Цирцея наконец-то сделала глоток. Закашлялась, выплевывая часть в открытое окно. Ром. Он был крепким сладким, оставляя после себя жгучее послевкусие. Ваас издал низкий гортанный смешок, его ладонь с силой ударила по потертому рулю, обтянутому выцветшей потрескавшей кожей. Цирцея подняла на него взгляд, неспешно обтирая губы тыльной стороной ладони. В ее глазах читалась странная смесь растерянности и непоколебимой решимости. — Ты сумасшедший, — не вопрос, а констатация. — ¿Sí? — его карие глаза сверкнули с явным вызовом. — Ну что, будешь мне теперь про опасности пьяного вождения рассказывать? Не успела она сказать слова, как он резко вывернул руль. Машина опасно накренилась, едва не сорвавшись в глубокий овраг. Девушка вскрикнула, ее голова с силой врезалась в подголовник. От удара застучали зубы, а в глазах заплясали ослепительные звезды. Бутылка, которую она держала, едва не выскользнула. Часть ее содержимого брызнула на лобовое стекло. — Какая утрата, — он цокнул языком, и его губы растянулись в хищной улыбке. Алан зажмурилась, мотнула головой, отчаянно пытаясь прогнать навязчивые цветные пятна, которые плясали перед глазами. Голова невыносимо гудела, словно в той поселился целый рой разъяренных пчел. Страх сжал в тиски, а в животе неприятно засосало от осознания близости смерти. «Умирать, так с песней,» — решила она и сделала новый глоток рома, пытаясь придать себе хоть какую-то браваду. — Молчишь? — в голосе Вааса звучала явная попытка вытянуть из нее хоть слово. Может, ему надоели его собственные монологи, и он увидел в ней потенциального собеседника. Однако Цирцея не поддавалась, знала, что любое ее слово сейчас с, любая попытка упрекнуть его лишь подольет масла в огонь, если не вызовет настоящую ярость. Ее взгляд, словно птица, метнулся к нему, но тут же испуганно вернулся обратно к боковому окну, не смея задержаться. — Давай, hermana, поговори со мной, — его голос прорвался сквозь оглушительный рев мотора. Нога, вжатая в педаль газа до упора, казалось, была готова провалиться. Алан сделала глубокий дрожащий вдох. Смотреть вперед было совершенно невыносимо, и, наверное, то к лучшему… Внезапно, краем глаза она уловила какое-то движение. Словно что-то мелькнуло, выскочив прямо на дорогу. И тут же — резкий оглушительный удар. Ваас инстинктивно вдавил педаль тормоза. Изношенный механизм взвыл, заскрежетал, а подвеска жалобно застонала под натиском. Нечто отлетело от капота, словно тряпичная кукла, и врезалось в ствол дерева. Упало и задергалось на земле. Кабан. — О-о-о, гляди! — Ваас высунулся из окна, его смех был полон злорадства. — Вот тебе и ужин, Цея! Организм сдался. Сперва спазм — что-то внутри сжалось, словно кулак. Потом — горечь, резко подкатившая к горлу. Цирцея попыталась задержать дыхание, зажать рот ладонью, но тело уже не слушалось. Все попытки были тщетны, и наконец ее вырвало. Густая, кислая, с ошметками фруктов и желчью. Она хрипела, задыхалась, выплевывала до последнего сока, пока в горле не осталось только жжение и пепел. — Да блядь… — возмутился он, повернувшись на звук, а после заржал. — Волосы поддержать, hermana? Цирцея сделала глубокий вдох. Ее глаза плотно сомкнулись, не желая видеть происходящего. Однако Ваас был иного мнения. Его рука легла на ее плечо, а пальцы сжались. Ощутимо. Словно пытаясь заставить ее принять эту реальность. — Открой глаза. И смотри. Наслаждайся! — он не говорил. Приказывал, игнорируя то, что она была на гране. Монтенегро хотел, чтобы она смотрела на кабана. Смотрела прямо в глаза, в которых угасала жизнь, в которых смерть нашла свое отражение. Смерть, пришедшая за этим бедным животным, так неудачно оказавшимся на пути джипа. Цирцея сглотнула, и горечь разлилась по ее горлу. В умбровых глазах дикого кабана она увидела, казалось бы, всю боли этого проклятого острова. Она будто слышала его тихий и протяжный плач, голоса тех, кто здесь погиб. Это место дышало смертью. Каждая секунда была отмечена чьим-то угасающим вздохом — будь то человека, зверя, птицы или крошечного насекомого. Но именно здесь, в этих глазах, Цирцея ощутила эту вселенскую скорбь острее, чем когда-либо. В суете больших городов легко потеряться. Пространство сливается, время ускользает, и щелк — новый день, неотличимый от предыдущего. Ты теряешься в пространстве и времени. Время летит незаметно. Новый щелк. И вот уже новый день, ничем не отличный от предыдущего. Здесь же… на островах Рук каждый день мог стать последним. Выживание стало обыденностью, реальностью, а время будто дышало в унисон с его жителями, то ускоряя свой бег, то замедляя… порой до полной остановки. Стоило Ваасу взглянуть на Цирцею, как его губы сами собой растянулись в довольной улыбке. Он приметил, как девушка на мгновение-другое словно потеряла связь с происходящим, замерла. — Ты слышишь? Видишь? Ты уже здесь, ты часть этого, — его шепот, прозвучавший у самого уха, вывел Алан из оцепенения. Она вздрогнула. Только сейчас заметиоа, что они стояли вне машины в метре от зверя. — Возьми нож. Сними эту чертову шкуру. Это твоя добыча, hermana, твой первый трофей. Верь Ваасу, и он научит тебя выживать, — мужчина обхватил ее за плечи со спины, сжал несильно, но ощутимо. — ¡Vamos, vamos! — Я не могу, — она произнесла, но он будто не слышал. — ¡Vamos! No te pares, nina, — настойчиво продолжал шептать Ваас. Она не понимала ни слова, но интуитивно чувствовала: он подгонял ее, требовал двигаться дальше, не останавливаться, делать то, что велено. И с этого момента все было как в тумане. В одно мгновение ее рука замерла у ножа — того самого, что некогда отдал он ей. Как в другое — она сидела на корточках перед животным. Кабан еще дышал. Его грудь судорожно вздымалась, а глаза были стеклянными. Из разбитой морды сочилась вязкая тягучая жидкость, смешанная с пеной. — Вспори ему брюхо. От горла до хвоста. Медленно… чтобы знал. — Я не могу… — она повторила шепотом, словно мантру. Лезвие замерло вблизи шкуры животного. — Можешь, — он не поднимал на нее голос, лишь присел рядом, покручивая в руке свой нож. — Ты не та, кем была там, в своем ебанном большом городе. Ты не жертва, ты становишься частью этого! — острием Ваас обвел все то, что было перед ними. Внутри Цирцеи все сжалось. Она опустилась на колени. Не впитавшаясь в землю кровь тут же окрасила ее ткань штанов. — Не сделаешь, и я заставлю тебя есть сырое кабанье сердце. И ты будешь жевать его ебать как долго, nina! Решишь выблевать — я затолкаю его обратно. Несколькими минутами позже… Навзрыд. Цирцея плакала, прижавшись спиной к стволу старого дерева. Ее взгляд, затуманенный горем и болью, был прикован к рукам, которые в этот момент казались ей чужими, инородными. По ним стекала липкая, вязкая субстанция — не просто кровь, а отпечаток невинности, оборвавшейся жизни существа, которому не повезло оказаться на их пути. Руки дрожали. Алан с отчаянием пыталась вытереть кровь обо все, что только можно: о траву, о землю, о кору дерева… о свою одежду. Но тщетно. Та впиталась в кожу, словно оставляя на ней неизгладимый след, ставший обвинением — свидетельством ее участия. Она чувствовала, как холодный страх сжимал сердце: неужели теперь она заодно с Ваасом? Неужели становилась такой же, как он? Мысль о том, что Цирцея могла стать сообщницей в его преступлениях, терзала ее изнутри. А он… лишь смеялся. — А я ставил на тебя, — его безумная улыбка застыла на лице. В глазах — столь же безумный блеск. Мужчина подошел к ней, присел на корточках. В его руках — сердце конусовидной формы. Еще теплое, пульсирующее в последних судорогах. Он покрутил его в руке, разглядывая с пугающей сосредоточенностью. — Грудная полость, между долями легких, на уровне от третьего до шестого ребра, — Ваас сказал тихим, хриплым голосом, и от его слов по коже пробежал холодок. Монтенегро был непредсказуем. А потому Цирцее не хотелось думать о будущем, особенно о том, где он, возможно, заставит ее, как дикарку, съесть это чертово сердце. — Знаешь, hermana, — мужчина наклонился ближе, — ты меня разочаровала. Да, блять! Разочаровала! Но… есть в тебе что-то… что-то живое, человеческое, что не хочет умирать. Это не было похоже на обычную игру власти, на банальное желание подчинить. В его действиях сквозило что-то более глубокое, более… извращенное? Алан чувствовала себя мышкой, попавшей в лабиринт, где каждый, казалось бы, поворот вел в тупик, а в конце — не сыр, а нечто гораздо более страшное. — …но есть одна вещь, которую тебе, Цея, нужно усвоить, — он протянул ей сердце. Кровь капала на землю. — Если хочешь жить — пора научиться цепляться за эту ебанную жизнь изо всех сил, чтобы не сорваться в пропасть. Считай, это твой первый трофей, пусть и добытый нечестным путем… — он наклонился, навис над ней и прошептал у самого уха. — Я не всегда буду рядом, chica. Так что… Выживай! Цирцея сглотнула, ее рука дрогнула, когда пыльцы, покрытые засохшей кровью, коснулись сердца. Оно было тяжелее, чем девушка предполагала. Пальцы сжали то несильно, но достаточно, чтобы ощутить отголоски былой жизни, биения… щелк… их больше нет. — Ага, вот так, — прошептал Ваас, его пальцы коснулись щеки Цирцеи, смахивая слезу. Кровавый след остался на ее коже. — Ты уже не плачешь. Ты на шаг ближе. Алан облизнула пересохшие губы, медленно повернула голову, не убирая его руки. Минуту назад здесь лежала лишь бездыханная туша кабана. Теперь же это арена бушующей жизни смерти. Стая черных птиц, с глазами-бусинками и острыми клювами, облепила добычу, словно рой насекомых. Они безжалостно терзали внутренности, выдергивали кишки, выклевывали глаза. Одна из них, уже ухватив длинную петлю кишечника, волокла ее по земле, как трофей, унося от своих сородичей, чтобы в одиночестве насытиться. Другая же, не дожидаясь, вгрызлась в печень, погружаясь в первобытное пиршество. Ее взгляд был прикован к этой картине, не дрогнув ни на мгновение. В этой неподвижности таилось глубокое постижение. Она смотрела, и с каждым вдохом, с каждым биением ее собственного сердца, в ней росло понимание. Понимание истинной сути этого острова. Его первозданной, необузданной дикости. — Это круг жизни, Цирцея. Ты понимаешь? Она невольно кивнула. Его пальцы скользнули к ее подбородку, Ваас поднял ее лицо, чтобы их взгляды встретились. — Ты не боишься. Ты принимаешь это. Умница. Время словно замерло, хотя неумолимо текло своим чередом. Ни Ваас, ни Цирцея не торопились. Он, казалось, пил ее эмоции, наслаждался бурей ее чувств, наблюдал за ее внутренними метаниями. Ваас ждал, терпеливо выискивая в глубине ее глаз то, что было ему нужно. И вот, наконец, он увидел это. Медленно поднявшись, мужчина протянул ей руку. Словно зачарованная, Цирцея протянула ему свою, поднялась. То был еще один шаг навстречу ему: его мировоззрению и его правде. Шаг, полный сомнений и надежд, страха и предвкушения. Ее голос был хриплый, как будто она молчала годами: — Если… если я не хочу жить, что тогда? Ваас улыбнулся ей. — Хотеть мало. Нужно действовать. Не хочешь жить — не живи. Бери нож, схвати ядовитую змею за хвост, прыгни в пропасть: остров дает миллиарды путей. Но ты здесь. Ты дышишь. Цирцея опустила взгляд на окровавленное сердце. Оно будто бы все еще трепетало в ее руках. И лишь глубокий вдох помог девушке собраться с силами. Она осторожно положила то на землю, у подножия дерева. Затаив дыхание, Монтенегро наблюдал за каждым ее движением с нескрываемым любопытством. — Что ты делаешь, hermana? — поинтересовался он. Она, не отрывая взгляда от, казалось бы, чего-то невидимого, ответила: — Если у этого Острова есть душа… я пытаюсь ее задобрить. Надеюсь, он будет милосерден ко мне. Ваас замер, словно пораженный молнией. Резкая перемена в ее поведении выбила его из колеи, но, как ни странно, лишь подогрела его интерес к этой хрупкой рыжеволосой девушке. Цирцея продолжала удивлять его, и то, что начиналось как легкая игра, теперь несло в себе оттенок чего-то куда более опасного. Он одобрительно кивнул. — Ему понравится эта жертва, — произнес он, и в его голосе промелькнула едва уловимая усмешка. Что именно он имел в виду под «жертвой» — добытого кабана, или ту цену, которую девушка платила за свое выживание, оставалось загадкой, известной лишь лидеру пиратов. Говорил ли Ваас о кабане или же о том, чем жертвовала девушка, выживая, — известно было только ему.***
Еще четверть часа джип несся, разрывая тишину. Наконец, последний протяжный стон вырвался из его недр, и, взметнув в воздух облако рыжей пыли, машина замерла. Ваас, не произнеся и слова, выключил зажигание. Аванпост. Старые деревянные будки, сколоченные из обломков яхт и контейнеров стояли криво, как зубы мертвеца. Стены были покрыты граффити. Колючая проволока была натянута между столбов, украшенных черепами — человеческими и животными. В центре — костер. Пламя шипело, как будто живое. Вааса встретил не просто приветственный гул, а настоящий радостный рёв пиратов. Они ликовали, словно вернулся их давно потерянный король. Сам мужчина с широкой хищной улыбкой наблюдал за Цирцеей, ловя каждое ее движение, каждый оттенок ее реакции. — Вот она, моя империя, — Ваас широко развел руками, демонстрируя свои владения, свое царство, построенное на страхе и хаосе. — ¡Bienvenido!
