Душа Острова

Ты не просто живешь здесь. Ты «испускаешь» здесь.

      Цирцея резко распахнула глаза. Грохот моторов и пронзительные крики вырвали ее из сна, словно выдернули из другого мира. Тело мгновенно напряглось, готовое к броску, но тут же слабость напомнила о себе. Каждое движение отзывалось болью от все еще свежих ссадин и ран.С трудом поднявшись с постели, девушка старалась как можно бесшумнее подойти к окну, опасаясь что Ваас неподалеку.       Из хижины, расположенной на возвышенности, открывался отличный обзор на всю базу пиратом, а потому ей не составило труда увидеть причину возникшего шума.       Хойт Волкер.       Этого мужчину она готова была узнать из тысячи. Достаточно было одной мимолетной встречи, чтобы понять — он последний человек, с которым ей хотелось бы иметь дело. В его глазах таилась такая холодность и расчет, что становилось не по себе. Цирцея чувствовала это нутром, и это ощущение подтверждало поведении Вааса. Несмотря на то, что Монтенегро, казалось бы, беспрекословно выполнял приказы Волкера, в его движениях и взгляде, когда он говорил со своим начальником, проскальзывала явная неприязнь. Это было не просто подчинение, а скорее вынужденное сотрудничество, продиктованное обстоятельствами. Не было в нем ни доверия, ни уважения.       Хойт стоял в окружении полураздетых девушке. Их смех и разговоры наполняли воздух легкой атмосферой праздника, в которой ощущались ноты извращенности и порока. Эти леди были из его борделя, а цель их визита кристально ясна — они приехали с ним, чтобы развлечь пиратом, средь которых Цирцея увидела и Вааса. Две девушки с игривыми взглядами и кокетливыми улыбками обвили свои руки вокруг плеч Хойта, словно искали защиты и одобрения. Наверняка, они его фаворитки. Остальные же развлекали мужчин.       Цирцея испытывала отвращение, глядя на происходящее. В этой картине не было ничего, что могло бы вызвать положительные эмоции. И смотря на Волкера: на его движения, жесты, — Алан без сомнения могла утверждать, что сейчас мужчина обладал практически безграничной властью — он здесь хозяин. Шлюхи, наркотики, алкоголь — все это было лишь рычагом воздействия, которым Волкер умело пользовался. Будучи поставщиком, Хойт держал их всех на коротком поводке, заставляя подчиняться своей воле. И… это было дико. Разве не Ваас здесь царь и бог? Разве не он душа этого острова?       Не в силах больше смотреть, Цирцея отступила, замерла у комода, где в беспорядке валялись шприцы и ампулы. Но взгляд не задержался на медицинских принадлежностях. Вместо этого ее внимание привлекли фотографии на стене. Одна из них, полуобгоревшая, была прибита ржавым гвоздем, небрежно, но казалось, навечно. Сквозь копоть и повреждения Цирцея разглядела смуглую женщину в очень необычном, казалось бы, племенном наряде. Рядом виднелась полустертая надпись, словно шепот из прошлого: «Я был твоим лучшим оружием,» — и тут же будто в замедленной киносъемке Цирцея увидела свои воспоминания. Тот момент, когда она была у костра, когда увидела подобную, едва заметную надпись, гласящую: «Я убивал ради тебя.»       Но сосредоточиться и выстроить хоть какую-то логическую цепочку было нереально. Организм подал сигнал, и это был не тот знакомый голод, а куда более насущный, чертовски настойчивый зов природы. Память предательски рванула к другому моменту, когда это проклятое желание впервые вцепилось в нее с такой силой, что ноги подкашивались от напряжения — тогда Ваас вел ее от клетки к складу.       Она помнила, как смущенная и напуганная, она робко попросила Вааса дать ей хотя бы минутку уединения. Пират тогда остановился, оглянулся, и на его лице появилось притворное сочувствие. Он кивнул, как будто понял. Как будто был человеком. Но только Цирцея сделала шаг в сторону кустов, мысленно выдыхая, как тут же услышала шуршание за спиной. Он не ушел, не отвернулся, Ваас просто встал в чертовом метре, приспустил штаны и, опершись одной рукой о ствол дерева, начал ссать. Громко. Наслаждаясь моментом. Монтенегро стоял боком, да, — технически, как будто «дал приватность», но в реале это было издевкой. Он чувствовал ее взгляд. Он ждал ее реакцию. А она стояла, сжавшись, с мочевым пузырем, готовым лопнуть, и пониманием, что если не сделает это сейчас, то опозорится на глазах у него и у всего его лагеря. И она сделала. Прямо там, нырнув в кусты, с трясущимися руками приспуская штаны…       И сейчас, вспоминая это, она хотела, чтобы земля разверзлась и сожрала ее целиком. Даже не похоронила. Сожрала! Лишь бы не испытывать вновь того же позора. Однако природа оставалась равнодушной. А два пирата, стоящие за дверью хижины лидера и которых она приметила еще накануне, лишь усиливали ее тревогу. Так и Ваас сейчас развлекался со шлюхами…       Не зная, что ей делать дальше, Цирцея с замиранием сердца приоткрыла дверь. Но, к ее ужасу, та предательски скрипнула, и этот звук, как сигнал тревоги, мгновенно привлек внимание мужчин, несущих вахту. Цирцея похолодела. Сжав губы в тонкую полоску, она отступила назад в тень. Страх сковал ее движения. Девушка опасалась того, что сейчас произойдет. — О, новенькая проснулась. Что, хочешь к нам? — слова одного из пиратов, пропитанные сальным намеком, заставили ее съежиться. Но самым пугающим был не его голос, а выражение лица. На нем проступил не просто интерес или насмешка. На его лице проявился звериный оскал, обнаживший зубы и исказивший черты в хищной гримасе. Второй же мужчина молчаливо наблюдал, но и в его глазах Цирцея увидела блеск нездорового интереса. — Мне нужен… Ваас, — она попыталась взять себя в руки, звучать твердо, но голос предательски дрогнул посередине, выдавая всю глубину ее отчаяния. Природа была жестока и безжалостна, а говорить этим двум пиратам о своей нужде Цирцее совершенно не хотелось. Да их лидер был не менее опасен, возможно, даже опаснее их, но к нему Цирцея хотя бы привыкла. Она научилась читать его - насколько это вообще было возможно в случае с безумцем, - и это давало ей хоть какую-то иллюзию контроля. — А губа-то не дура, — пират издал хриплый гогот, наступая, но внезапно замер у порога, не решаясь войти. Похоже, им было строго запрещено быть внутри. И это, как оказалось, было ее спасением. — Мне нужен Ваас, — Цирцея повторила свои слова, но на этот раз в ее голосе появилась сталь. Он звучал тверже, громче, наполненный новой непоколебимой уверенностью. Ее кулаки сжались до побелевших костяшек, спина выпрямилась, словно натянутая струна. Внутри нее, словно тихий, но настойчивый шепот, звучала одна мысль: «Стань сильной.» — Если нужен, так иди за ним сама, — проговорил второй, его рука машинально легла на кобуру. Большой палец завис у самой застежки, словно готовый в любой момент выхватить оружие. Он был начеку, готовый к броску, и в этот момент казалось совершенно нелепым, что эта хрупкая девушка могла представлять для него хоть какую-то угрозу.       Сделав дрожащий вдох, Цирцея медленно выпустила воздух. Каждый шаг к выходу давался ей с трудом, а в голове билась одна мысль: лишь бы пираты не посмели ее тронуть. Она отчаянно пыталась убедить себя, что Ваас уже успел им показать: она его. Эта мысль была одновременно пугающей и отвратительной, но, увы, единственной гарантией ее безопасности. Ведь никто здесь не осмелится бросить вызов своему предводителю. По крайней мере, Цирцея хотела в это верить.       Она ступила за порог. Сейчас лагер звучал иначе. Исчез тот тошнотворный привкус разложения, что висел в воздухе после сожжения тел, а горький дым метамфетамина и сладковатая гниль марихуаны скрылись за приторной сладостью парфюма. И не одного — это был целый хор. Дешевые, резкие, навязчивые духи были щедро разбрызганы на кожу, словно отчаянная попытка создать иллюзию, щит от неприглядной реальности. Роза, жасмин, ваниль — все искусственное, наигранное, безысходное. Этот парфюмерный хаос смешивался с густым и кисловатым духом человеческого пота (в основном мужского), создавая тошнотворный коктейль.       Цирцея мельком обернулась, пытаясь понять, преследует ли ее кто-то из этой парочки. К ее облегчению, оба пирата остались стоять на посту, лишь провожая ее взглядом. Это было странно, и в голове роились вопросы. Главный из них: почему Ваас позволил ей свободно перемещаться? Почему никто не последовал за ней? Она набрала в грудь воздуха и снова сосредоточилась на окружающей обстановке, оставляя вопросы без ответов.       Костер в центре, еще вчера пожирающий плоть, горел ярко, но не для казни — для празднества. Вместо обугленных конечностей на его ветках болтались пустые бутылки. Пламя отбрасывало дрожащие тени на землю и стены зданий, и в них мерещились лица — не людей, а масок, искаженных, смеющихся, страдающих.       Пираты сидели группами, развалившись на ящиках и на земле. Многие были полуголыми, в рваных футболках и майках или вовсе без них, с телами, покрытыми шрамами, татуировками и свежими царапинами. Некоторые курили самокрутки, другие пили прямо из горла, не зная, где кончается бутылка, а где начинается рот, но большинство — искали освобождении в девушках Хойта.       Где-то в углу, за грудой ящиков, один из пиратов прижал девицу к стене. Девушка не сопротивлялась, просто смотрела в сторону отсутствующим взглядом. Его руки скользили под ее юбку, его рот — по ее шее. Он не целовал — метил. А она тихо постанывала, слегка разомкнув губы, позволяя ему делать все…       Рядом на земле лежал другой. С закрытыми глазами и с сигарой между пальцев он прикуривал от горящей бутылки с бензином. На его бедрах — девушка. Ее лицо было скрыто за волосами, непослушными и взъерошенными. Она отчаянно двигалась на нем, резко, грубо… А он смеялся, под юбкой придерживая свободной рукой ее за задницу. Смеялся, пока дым не вырвался изо рта вместе с хриплым кашлем. Он не смотрел на нее. Пират смотрел в небо, как будто оно даровало ему наслаждение — возможно, был под кайфом.       Еще один сидел на ящике в окружении двух девиц. Одна кормила его бананом, другая, стоя на коленях перед ним, целовала шрам на его животе, уходя все ниже и ниже. Когда ее пальцы дернули бегунок молнии, Цирцея резко отвернулась. Отвращение накрыло ее с головой.       Их смех, их стоны, их шепот — все это сливались в один звук, как шум дождя по железу, обрамленный грохотом музыки. Не было здесь места чувствам и любви, были лишь животные инстинкты. Только ритуал подчинения, где каждое прикосновение — это акт насилия, замаскированный под удовольствие.       А в самом центре — Ваас.       Цирцея сжалась не только от того, что их взгляды встретились, но и от напоминающего о себе желания справить нужду. Оно подкралось изнутри медленно, как яд, растекающийся по венам. Сначала — едва ощутимое давление, почти незаметное, будто напоминание о том, что она все еще плоть, а не призрак, застывший в этом аду. Но затем настойчивее. Глубже. Больнее.       Тело не слушалось, жаждало освобождения. Оно уже не просило, а приказывало найти уединенное место. В этот момент внутри что-то щелкнуло и вновь этот голос: «Стань сильной». И она взглянула в глаза зверя, кивнула в сторону кустов. Он понял.       Без предупреждения Ваас резко поднялся, скидывая со своих колен одну из фавориток Хойта. Она едва ли не упала на землю, но ему было все равно. Пират уже шел к Цирцее. Его взгляд был прикован к ней, не отрываясь ни на секунду. Глаза в глаза. Они смотрели друг на друга, и в этот момент казалось, что весь бушующий вокруг хаос просто перестал существовать. Когда их разделяли лишь считанные сантиметры, Ваас резко схватил ее за запястье и, к ее полнейшему изумлению, потянул в совершенно другую сторону. Цирцея была в недоумении. — Не пялься на меня так, — прорычал он, и в его голосе сквозила неприкрытая угроза. — Мы не дикари, а ты не жертва. Ты — моя. Но, chicha, ты меня обломала по полной… а за такие обломы, знаешь, есть своя цена, — его губы растянулись в опасной улыбке, обнажая зубы. Он был зол, она видела это в его глазах, чувствовала кожей, но азарт взял верх. Ваас преподаст ей еще урок.       Через несколько метров, они оказались в отдаленной части лагеря, у края обрыва. Цирцея с трудом сглотнула. Если это и был «туалет», то наипримитивнейший — просто дыра в земле, в которой в самом-самом низу океан, разбивающийся о камни. — Сюда? — с осторожностью спросила она, глядя вниз. Она чисто технически не могла справить нужду, как они. Кроме того, а что до потребности в дефекации? Сидеть спиной к пропасти со спущенными штанами?       Увидев в глазах ее шок и нескончаемый поток вопросов, Монтенегро засмеялся и кивнул в сторону: — Вот там сортир. Смрад, что вывернет наизнанку. Иди, если так приспичило, а вот я… поссу в чистоту, — он подошел к самому краю и, не стесняясь, приспустил штаны. Начал мочиться в пропасть. — Смотри, hermana! Это не просто нужда. Это ритуал. Ты отдаешь часть себя, и бездна принимает тебя. Как мать. Как любовница. Как могила…       Когда он увлеченно вел свой поучительный монолог, Цирцея уже бежала к туалету — маленькому деревянному сооружению, затерянному в кустах. Ветхое с огромными щелями между досок, оно манило не столько уединением, сколько необходимостью. Но то, что встретило ее внутри, было настоящим ударом. Сначала — тухлые яйца, потом — нашатырь, следом — что-то сладковато-гнилое, как будто внутри лежал труп, которого никто не нашел. — Давай-давай… справляй свою нужду, окруженная этим зловонием. — Не упади, — ляпнула Цирцея и тут же прикрыла рот ладонью, сидя в ужасно неудобной позе. Каждый вдох — как глоток болота.       Из-за двери донесся его смех, низкий, хриплый, почти довольный. — Лучше вдыхай и расслабься, — произнес он с издевкой уже знакомую фразу. Девушка промолчала, пытаясь напротив не вдыхать этот смрад и просто сделать то, ради чего сюда пришла.       Спокойно пописать.       Уже выходя из этого богом проклятого места, взгляд Алан зацепился за надпись: «Ты тоже здесь будешь». Ниже — будто следы когтей, будто кто-то пытался выбрать, будто это чья-то могила. Цирцея почувствовала, как внутри все сжалось. Это был не просто нужник, а погребальная яма — очередная извращенная пытка Вааса с мрачным финалом.       Она открыла дверь и увидела, как Ваас стоял, прислонившись к дереву, руки в карманах, глаза — полузакрыты, как у пророка после прозрения. — Ну что, Цея? — протянул он, не отрывая глаз. — Ты же чувствуешь это, правда? Как рушится эта тонкая оболочка, которую ты так старательно поддерживала. Как она осыпается, являя истину. Мы все одинаковые. Все ссым. Все срем. А потом… щелк… забываем. Как будто этого не было. Как будто все такие чистенькие. Как будто ты не такая, как я. Но ты такая, querida, — он усмехнулся и двинулся к ней. — Знаешь, что самое пиздатое? Тебе это нравится, — Ваас остановился прямо перед ней, а после ткнул пальцем в ее грудную клетку. Цирцея вздрогнула от этого прикосновения. — Там. В глубине души, ты это уже знаешь, что не хочешь уходить. Потому что здесь, на этом ебанном острове, ты настоящая. А там! — Он резко указал рукой куда-то в сторону, к берегу. — Там ты была никем. Простой куклой, слепо следующей чужим правилам. Так что, hermana, не ври себе. Это не падение. Это освобождение.       Цирцея замерла, слова застряли в горле. Она смотрела на него, и в глубине души понимала — он был прав. Неумолимо, шаг за шагом, она погружалась в эту бездну вслед за ним. Обратного пути не было. Этот остров, казалось, держал ее в своих объятиях, не давая свернуть. Он вел ее к неизбежному финалу, к точке невозврата. Или она станет такой же, как он жестокой и безумной, но живой… или умрет, пытаясь сохранить остатки себя.       Вынашивая эту мысль, горькую и отравленную, давшую корни в ее сознании, она последовала за ним. Они шли обратно к костру, объятые тишиной, густой и давящей. Оба молчали. Несмотря на свою любовь к длинным и витиеватым монологам, Ваас дал ей время. Время принять то, что вырывалось из глубин ее души, то, что она так отчаянно пыталась подавить. Самое время осознать, что она уже не та Цирцея, которая прибыла на этот остров. И, возможно, никогда ею больше не станет.       Борьба — это иллюзия, ведь истина одна.

Ты уже там, hermana.

      И это было неизбежно.

***

      Вернувшись к празднеству, в этот вихрь событий и пьянящее буйство запахов, они увидели Хойта. Волкер стоял, обняв двух своих шлюх, и его улыбка выдавала ожидание их возвращения. Не отстраняясь от девочек, что терлись о него, ласкались, нежно оглаживали его грудь, руки и приторно сладко смеялись. — Ну что, Ваас, — сказал Волкер, зажав уголком губы сигару. Его руки, расслабленные и уверенные, лежали на округлых обнаженных бедрах девочек. — Отдала ли она часть себя бездне? — Вопрос повис в воздухе, словно дым от сигары, медленно поднимающийся к потолку.       Ваас молчал, лишь кривая усмешка тронула его губы. Как и Хойт, он ловко подцепил сигару, зажал ее между зубами и полез вновь в карман. Там он нащупал спичечный коробок. Чиркнув спичкой, Ваас закурил, а, сделав затяжку, выпустил струйку дыма в сторону Хойта. — Ебет? — спросил он, его голос звучал расслабленно, почти лениво. — Ты уже от нее отказался. Теперь она — моя.