Тишина 207
30 июля 2025 г., 22:46
Вечер в общежитии Шираторидзавы всегда был особенным. Воздух густел от усталости, пота и азарта ещё не остывших матчей. Я брёл по коридору, наслаждаясь этой специфической атмосферой и выискивая... Ну, скажем так, точки для приложения своего природного любопытства. Мои шаги сами собой привели меня к комнате Ушиджимы Вакатоши. Дверь была приоткрыта. Заглянул.
Сакусава, вечный спутник тишины, протирал очки у окна. А сам Великий и Ужасный Ушиджима сидел на своей койке, уставившись в потолок с видом человека, медитирующего на тему гравитации. Идеальная мишень. Моя ухмылка расползлась по лицу сама собой. Входим!
— Ушиджима-кун! — поздоровался я, эффектно заслонив свет от лампы. Он медленно перевёл на меня взгляд, тяжёлый и безэмоциональный, как глыба. Никакой реакции. Ну, хоть бровью бы дёрнул! — Осматривал я наши скромные обители, — начал я с лёгким придыханием, как заправский конферансье. — И обнаружил интересный факт. У тебя тут... — я изящно указал на пустую койку напротив, — место свободное. После того как Охира... Сбежал от тебя, перекрестившись семь раз и уверовав в Будду, Аллаха, Христа и всех разом. Ну, ты в курсе.
Молчание. Глыба не шелохнулась. Ну что ж, придётся подкинуть щепок в костёр.
— А рядом, в спортзале, бродит наша брошенка, которую сюда не приглашали, — наклонился я чуть ближе, интригующе понизив голос, — тот самый оранжевый комочек энергии из Карасуно. Хината Сёйё. Тот самый, что вчера чуть стену не пробил, пытаясь достать твою подачу.
Тут я увидел едва уловимое движение его глаз. Микроскопическое! Но оно было! Интересно... Реакция последовала практически незамедлительно. Кто-нибудь другой и не понял, но мои датчики уловили это…
— Так вот, — выпрямился я, разводя руками для драматического эффекта. — Места ему не предусмотрено. А у нашего старикана адекватности — кот наплакал! Помнишь, как бежали за автобусом после того, как вничью сыграли одну из тренировочных партий на осенних сборах? Прямо скажем, воробушку адская судьбинушка уготована! А тут у тебя — простор, воздух, циркуляция, сквозняк гуляет! — Я сделал паузу, давая картине идеальных условий достичь его сознания. — Я подумал, а не пригласить ли эту птичку переночевать здесь? Прямо скажем, благородный жест со стороны капитана Шираторидзавы! Тем самым покажешь, что проигрыш тебя ни капельки не задел. А Вакатоши-кун?
Вот он, момент истины! Я замер, всем существом ожидая его реакции. Отказ? Молчание? Кивок головой в знак «убирайся»? Может, тяжёлый вздох? Я мысленно уже готовил свою коронную реакцию на отказ – саркастическое «Ну что ж, как всегда, великодушен, капитан!», или что-то в этом роде. Ведь Ушиджима и Хината в одной комнате? Это же нонсенс! Гора и вулканчик. Лёд и пламя. Молчание и... Ну, тот ещё вечный запор в ушах. Я ждал абсурдности отказа, чтобы потом смаковать её в своих мыслях. И тут он открыл рот…
— Хорошо, — прозвучало ровно, чётко и абсолютно спокойно. — Пусть приходит.
Я... Что? Я моргнул. Раз. Два. У меня, кажется, отвисла челюсть. Даже Сакусава аж подпрыгнул на месте, чуть не уронив свои очки. Он уставился на Ушиджиму, как на пришельца. Я почувствовал, как моя фирменная ухмылка сползла с лица, уступая место полнейшей, немой, чистейшей фейспалм-кондиции растерянности.
— Хорошо? — выдавил я из себя, уверенный, что ослышался. Может, он сказал: «Холодно»? Или «Горшо»? Нет, звуки были чёткими. — То есть согласен? Приглашаешь?
— Да, — подтвердил Ушиджима, глядя на меня тем же непроницаемым взглядом. — Место свободное. Если ему не хочется каждый день возвращаться в цемент, пусть переходит.
Тишина в комнате гудела у меня в ушах. Мой мозг лихорадочно перебирал варианты: сон? Галлюцинация от переутомления? Может, его подменили? Но нет, это был он. Ушиджима. Который только что согласился. На Хинату. В своей комнате. На время лагеря.
И тогда моё недоумение начало стремительно трансформироваться. Сперва в дикое удивление, потом в искренний восторг, а затем – в чистейшее торжество первооткрывателя! О-хо-хо-хо! Да это же золотая жила! Я чувствовал, что между ними после вчерашнего что-то пробежало! И вот оно – подтверждение!
— О-хо-хо! — засмеялся я уже от души, потирая руки с неподдельным азартом. Сердце колотилось от предвкушения зрелища. — Вот это поворот! Не ожидал, Ушиджима-кун, не ожидал! Прямо скажем, оценил твой широкий жест! Ладно, не буду мешать! — Я уже отступал к двери, переполненный энергией. — Бегу сообщать радостную весть нашему прыгучему компу энергии!
Я выскочил в коридор, едва сдерживая смех. Согласился! Он реально согласился! Это же лучше любого розыгрыша! Я почти бежал к двум идиотам из Карасуно, уже представляя реакцию всей общаги, на это нечто. Вакатоши-кун, эта вечная скала с запором на пресной морде, расщедрилась на эмоции. Нет, такого в моей жизни ещё не бывало. Я не мог упустить момент!
— Хината! — распахнул я дверь, видя его копошащимся в углу спортивного зала, вместе с другими. — Спешу сообщить тебе великую новость! Ушиджима Вакатоши, наш бессменный Ас и Капитан, лично приглашает тебя переночевать в своей комнате! Свободная койка для тебя нашлась! И это несмотря на протесты тренера.
Эффект превзошёл все мои ожидания. Его глаза стали размером с волейбольные мячи. Рот открылся в немой сцене ужаса и восторга. А потом...
— ЧТОООО?! ПЕРЕНОЧЕВАТЬ?! У УШИДЖИМЫ-СЭМПАЯ?! ПРЯМО ЗДЕСЬ?! ПРАВДА?!
Его визг, казалось, заставил содрогнуться всё здание спортивного зала. Я только ухмыльнулся, отступая под натиском его оглушительного вопля и хаотичных прыжков. Ну всё, представление начинается. И главный зритель, вернее, сосед по койке, уже ждёт. А я? Я предвкушал каждую секунду грядущего хаоса. Потому что знал – это будет шедевр. Прямо скажем, вечер обещал быть незабываемым. И всё благодаря моей гениальной идее! Победа!
Мой драгоценный «ворон» висел у меня на рукаве, как перепуганный котёнок, тараща огромные глаза на дверь комнаты Ушиджимы. Цифры 207, словно путеводная звезда в ад, манили его и пугали одновременно. Его вопли эхом разносились по коридору, привлекая любопытные взгляды из других комнат. Отлично! Аплодисменты уже есть!
— Тендо-сэмпай! — захлёбывался Хината, пытаясь вцепиться мне в рубашку. — Вы уверены?! Может, он передумал?! Или это шутка?! Ушиджима-сэмпай... Он же... Он же...!
Видимо, слов не хватало, чтобы описать монументальность фигуры его нового «соседа».
— Уверен на все сто, птенчик! — весело парировал я, отдирая его пальцы. — Самолично слышал его благословение! «Пусть приходит» — так и сказал. Чётко. Ясно. Без намёка на сарказм! — Я подмигнул ему. — Видимо, твоя вчерашняя попытка суицидального блока запала ему в душу. Или в стену. В общем, двигай! Не заставляй великого капитана ждать!
Я уже толкал его к зияющему дверному проёму, как вдруг мельком заметил в конце коридора знакомую внушительную фигуру. Вашудзима-сан! Наш тренер! Он только что вышел из кабинета администрации, просматривая какие-то бумаги. Идеальный момент! Бросить семечко сомнения? Пожертвовать Хинатой ради высшего блага зрелища? Легко!
— Минуточку здесь, энерджайзер! — широко улыбнувшись Хинате, который замер на пороге комнаты Ушиджимы, бледный как мел, я стремительно рванул к тренеру. — Вашудзима-сан! Одно мгновение вашего драгоценного внимания!
— Тендо? — тренер остановился, подняв тяжёлую, как у Ушиджимы, бровь. Его взгляд скользнул за мою спину к замершему в дверях Хинате, потом вернулся ко мне. — Что случилось?
— Всё прекрасно! Просто хотел поставить вас в курс дела, — начал я с самой безобидной улыбкой. — Видите ли, у нас тут образовалась небольшая гуманитарная миссия. Ушиджима-кун, проявляя несвойственную ему щедрость души и, прямо скажем, недюжинный интерес к определённому игроку из Карасуно... — Я многозначительно кивнул в сторону Хинаты, который, казалось, вот-вот рухнет в обморок, — любезно предложил тому переночевать на свободной койке в своей комнате. Места там, прямо скажем, больше, чем у ребят в лагере.
Вашудзима-сан медленно перевёл взгляд с Хинаты на меня, потом в сторону комнаты Ушиджимы. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло привычное: «Что за чушь теперь выдумал этот Тендо?».
— Ушиджима предложил? — переспросил он, явно проверяя, не ослышался ли. — Хинате?
— Лично! Инициатива исходила исключительно от него! — с пафосом подтвердил я. — Я лишь скромно намекнул на проблему с теснотой. А он — бац! — и согласился! Прямо скажем, был поражён его порывом! Поэтому, — я сложил руки, как молящийся, но с хитрой искоркой в глазах, — рыжая приманка Карасуно официально остаётся под крылышком нашего капитана на ночь. С его полного согласия и повторюсь, проявленного интереса. Не хотелось бы разрушать столь неожиданно возникшую человечность у нашего Аса. Может, стратегические планы обсуждать будут? — добавил я с самым невинным видом.
Вашудзима-сан молча смотрел на меня несколько секунд. Потом его взгляд снова ушёл в сторону комнаты Ушиджимы, где в дверях, как статуя, замер Хината, а за его спиной виднелась неподвижная фигура самого Вакиторо, который, кажется, только что вышел из ванной, насухо вытирая волосы полотенцем. Картина была сюрреалистичная: могучий Ушиджима, мокрая голова, полотенце и дрожащий, оранжевый комочек на пороге.
— Планы? — наконец произнёс тренер, и в его голосе явственно прозвучало недоумение, смешанное с лёгким подозрением. Но видимо, решив, что Тендо снова несёт что-то странное, а Ушиджима — взрослый и ответственный парень, он просто хмыкнул. — Ладно. Пусть ночует. Только чтобы не мешали друг другу отдыхать. Завтра тяжёлый день.
— Будьте спокойны, Вашудзима-сан! — радостно отрапортовал я. — Уверен, они найдут общий язык! Прямо скажем, неразрывную связь! Спите спокойно!
Тренер покачал головой, явно решив не вникать глубже, и направился дальше по коридору. Миссия выполнена! Теперь весь лагерь, ну, или ключевые лица, знают: Ушиджима проявил интерес к Хинате и взял его под своё крыло. О-хо-хо! Семечко посажено. Теперь посмотрим, какие всходы даст эта нелепая ночёвка.
Я вернулся к комнате. Хината всё ещё стоял в дверях, словно перед пропастью. Ушиджима, уже в сухой футболке, молча смотрел на него, держа полотенце в руке. Его взгляд был обычным. Нет, не обычным. Пристальным. Как будто он изучал новый, необычный вид насекомого.
— Ну что, птенчик? — подтолкнул я Хинату в спину. — Входи, не стесняйся! Твоя койка ждёт! А я, пожалуй, удалюсь. Спокойной ночи, соседи! — Я бросил последний взгляд на Ушиджиму. — Прямо скажем, берегите друг друга!
И, не дожидаясь ответа, скользнул прочь, оставляя их наедине: Гору и Вулканчика. Молчание и Вопль. Из-за двери донёсся сдавленный визг Хинаты: «Ушиджима-сэмпай!» и гробовая тишина в ответ.
— О да, — ликовал я, направляясь к своей комнате. — Этот вечер уже стал легендарным. И главное представление только начинается.
Оставив двух самых несовместимых идиотов во вселенной волейбола наедине с одной пустой койкой и морем неловкости, о, как я предвкушал сплетни утром, я направился к душевым. Вечерняя рутина, знаете ли. Мыло, вода, размышления о грядущем хаосе... Идеальная формула. Однако судьба, видимо, решила, что одного спектакля мне мало. Потому что в полумраке коридора, прямо у входа в предбанник душевых, я наткнулся на него.
Цутому Гоша. Наш «гений». Он стоял, задумчиво разглядывая схему приёма на своём планшете, свет экрана выхватывал его сосредоточенное лицо. О-хо-хо! Идеальная мишень номер два! Моя ухмылка расцвела сама собой, как ядовитый цветок. После такого успеха с Ушиджимой и тренером грех не продолжить сеяние смуты.
— Цутому-кун! — окликнул я его жизнерадостно, подходя так, чтобы перекрыть ему путь. — Не спишь? Прямо скажем, правильное решение! Ведь пока ты тут схемы ворочаешь, мир вокруг претерпевает тектонические сдвиги!
Он медленно поднял глаза от планшета, щурясь в полутьме. Его взгляд был спокоен, но я знал: за этой маской рассудочности скрывается уязвимое место размером с Эверест. Его титул. Его статус. И его вечное, мучительное сравнение с Ушиджимой.
— Тендо? — произнёс он ровно. — Какие сдвиги? Отрабатываете ночные тактики?
— О, куда более фундаментальные вещи! — воскликнул я, разводя руками для драматизма. — Речь идёт о смене парадигмы! О переоценке ценностей! Прямо скажем, о том, что звание самого интересного игрока в глазах нашего непоколебимого капитана... — я сделал паузу, наслаждаясь моментом, — только что стремительно утекло к тому самому оранжевому комочку буйства из Карасуно. Хинате Сёйё.
Цутому на мгновение замер. Свет планшетника дрогнул в его руке. Попал!
— Интересному? — переспросил он, сохраняя спокойствие, но я уловил едва заметное напряжение в голосе. — Ушиджима проявил интерес к Хинате? Это неожиданно. Хотя его прыжковая способность действительно уникальна.
— О, не просто проявил! — с жаром подхватил я, подступая чуть ближе. — Он его, прямо скажем, принял под своё крыло! Свободная койка в его святая святых? Пожалуйста! Рыжая приманка Карасуно теперь почивает в логове нашего белоснежного орла! И знаешь, что самое пикантное? — Я понизил голос до конспиративного шёпота, хотя в коридоре никого, кроме нас, не было. — Создаётся впечатление, что наш великий капитан забил на вечно ложающего, но такого предсказуемого будущего аса Шираторидзавы. Ну, знаешь, того, что схемы рисует. И решил, что приманка, пусть и мелкая, но с бешеным моторчиком внутри, куда интереснее.
Я видел, как сработала эта фраза. «Вечно ложащий». «Предсказуемый». И главное – «забил». Глаза Цутому сузились до щёлочек за стёклами очков. Его пальцы чуть сильнее сжали планшет. Левая бровь дёрнулась – микроскопически, но для меня, знатока его мимики, это был крик души. Прямо в десятку!
— «Забил»? — он произнёс слово с ледяной чёткостью. — Это твоя интерпретация, Тендо. Ушиджима ценит эффективность. И если он предложил Хинате место, значит, видит в этом практический смысл. Возможно, для наблюдения. Или чтобы обеспечить ему адекватный отдых. — Его голос звучал разумно, аналитично, но я слышал подспудное жужжание – как будто его «гениальный» процессор перегружался, пытаясь обработать информацию, что его, гения, сочли предсказуемым. А Ушиджима проявил интерес к другому.
— Практический смысл? Наблюдение? — я фыркнул, изображая скепсис. — Прямо скажем, Цутому-кун, ты слишком рационален! Разве не видишь романтики момента? Гора и вулканчик! Лёд и пламя! Капитан и его новая приманка! — Я снова подчеркнул это слово. — А ты... Ну, ты же всегда рядом. Надёжный. Предсказуемый. Как швейцарские часы. Но кому интересны часы, когда рядом прыгает живая, неугомонная бенгальская вспышка? Особенно после того, как эта вспышка чуть стену не проломила ради его подачи? Прямо скажем, жест поклонения нашей ледяной глыбе!
Цутому молчал пару секунд. Потом резко опустил взгляд на планшет, будто внезапно обнаружил там критическую ошибку.
— Ты преувеличиваешь, Тендо, — произнёс он, но в его тоне уже не было прежней уверенности. Было что-то оборонительное. — Ушиджима не руководствуется такими поверхностными категориями, как «интересно» или «приманка». Его интересует сила. Потенциал. Хината его демонстрирует. Необычно, но демонстрирует. Это всё. — Он сделал шаг в сторону, явно намереваясь уйти. — Мне пора. Душ.
— Конечно, конечно! — весело откликнулся я, пропуская его. — Иди, иди! Прямо скажем, практический смысл и адекватный отдых важны! Особенно для вечно ложающих асов! Не то что каким-то приманкам под крылышком капитана! Спокойной ночи, гений!
Он прошёл мимо, не удостоив меня ответом. Но я видел, как его спина напряглась, а шаг стал чуть резче. О да. Семечко сомнения, зависти и уязвлённого самолюбия было мастерски брошено в плодородную почву его «гениального» эго. Теперь оно будет тихонько прорастать, отравляя сон. Превосходно.
Заходя в душ, я уже представлял, как завтра утром Цутому будет изучать Ушиджиму и Хинату за завтраком с удвоенным, но тщательно скрываемым вниманием. А Ушиджима? Он, как всегда, будет невозмутимо есть свой рис, даже не подозревая, какие бури бушуют в головах его товарищей по команде. Из-за одного оранжевого комочка и одной свободной койки. Прямо скажем, лучшего завершения вечера и придумать нельзя. О-хо-хо-хо!
Тёплая вода душа смыла пот, но только разожгла адский огонь провокации у меня внутри. Образы стояли перед глазами: Ушиджима, этот непробиваемый, невинный гигант, вся жизнь которого — мяч и сетка. И Хината — взрывной, но такой же девственно-чистый в плане всего, что не касалось прыжков и блоков. Два идиота, помешанных на волейболе, запертые в одной комнате с натянутой как струна атмосферой. Они даже не догадываются, какая благодатная почва для хаоса растекалась в 207!
Мысль ударила, как молния: их нужно сломать. Не физически, нет. Сломать их хвалёную сосредоточенность. Довести до ручки пошлостью и намёками. Заставить покраснеть так, чтобы уши задымились! Я быстро вытерся, зловещая ухмылка не сходила с лица. Вакханалия? О да. Это будет шедевр психологической пытки под видом «дружеских шуток». Идеальный рецепт нервного срыва для обоих.
Дверь в комнату Ушиджимы была прикрыта. Я не стал стучать. Эффект неожиданности – ключ к успеху. Резко распахнул её. Картина была сюрреалистичной. Хината сидел на своей койке, поджав ноги, и лихорадочно листал какую-то тетрадь с тактиками Карасуно, явно пытаясь выглядеть занятым и не замечать испепеляющего присутствия в метре напротив. Ушиджима сидел на своей кровати, читая книгу, спортивную психологию, я бы поставил на это. Тишина висела густая, тяжёлая, как свинец. Они оба вздрогнули от моего вторжения. Хината чуть не подпрыгнул до потолка.
— О-хо-хо! Не помешаю? — весело ввалился я внутрь, захлопывая дверь. — Прямо скажем, заглянул проверить, как идёт ваше сближение. Устраиваетесь поудобнее? — Я умышленно окинул взглядом узкое пространство между койками.
— Т-Тендо-сан! — запищал Хината, заминая тетрадь. — Всё... Всё хорошо! Я... Э... Не мешаю!
Ушиджима медленно опустил книгу. Его взгляд был тяжёлым, предупреждающим. Но мне плевать. Сегодня я ангел несущий хаос в массы.
— Не мешаешь? — я фальшиво умилился. — Милота какая! Прямо скажем, как две голубки! Только вот... — я подошёл к Хинате и нагло сел на край его койки, заставив его отодвинуться к стене. — Меня терзает любопытство. Вакатоши, — обратился я к Ушиджиме, подчёркнуто фамильярно используя имя, от чего он слегка нахмурился. — Ты же такой основательный. Всегда всё по плану. А тут вдруг и приглашаешь к себе в логово этого... — я похлопал Хинату по голой коленке, отчего тот аж подскочил, — пылкого первогодку, ещё и из вражеской команды, которому обещал никогда не проигрывать. Что на тебя нашло, а? Неужто вчерашний его прыжок тебя так завёл? Так впечатлил? Захотелось поближе рассмотреть эту горячую натуру?
Хината издал звук, похожий на писк пойманной полёвки. Его лицо пылало алым. Ушиджима напрягся, его пальцы сжали книгу так, что костяшки побелели.
— Тендо, — его голос прозвучал низко и опасно. — Хватит.
— Ой, что это мы? — я сделал вид, что не понял. — Я же просто интересуюсь мотивами! Ведь место-то свободное было, а ты выбрал именно его. Не Цутому, скажем, с его схемами и фанатизмом, возведённым в абсолют и даже не меня, твоего единственного лучшего друга. Не кого-то ещё. А именно этого... — я облизнул губы, глядя на Хинату, который уже готов был провалиться сквозь койку, — энергичную приманку. Неужели, наш воронёнок настолько эффективен, что обладает максимальным присутствием даже за пределами площадки? Может, тебе нравится, как он извивается в воздухе? Или как он кричит? Так страстно? Прямо скажем, звучит многообещающе.
— ТЕНДО-САН! — взвизгнул Хината, закрывая лицо руками. — П-Пожалуйста! Хватит!
— А ты чего краснеешь, птенчик? — я повернулся к нему, нарочито удивлённый. — Неужто мысли какие неспортивные в голову лезут? О нашем могучем капитане? О его выдающихся спортивных достижениях? — Я кивнул в сторону Ушиджимы, чьё лицо начало приобретать опасный багровый оттенок по скулам. — Понимаю, понимаю! Трудно удержаться! Такой монолит мужской силы рядом... И койки-то такие узкие... Случайно не задумывался, как бы вдвоём уместиться? А? Для, скажем, обсуждения тактики? Обмена, так сказать, наработками?
— ХВАТИТ! — рёв Ушиджимы сотряс стены. Он встал во весь свой исполинский рост, книга с грохотом упала на пол. Его глаза горели чистейшей яростью, смешанной с чем-то дико неловким. Он был похож на разъярённого, но загнанного в угол зверя. — ВОН! СЕЙЧАС ЖЕ!
Хината вжался в стену, дрожа всем телом, глаза, полные слёз стыда и паники. Идеально. Нервный срыв достигнут.
— Ох, ну ладно, ладно! — я поднял руки в мнимом умиротворении, медленно поднимаясь с койки. — Прямо скажем, какие вы нежные! Шуток не понимаете! Ну что ж... — Я направился к двери, оборачиваясь на пороге. — Спокойной ночи, любовнички! Не шумите слишком громко! А то стены тонкие, всё слышно! Особенно такие страстные обсуждения волейбола!
Я выскочил в коридор, захлопнув дверь как раз перед тем, как в неё с грохотом врезался летящий с пола Ушиджимы волейбольный мяч. За дверью воцарилась мёртвая тишина, а потом донёсся сдавленный, истеричный всхлип Хинаты и глухой, яростный удар кулаком обо что-то твёрдое, скорее всего, о стену от Ушиджимы.
О да. Это было идеально. Я поставил их в положение, где любое движение, любой взгляд, любой звук теперь будет восприниматься через призму моих грязных намёков. Они оба унижены, взвинчены до предела и абсолютно неспособны нормально взаимодействовать. Ушиджима в ярости от нарушения его неприкосновенного пространства и пошлости, Хината – в панике от стыда и давления.
Я медленно пошёл к своей комнате, насвистывая весёлую мелодию. Победа была полной. А завтра... О, завтра будет ещё веселее. Я уже представлял, как буду спрашивать за завтраком, хорошо ли они выспались, не мешали ли друг другу, не обсуждали ли тактику слишком близко. Их реакция будет шедевральной. Прямо скажем, лучшего способа сломать двух волейбольных фанатиков своей же невинностью и пошлыми намёками – и не придумать. О-хо-хо-хо! Вакханалия удалась!
Адреналин от маленькой провокации в комнате 207 постепенно сменился приятной, тягучей усталостью. Я вышел из общежития в прохладную ночь Широторидзавы. Луна, огромная и холодная, заливала серебром пустые волейбольные площадки, превращая сетки в призрачные паутины. Тишина стояла гулкая, нарушаемая лишь стрекотом цикад где-то вдали. Идеальное время для рефлексии. Прямо скажем, после такого спектакля грех не насладиться последствиями.
Я брёл неторопливо по асфальтированным дорожкам академии, руки в карманах, ухмылка так и не сходила с губ. В голове прокручивались кадры: багровеющий от ярости Ушиджима, его рёв, от которого, кажется, задрожали стёкла в старых рамах… И Хината. О, этот маленький оранжевый комочек паники! Его визг, слёзы стыда, попытки вжаться в стену, стать невидимкой… Шедевр. Абсолютный шедевр психологического абсурда.
Прямо скажем, – усмехнулся я про себя, глядя на длинные тени от корпусов, – я кукловод. А они – марионетки, которые даже не знают, кто дёргает за ниточки. Ушиджима, этот монолит, эта гора рациональности и силы, доведённый до состояния разъярённого быка пошлыми намёками! Разве это не верх иронии? Его святая святыня – концентрация, его неприкосновенное пространство – всё взорвано одной лишь силой слова и наглости. И всё из-за какой-то приманки из захолустной школы. Гениально.
Я остановился у края главной площадки, глядя на пустые трибуны. Там завтра снова будут кипеть страсти, греметь мячи, звучать крики тренеров. Но настоящая драма, прямо скажем, разыгрывалась не здесь. Она клокотала сейчас в комнате номер 207. Два игрока, чьи миры вращались исключительно вокруг полёта мяча и высоты прыжка, теперь заперты вместе в облаке невыносимой неловкости, смущения и подавленной ярости. Каждое их движение, каждый взгляд, каждый вдох – отравлен моими словами. «Любовнички». «Страстные обсуждения». «Плотненько». Фразы-крючья, впившиеся в их неокрепшую психику.
А Цутому? О, мой «гений». Я представлял, как он сейчас ворочается на своей койке, его «высокий интеллект» лихорадочно перемалывает мои слова: «Забил на вечно ложающего... Приманка интереснее...» Зерно сомнения прорастает колючками зависти. Его рациональный мир дал трещину. И Вашудзима-сан? Он проникся «интересом» капитана. Завтра все будут смотреть на Ушиджиму и Хинату с новым, нездоровым любопытством. О-хо-хо. Я создал не просто хаос. Я создал миф. Историю о том, как неприступный капитан пал жертвой… Чего? Чар? Навязчивости? Абсурдности оранжевого комочка?
Я засмеялся тихо, но звонко, и смех мой разнёсся эхом по спящей академии. В этом и была прелесть. Никто не знал правды. Никто не знал, что это всего лишь игра. Эксперимент. Проверка на прочность их хрупких, волейболом выстроенных вселенных. Прямо скажем, я творец реальности. Я беру скучную ткань будней и вплетаю в неё нити безумия, стыда и неловкости. И наблюдаю, как она рвётся, перекручивается, превращаясь во что-то новое, непредсказуемое, живое.
Мой взгляд скользнул к окну второго этажа – тому самому, из комнаты 207. Свет там уже погас. Спят? Вряд ли. Скорее всего, лежат в темноте, каждый на своей койке, разделённые метром пространства и пропастью неловкости, которую я вырыл между ними. Ушиджима, наверное, всё ещё сжимает кулаки, вспоминая мои слова. Хината – кутается в одеяло, сгорая от стыда. Восхитительно.
Я повернулся и пошёл обратно к общежитию, насвистывая какую-то бессвязную мелодию. Завтра будет ещё интереснее. Завтрак в столовой… Прямо скажем, это будет первый акт нового действия. Как они будут смотреть друг на друга? Смогут ли есть за одним столом? Сдержит ли Ушиджима свою ярость при виде меня? А Хината – сможет ли поднять глаза от тарелки? А Цутому? А тренер?
Предвкушение щекотало нервы как игристое вино. Хаос – это не беспорядок. Это новая конфигурация. И я – её главный архитектор. О-хо-хо-хо. Покой вам только снится, господа волейболисты. Игра только начинается. А я… Я просто наслаждаюсь спектаклем. Своим спектаклем.
Предвкушение завтрашнего завтрака горело во мне, как раскалённый уголь, но… Прямо скажем, терпения не хватило. Мысль о том, что Ушиджима сейчас там, в темноте, сжимая кулаки, перемалывая мои слова в своей неповоротливой черепушки, а Хината, наверное, тихо всхлипывает в подушку… Это было слишком соблазнительно. Слишком свежо. Зачем ждать утра? Надо дожать. Довести эту глыбу до состояния, когда она рассыплется в прах. Посмотреть в глаза его ярости, когда он уже не сможет кричать, а будет только гореть изнутри.
Я развернулся и почти бесшумно пошёл обратно к общежитию. Коридор был пуст, только тусклый ночник упирался в стены. Дверь в комнату 207 – прикрыта. Я прислушался. Ни звука. Или спят, или затаились. Я ухмыльнулся. Спят? После такого? Не верю.
Я не стал стучать. Эффект неожиданности – мой верный союзник. Медленно, беззвучно надавил на ручку и вошёл. Тьма. Густая, как смоль. И тишина, но напряжённая. Я почувствовал её кожей – воздух был колючим, наэлектризованным. Я щёлкнул выключателем.
Свет ударил в глаза. Хината лежал на своей койке, уткнувшись лицом в стену, одеяло натянуто до ушей. Он не шевелился, но по едва заметному напряжению спины я понял – не спит. А на койке напротив…
Ушиджима сидел. Не лежал. Сидел на краю своей кровати, спиной ко мне сгорбившись. Его широченные плечи были напряжены до каменной твёрдости, голова опущена. Он не обернулся на свет. Не пошевелился. Казалось, он врос в постель. Но эта неподвижность была взрывоопасной. Как тикающая бомба.
— О-хо… — прошептал я, притворно удивлённым тоном, закрывая за собой дверь. — Не спится, соседи? Прямо скажем, не удивительно после такого насыщенного вечера общения.
Я сделал шаг вглубь комнаты, целенаправленно приближаясь к Ушиджиме. Хината под одеялом съёжился ещё сильнее. Ушиджима не двинулся. Ни мускула. Только его кулаки, лежащие на коленях, медленно сжимались, костяшки выступили белыми островками на потемневшей коже.
— Вакатоши… — я протянул его имя, сладко и ядовито, остановившись в полуметре от него. Он вздрогнул всем телом, как от удара током. — Что-то приуныл? Неужто мои слова задели? — Я наклонился чуть ближе, хотя он всё ещё не смотрел на меня. — Или, может, обиделся, что я раскрыл твою слабость? Этот особый интерес к определённым птичкам?
Он замер. Дыхание его стало резче, громче. Как у загнанного зверя. Хината под одеялом издал жалобный стон.
— Ну что ты… — я фальшиво вздохнул, делая вид, что мне жаль. — Прямо скажем, ничего постыдного! Кому не нравятся такие пылкие, преданные поклонники твоего таланта? Особенно, когда они такие, компактные. Удобно, да? — Я умышленно позволил голосу стать грязным, настойчивым. — И кровать рядом… Всё под рукой. Мог бы и позвать его потесниться. Для заминки. Перед сном. А? Или ты предпочитаешь наблюдать? Со стороны? Как он ёрзает? Краснеет? Прямо скажем, тоже вариант…
ЩЕЛЧОК. Это был не звук. Это было ощущение. Как будто в комнате лопнула невидимая струна предельного напряжения. Ушиджима медленно, очень медленно начал поворачивать голову. Дюйм за дюймом. Его шея скрипела от нечеловеческого напряжения. И вот его глаза. О Господи. Его глаза.
В них не было ярости. Там была пустота. Бездонная, ледяная, мертвенная пустота. И в центре этой пустоты – две крошечные, раскалённые докрасна точки чистейшей, немой стыдливости. Такой концентрированной, что казалось, она прожигает воздух между нами. Никакой ярости, никакого крика. Только эта всепоглощающая, безмолвная тьма, устремлённая на меня. Его губы были плотно сжаты, но по легчайшей дрожи в уголках я понял – он физически не может их разомкнуть. Слова застряли где-то глубоко внутри, отравляя его. Я почувствовал холодок. Лёгкий, щекочущий позвоночник. Вот оно. Край. Пропасть. Он стоял на самом краю. Ещё один толчок…
— А может… — я нарочито громко перевёл взгляд на Хинату, дрожащего под одеялом, — тебе просто жалко? Потому что понимаешь? Понимаешь, что он… — я ткнул пальцем в сторону оранжевого комочка, — несмотря на свой рост, на свою «слабость»… Он сильнее тебя. Духом. Он прыгнул. На твою подачу. Зная, что это безумие. Принимал и блокировал как мог, но делал это. Позволил себе то же самое нахальство, что и надоедливый очкарик. Центральные блокирующие, которые смогли предугадать твои действия. Зная, что могут похоронить надежды всей команды, эта парочка сделала то, что не осмеливались остальные. Сломала тебя, превзошла… А ты? — Я снова посмотрел в эти ледяные, ненавидящие глаза. — Ты что? Заперся тут? Зарычал? Заплакал? Потому что кто-то посмел ткнуть тебя носом в то, что ты не всесильный. Не неприступный. Что у тебя есть что-то человеческое. Слабости. Желания. Как у всех. Ты просто человек, Вакатоши. Очень большой. Очень сильный. Но не непобедимый. И очень простой.
Он не двинулся. Не моргнул. Только дыхание его стало прерывистым, хриплым. В уголках его ледяных глаз… Боже. Заблестела влага. Одна крошечная, невероятная, невозможная слеза скатилась по его каменной щеке и исчезла в тени скулы. Она была тише падения пера. Громче взрыва.
Хината резко сел на койке, уставившись на Ушиджиму широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Он понял. Увидел слезу. Непоправимое. Я выдержал паузу. Наслаждаясь видом. Непробиваемый. Стоящий на грани. Плачущий. А рядом «приманка», свидетель его краха. Абсолют.
— Прямо скажем… — прошептал я, наклоняясь так, чтобы мои губы почти касались его уха. Он вздрогнул, как от ожога. — Завтра будет весело. Все увидят. Все узнают. Что король… — я позволил голосу сорваться в презрительный шёпот, — не просто человек. Он слаб. И он плачет. Спокойной ночи, Вакатош.
Я резко выпрямился, повернулся и вышел. Не оглядываясь. Не закрывая дверь. Пусть свет льётся на них. На его слезу. На его немой крик. На его сломанную гордость. В коридоре я прислонился к прохладной стене. Сердце бешено колотилось. Не от страха. От восторга. От экстаза разрушения. Я видел дно. Я коснулся его. Я заставил его заплакать. Меня передёрнуло от наслаждения. О да. Это было совершенство.
Тихий, сдавленный стон донёсся из комнаты. Мужской. Глухой. Полный такой боли и стыда, что даже мне на миг стало интересно. А потом – отчаянный шёпот Хинаты коснулся моего слуха и заставил замереть, так и не сделав шаг по направлению к собственной спальне.
— Ушиджима-сэмпай… — в голове воронёнка послушалась учтивость и какая-то стальная решимость, — пожалуйста, не надо переживать из-за слов Тендо-сэмпая. Он ещё на матче нёс всякую околесицу, чтобы выбесить Цуки. Только наш одиннадцатый в гневе, страшнее Когеямы. Не надо слушать его слова, вы потрясающий… Мне никогда не стать таким, как вы. Даже если захочу… Всё равно мне не хватит роста. А вы… Вы… Невероятны!
— Я знаю, что Сатори несёт всё это из каких-то своих соображений, — тихо ответил Вакатоши, уже не пылая гневом, — просто иногда, он знает, куда давить так, чтобы это вызывало раздражение и гнев. А порой давит так, что, даже зная об издёвке, на неё реагируешь.
— И часто он… — приманка Карасуно запнулась на полуслове, — провоцирует вас.
— Нет, — хмыкнул капитан. — Всё же я для него единственный друг. Но сегодня, видимо, твоё появление его спровоцировало. Он прав, проигрыш задел меня, но и его тоже. Часть его слов, это проекция его собственного состояния. Потому ложись, завтра будут тренировки.
— Вы в самом деле в порядке? — генератор болтливости в этом тщедушном тельце распалялся на полную.
— Да, — тихо пробормотал Ушиджима.
— Точно? — не унимался рыжий комочек.
— Да, — ещё раз проговорил капитан Широторидзавы.
— Наверное, всё же не в порядке, — задумчиво протянул Хината, — раз вы такой молчаливый.
— Ты что делаешь? — я впервые услышал в голове Вакатоши-куна потрясение, шок и растерянность.
— Помогаю… — бросил мелкий.
— Прекрати, это мои штаны, — неожиданно придушенно захрипел капитан.
Любопытство взыграло, и я, протиснувшись к дверному проёму, решил посмотреть сквозь оставленную щель, что же такого невероятного учудил десятый номер Карасуно, что повергло нашего неприступного, каменноликого титана в полный, почти панический трепет и ужас. Ушиджима, который обычно смотрит на мир и на нас, как на назойливых мух, казалось, был на грани обморока.
А картинка, открывшаяся моему взору, была поистине красноречива – кричащая, нелепая и невероятно компрометирующая. Мелкий рыжий демон устроился прямо на полу, зажатый между широко разведённых, словно вкопанных в пол, ног Ушиджимы. Он был весь сконцентрирован, как на решающем матче, но вместо мяча его целью были спортивные трусы капитана Шираторидзавы. Сами штаны, видимо, сдались без боя, бессильно сползшие до щиколоток под тяжестью шока их обычно непробиваемого обладателя. Именно шока. Не злости, не ярости – чистого, необработанного шока. Лицо Вакатоши было бледным, рот слегка приоткрыт, а глаза – широкие, как у совы, попавшей в луч фонаря – смотрели куда-то в пустоту над головой Хинаты. Он замер, как статуя, парализованный непониманием происходящего.
И то, с каким фанатичным блеском в глазах, с какой адской целеустремлённостью рыжая приманка выполняла свою миссию! Его пальцы, цепкие и настойчивые, копошились в резинке. Явно было видно – этот поганец не первый раз оказывался в подобном положении. Или просто его идиотское упорство не знало границ. Он ворчал что-то себе под нос, типа «Ну же, давай!», и тянул, тянул изо всех своих силёнок, отчего его уши пылали пуще обычного.
Теперь я пожалел об этом своём чёртовом любопытстве, о том, что не выключил свет в 207 и оставил дверь в комнату приоткрытой на ту самую злополучную щёлочку. Если кто-нибудь узреет подобное… Не со слов меня любимого, который вечно, всё преувеличивает, а вживую... Твою мать! Мои собственные ладони стали ледяными и влажными.
Последнее, о чём я вообще мог помыслить в этом безумном плане подколоть Ушиджиму, так это то, что Хината, роющийся в чужих штанах, полезет именно туда! Причём с настойчивостью, достойной лучшего применения, свойственной всей стае назойливых воронов, укравших нашу шестую поездку на Национальные.
Он не сдавался! С каким-то звериным рыком ему удалось стащить резинку до той самой критической степени, когда кончики его пальцев проскользнули под ткань, зацепившись за что-то более личное. Я отчётливо видел, как белая хлопковая ткань натянулась, обрисовывая контуры под ней, а палец Хинаты бесцеремонно уткнулся в кожу бедра Ушиджимы.
Я стоял как вкопанный, наблюдая эту сюрреалистичную картину, и впервые в жизни мой собственный, казалось бы, безупречный план начал играть против меня с таким садистским удовольствием. Мыслей – ноль. Реакций – ноль. Только ледяная волна паники, поднимающаяся от желудка к горлу. Прервать? Крикнуть? Но что скажет Ушиджима? Что я это подстроил? Что я сам спровоцировал Хинату? Мысль была настолько чудовищной, что ноги сами собой сделали шаг назад, в тень коридора. Бежать. Нужно было просто бежать и надеяться, что этот идиот Хината или сам Ушиджима очнутся раньше, чем кто-то ещё пройдёт мимо этой открытой двери в самое пекло разврата.
Но тихое, прерывистое шипение Ушиджимы, похожее на звук лопнувшего парового клапана, заставило мои ноги вновь приклеиться к полу, а взгляд – вернуться к наблюдению. С моего ракурса в дверной щели было хреново видно выражение его лица – лишь нижняя часть челюсти, напряжённая до дрожи, да капли пота, стекающие по шее, резко контрастирующие с мертвенной бледностью кожи. Зато прекрасно, слишком уж прекрасно, просматривалось то, что мелкий всё же добрался до цели своего нападения. Между широко разведённых, словно окаменевших бёдер капитана, голова Хинаты склонилась вниз, а его губы... Его губы были плотно сомкнуты вокруг внушительного очертания, явственно выделявшегося под тонкой тканью трусов Ушиджимы. Рыжая заноза не просто добралась – она принялась за дело.
Шираторидзава терпела сокрушительное, унизительное поражение даже вне площадки. Не на паркете под свист судьи, а здесь, в тишине общажной комнаты, наедине с этим бесстыжим дьяволом. И виной тому стали мои идиотские шуточки. Моя гениальная затея, довести двух этих волейбольных маньяков до ручки, обернулась против меня самого.
Я, Сатори Тендо, архитектор хаоса, надеялся, что эти два одержимых волейболом маньяка, столкнувшись лбами в абсурдной ситуации, сломаются. Я мечтал увидеть, как их железобетонные фасады покроются паутиной трещин, как они превратятся в прекрасные, испорченные, уязвимые произведения искусства. Созданные моей гениальной рукой. Рукой мастера, который умеет находить слабые места даже в неприступных стенах.
А какой-то дьявол в облике мелкого Карасуно не просто растоптал мой план – он плюнул на него, размазал по полу и теперь... Я не мог оторвать глаз. Хината двигал головой, неглубоко, но с мерзким чавкающим звуком, который резал тишину. Его язык явно работал под тканью, облизывая, дразня. С видом не просто заправской шлюшки, а шлюшки, знающей точно, как довести клиента до края. И явно же не первый раз.
Внезапно, как удар током, воспоминания о том, как Аока-тян впервые пыталась сделать мне минет, всплыли перед глазами. Её неуклюжие движения, скрежет зубов, мои смешанные чувства неловкости и раздражения... Контраст был оглушающим. То, что делал Хината, было отточенным. Это было мастерство. Мои подозрения превратились в ледяную уверенность: этот «невинный» дурачок знал толк в таких вещах. Откуда? Этот вопрос висел в воздухе, отравляя мою злость новой порцией шока.
Мелочь сосала... Нет, не просто сосала. Он играл. Профессионально с холодной, расчётливой наглостью. Он то замедлялся, заставляя Ушиджиму издавать то самое жалкое шипение, то ускорялся, вызывая резкий вздох и судорожное движение бёдер, которые капитан тут же, со стоном, пытался подавить. Он дразнил, доводил до белого каления нашу непоколебимую глыбу, заставляя её краснеть-бледнеть-розоветь.
Я видел, как кровь приливала к лицу Ушиджимы, окрашивая его в густой багрянец стыда и возбуждения, потом отливала, оставляя мертвенную бледность, когда он задерживал дыхание, и снова возвращалась, но уже другим, нездоровым румянцем, когда Хината особенно нагло проводил языком по чувствительному месту под тканью. Он переливал капитана из одного состояния в другое, как художник, смешивающий краски на палитре чужого унижения. И всё это – с сосредоточенным, почти деловитым выражением на своём лице, лишь лёгкий румянец на щеках выдавал его собственное возбуждение.
Мой план... Моё искусство... Оно лежало в руинах, растоптанное этим рыжим демоном. Я не создавал трещины – я открыл шлюзы ада. И теперь стоял в дверях, парализованный, наблюдая, как мой «шедевр» превращается в порнографический кошмар, разворачивающийся на полу комнаты капитана, губами нашего извечного соперника. Рука сама потянулась к двери, чтобы захлопнуть её, отгородиться от этого безумия... Но было уже поздно. Шаги в коридоре. Чьи-то шаги. Они звучали, как удары молота по наковальне моего позора. Мозг, парализованный секунду назад, взвыл сиреной: ДЕЙСТВУЙ! Логика? План? На хуй логику! Инстинкт самосохранения вышвырнул меня из тени коридора вперёд.
Я сделал шаг в комнату, резкий, неловкий, чуть не споткнувшись о порог. Пальцы нащупали край двери – и я дёрнул её на себя со всей силы, захлопнув с глухим стуком, который заставил вздрогнуть даже Ушиджиму. Мир сузился до этой проклятой комнаты, запаха пота, возбуждения и моего собственного бешеного сердцебиения.
— Хината Шёйё! Ты что, сдурел?! — мой голос сорвался на визгливый шёпот, больше похожий на шипение испуганного кота. Я метнулся к ним, намереваясь оттащить рыжего демона за шиворот. Спасти ситуацию? Скорее придушить её первоисточник!
Но Хината... Приманка Карасуно не сдавался. Он даже не оторвался от своего занятия. Лишь на миг замедлил свои движения, повернув ко мне голову. Его глаза, обычно широкие и невинные, сейчас горели каким-то адским, знающим азартом. На губах играла капля слюны, растянувшаяся тонкой нитью до всё ещё прикрытой тканью ширинки Ушиджимы.
— Тендо-сан! — выдохнул он с натужной улыбкой, словно я застал его за сбором волейбольных мячей, а не за минетиком. — Я же выполняю всё так, как вы говорили! Смотрите, насколько тесное обсуждение тактики и стратегии! Смотри, какая интересная позиция для приёма!
Он буквально втягивал меня обратно в устроенную мной же игру, подливая масла в огонь с мастерством заправского пиромана. Его свободная рука вдруг рванулась и схватила меня за запястье, когда я наклонился, чтобы его оторвать.
— Вот, Тендо-сан, попробуй! Тут такое классное напряжение! — он с силой потянул мою руку вниз, прямо в сторону ширинки окаменевшего и окончательно выпавшего из реальности Ушиджимы.
Я запнулся, потерял равновесие – и рухнул вперёд. Не на Хинату. Не на пол. Моё колено с гулким стуком угодило прямо в живот Ушиджимы.
— УГХ! — на этот раз шипение капитана превратилось в хриплый стон, полный агонии и абсолютного непонимания. Он согнулся пополам, лицо исказила гримаса чистой, животной боли. Его руки, наконец сорвавшись с петель паралича, инстинктивно схватились за живот.
— Тендо-сан, ты гений! — хрипло Хината, восприняв мой неуклюжий пинок как часть «плана». — Смотри, капитан действительно сломался! Он действительно начал ломаться. Ты же этого добивался, правда?
Он выпустил член Ушиджимы, который, к чести капитана, начал стремительно терять боевой настрой от удара в солнечное сплетение и вскочил на ноги, сияя, как будто только что сделал подачу без касания. Я лежал на мягком матраце, частично придавленный рукой Ушиджимы, который теперь стонал и пытался отдышаться. Моя рука, которую тянул Хината, всё ещё была вытянута в жалком жесте, направленном куда-то в район паха капитана. Моя гениальная рука. Рука, которая только что нанесла удар ниже пояса в самом буквальном смысле.
Хината подлил масла. Нет, он вылил целую цистерну. И теперь я горел в этом аду вместе с ними. Ушиджима стонал, я задыхался от паники и нелепости, а Хината стоял над нами, довольный, как будто он только что сделал первоклассный финт и опять взирал на нас сверху вниз из-за того, что мы не смогли принять. Спасение ситуации? Я сам изначально утопил её в бензине и чиркнул спичкой. Шаги за дверью замерли. Потом раздался осторожный стук.
— Ушиджима-сан? У вас всё в порядке? Мы услышали шум, — голос Семи-сан, голос разума, голос единственного человека в команде, которому было не насрать на мои шутки.
— ВСЁ В ПОРЯДКЕ! — заорали мы с Ушиджимой хором, в унисон, впервые за всю историю нашего знакомства.
Капитан – от боли и ужаса. Я – от осознания, что мой «гениальный план» достиг точки невозврата и теперь официально является соучастником этого кошмара. А Хината просто улыбался.
Голос Семи-сан за дверью замолк на секунду, но он не ушёл.
— Вы уверены? Звучало стрёмно, — продолжил тот.
— Сатори, кретин, ничего нового, — выдавил Вакатоши, затыкая мой рот жёсткой хваткой.
А Хината не сдавался. Он не просто улыбался – он действовал. Пока Ушиджима, бледный от боли в животе и багровый от стыда, пытался скинуть меня, попутно отбрехавшись от белой моли за дверью, рыжая заноза в заднице снова опустился на колени. Его пальцы, проворные и настойчивые, впились в резинку спортивных трусов капитана, которые и так висели на нём, как побеждённый флаг.
— Нет-нет! — прошептал Хината с фанатичным блеском в глазах, игнорируя моё присутствие и голоса за дверью. — Тендо-сан же хочет видеть максимальное поражение! Мы не закончили!
И он стащил их. Окончательно. Ткань соскользнула вниз, обнажив внушительный, всё ещё частично возбуждённый член Ушиджимы, который дёрнулся на прохладном воздухе комнаты. Капитан издал звук, средний между стоном и всхлипом, пытаясь прикрыться руками, но я лежал на его торсе, сковывая движения. Моё положение из нелепого стало откровенно порочным. Я чувствовал жар его кожи сквозь футболку, слышал бешеный стук его сердца подо мной.
— Хината, ты конченый идиот! Прекрати! — зашипел я, пытаясь вырваться, но его рука снова схватила моё запястье – то самое, что он тянул вниз.
На этот раз он прижал мою руку к оголённому бедру Ушиджимы. Кожа была горячей, влажной от пота, мышцы напряжены, как стальные тросы.
— Чувствуешь, Тендо-сан? Напряжение! Это же круто! — он дышал учащённо, его губы были влажными, а взгляд – абсолютно безумным от восхищения и возбуждения.
Чёртов десятый Карасуно был заведён всей этой нелепой ситуацией. И прежде чем я успел вырваться, Хината наклонился. Не к Ушиджиме. Ко мне. Его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Глаза, горящие адским азартом, смотрели прямо в мои, полные ужаса.
— А ты, Тендо-сан... Ты же тоже хочешь обсудить тактику, правда? — его шёпот был горячим и липким. — Это твой способ отомстить за поражение! За то, что не смог меня остановить?
Он резко двинул головой вниз – и взял в рот член Ушиджимы. Не с той неистовой целеустремлённостью, что была раньше, а с демонстративной, театральной медлительностью, специально для меня. Его губы плотно обхватили головку, язык скользнул по вене. Ушиджима взвыл. Не шипение, не стон – настоящий, низкий, животный вопль подавленного наслаждения и абсолютного унижения. Его бёдра дёрнулись вверх, толкая член глубже в рот Хинате, а я, прижатый к нему, почувствовал этот спазм всем телом.
— Хината! Я убью тебя! УБЬЮ! — зарычал я, но звук был приглушённым, искажённым широкой рукой капитана, которая всё ещё зажимала мне рот.
Моя свободная рука бессильно лупила по спине рыжего, но он только глубже взял Ушиджиму в глотку, издавая громкое, нарочитое чавканье. Он не просто доводил капитана – он демонстрировал шоу. Для меня. Его взгляд, полный вызова и какого-то безумного торжества, не отрывался от моего лица. Он двигал головой, втягивая и отпуская мясистую головку, смачно обсасывая, заставляя Ушиджиму хрипеть и корчиться подо мной. Капитан был в агонии – физиологическое возбуждение боролось с чудовищным стыдом и болью от удара. Его руки впились в мою поясницу и шею, не зная, отталкивать или притягивать.
— Тендо... Дверь... — хрипло просипел Ушиджима, его глаза, полные слёз паники и чего-то ещё, смотрели на меня с немым ужасом.
Шаги Семи-сан за дверью участились. Послышался звук вставляемого ключа в замок. А Хината только ускорился. Он работал ртом и рукой, дроча основание члена Ушиджимы, доводя его до края с пугающей точностью. Его пальцы, всё ещё, сжимавшие мою руку на бедре капитана, начали водить ею вверх-вниз по горячей коже, имитируя ласки.
— Видишь? Видишь, как он реагирует на твоё предложение разобрать тактику, Тендо-сан? — пробормотал он, выпустив член на мгновение, по губам стекала слюна. — Это же горячо!
В этот самый момент Ушиджима, доведённый до предела болью, стыдом, неконтролируемым возбуждением и мастерством Хинаты, кончил. Горячие струи брызнули Хинате на подбородок и грудь, пока он продолжал водить языком, выжимая последние капли с каким-то дьявольским усердием. Капитан издал сдавленный вопль, заглушаемый матрацем, его тело напряглось как лук, а потом бессильно рухнуло, закатив глаза.
Я замер. Прижатый к кончающему капитану, с рукой на его бедре, которую водил Хината. В комнате повисло гробовое молчание, нарушаемое только тяжёлым дыханием Хинаты, облизывающего губы, и тихими всхлипываниями Ушиджимы. Ворон выпрямился, вытер тыльную сторону ладони о майку и сияющее посмотрел на меня. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Но вместо распахнувшейся двери и шокированных лиц – тьма. Густая, внезапная, всепоглощающая. Хината выключил свет. Одним резким движением он достиг края комнаты и погрузил её в спасительный мрак, нарушаемый лишь жалкой полоской луны за окном, но после яркого коридора, что-либо рассмотреть было бы невозможно. Лишь смутные очертания.
— Ха... Ха... Ты... Чёрт... — хрипел Ушиджима подо мной, его вопль прервался, сменившись тяжёлыми, прерывистыми всхлипами.
Я чувствовал, как его тело вздрагивает в последних судорогах разряда, как жар семени на коже Хинаты смешивается с запахом пота и паники в липком воздухе комнаты.
— Тссс, капитан, — прошептал я в темноте.
— Точно всё хорошо? — Семи-сан маячил силуэтом в дверях.
— Да, — как мог, уверенно протянул Вакатоши.
— Капитан, — задумчиво вопросил связующий, словно чувствуя подвох.
— Не убью я его, — тихо изрёк капитан.
— А-а-а-а, — неожиданно понимающе протянул Эйта, — опять у вас эти тараканы. Если тренер увидит синяки, сами будете оправдываться. Болваны!
Его голос был странно ласковым, но от этого ещё более жутким. Словно вся команда уже смирилась с тем, что я довожу Вакатоши, а потом сам же за это огребаю. Ну, хотя в этом не было ничего удивительного. Команда привыкла к таким закидонам. А Семи-кун был с нами ещё со средней, оттого и отреагировал так, словно ничего не произошло. Да и моя разукрашенная рожа зачастую радовала эту стаю гиен.
Но дальше лежать и релаксировать мне не дали. Я услышал мягкий чмок – поцелуй? – и звук, будто Хината вытирает лицо. Потом его пальцы ослабили хватку на моей руке, лежащей на бедре Ушиджимы. Но он не сдавался. Он просто сменил цель. Начатый мною горючий квест продолжался. Только вместо унижений и скромности, он приобрёл пылающие очертания пошлости и запах спермы, бьющий в нос.
— Тендо-сан... — шёпот возник прямо у моего уха. Тёплый, влажный, пахнущий чужим семенем и его собственной дикой энергией. Я вздрогнул, попытался отползти от Ушиджимы, но сильные, цепкие пальцы впились мне в бёдра, пригвоздив к матрацу рядом с капитаном. — Ты же тоже хочешь проверить тактику, правда? — его дыхание обжигало щеку. — Ты же гений... Догадливый монстр, способный заблокировать любую атаку. Надо проверить всю систему.
— Хината, нет! Я не... Отвали! — я зашипел, отчаянно пытаясь вырваться, но в темноте он был неудержим. Его руки, проворные и знающие, нашли пояс моих шорт. Молния расстегнулась с резким, громким звуком, похожим на смех в этой тишине.
— Ты смотрел так внимательно, Тендо-сан, — мелкая зараза дышала тяжело, возбуждённо, его пальцы скользнули под ткань боксеров, нащупывая, — ты же хотел это видеть. Значит, должен и прочувствовать. — Его голос потерял оттенок игривого безумия, в нём появилась опасная, хищная нота. — Проверим твою реакцию.
— Не трогай меня, скотина мелкая! — я рванулся с новой силой, но он был быстрее, сильнее в своём фанатичном порыве.
Его колено грубо вдавилось между моих ног, прижимая меня к чужому торсу. Одной рукой он прижал мои запястья над головой, другой... Другой стащил с меня и шорты, и боксеры одним резким движением. Прохладный воздух комнаты ударил по обнажённой коже, но гораздо страшнее было прикосновение его пальцев, скользнувших вниз по моему животу, к уже предательски отзывающемуся возбуждению.
— Ого... — он фыркнул, и в его голосе снова мелькнуло что-то от старого, глупого Хинаты, но тут же сменилось тем же адским знанием. — Быстро Тендо-сан. Очень быстро.
Его пальцы обхватили меня, твёрдо, уверенно. Я замер, парализованный ужасом и предательским толчком удовольствия, пронзившим живот. Но Хината не слушал и делал так, как ему заблагорассудится. Или слышал, но ему было плевать.
— Нет! — настойчиво просипел я. — Прекрати!
— Это же твой план, — ворон прошептал, и его губы коснулись моего уха, а пальцы начали мерно двигаться вверх-вниз, вызывая волны стыдливого, неконтролируемого огня. — Ты должен ощутить его полностью. Чтобы понять гениальность. Ушиджима-сэмпай, подержите, пожалуйста, чтобы он не сопротивлялся.
— Я убью тебя... — выдохнул я, но голос сорвался в стон, когда его большой палец провёл по головке, собирая влагу.
Рядом Ушиджима тихо хрипел, приходя в себя, его присутствие делало все в тысячу раз острее. Мы лежали практически обнажёнными. Он, осквернённый и опустошённый, спокойно выполняющий приказы рыжеволосого комочка с невинной рожей. И я, затеявший всё это безумие и распаливший бестию в десятом Карасуно. И всё же, откуда у мелкого такой опыт в ласках и разврате? Не похож он на сведущего человека.
— Смотри, Ушиджима-сэмпай, он тоже не идеальный, тоже с трещинами и тоже весьма уязвим, — Хината повернул голову в темноте, хотя вряд ли Ушиджима мог что-то видеть. — Тендо-сан тоже даёт слабину и проявляет человечность. Настоящий гений, Догадливый монстр, которого все опасаются, должен быть непоколебим, да? Его движение руки ускорилось, стало жёстче, целенаправленнее. — Но он такой же человек, также стонет и возбудился из-за того, что нагло подсматривал за тем, как я вам отсасывал. Или от того, как ваши стоны наполняли комнату. Или от прикосновения к вам. Он также уязвим и также проиграл. Да, Ушиджима-сэмпай?
Я закусил губу, пытаясь подавить стоны, но тело предавало меня, отзываясь на каждое прикосновение этого демона. Но Хината только скользнул ниже, пока стальная хватка капитана, осела на моих запястьях и пояснице. Удерживая на месте и не позволяя вывернуться. Я почувствовал его дыхание на коже члена, горячее и влажное.
— Остановись... — это был уже не приказ, а мольба.
— Хочешь почувствовать, как хорошо было капитану? — его шёпот был последним гвоздём в крышку гроба моего самоконтроля. — Проверим твою догадливость на деле...
И, прежде чем я успел что-то прошипеть, его губы обхватили меня. Не с театральной медлительностью, как с Ушиджимой, а с жадной, ненасытной силой. Глубоко до самого основания. Его язык работал виртуозно, волнообразно, выжимая волны невыносимого удовольствия, смешанного с ледяным ужасом. Я вскрикнул, задрожал, пытаясь вырваться, но его руки держали меня мёртвой хваткой, а рот... Его миниатюрный рот неумолимо тянул меня к краю.
— Нет... не... Хината...! — моё тело выгнулось в немом крике.
Контроль испарился. Мысли превратились в белый шум. Остался только взрыв, спровоцированный этим рыжим дьяволом, волны стыдливого наслаждения, вырывающиеся из меня в его жадную глотку. Я кончил, корчась под ним, чувствуя, как он глотает, как его пальцы впиваются в мои бёдра, выжимая последние капли. Как мускулистая грудь тяжело вздымается подо мной, а четыре руки с жадностью впивались в мою плоть, заключая в клетку.
В темноте повисло тяжёлое молчание, нарушаемое только моим прерывистым дыханием, хрипами Ушиджимы и довольным чавканьем Хинаты. Он отпустил меня, его язык лениво облизал губы. Я услышал этот звук в темноте – громкий, влажный, непристойный.
— Ммм... — он потянулся, как кот после удачной охоты. — Как позорно, Тендо-сан. Очень показательные.
Его пальцы провели по моему бедру, как будто я был подопытным кроликом, с которым успешно закончили эксперимент. Я лежал на груди капитана, липкий, опустошённый, разбитый до самого дна. Темнота не скрывала отблесков в бездонных глазах рыжей приманки. Она усугубляла наше положение, делая каждое ощущение, каждый звук, каждый запах в тысячу раз острее. Хината не сдался. Он довёл до конца всё. Сначала Ушиджиму. Теперь меня. Его нелепая, наигранная наивность, показная покорность и восторг обернулись нашим полным крушением. Кто же знал, что эта шельма сосала так, как ни одна девка не могла.
Где-то рядом Ушиджима тихо застонал. Я закрыл глаза, но тьма от этого не стала менее плотной. Хината устроился чуть ближе к стене, около головы Вакатоши, его тёплые прикосновения обрисовывали мою спину, творили что-то невообразимое и распаляли желание.
— Конец игры, гении, — прошептал он, и в его голосе снова звучала та самая, невыносимая, идиотская искренность. — Завтра будет интересный завтрак.
Конец... В этой липкой, пахнущей сексом и возбуждением темноте. С нашим личным демоном, довольным своей работой. Конец... Абсолютный, безмолвный, позорный конец. Наш с капитаном проигрыш. Один на двоих. Ещё и такой унизительный. Намного обиднее, чем на площадке под прицелом камер. Моя рука бессильно лежала на чужой груди. Она больше ничего не создавала. Она была просто частью груды обломков.
А раз больше не за что хвататься, так почему бы не разрушить всё до основания. Перевернуть правила игры, переписать их и начать с самого начала. Мелкая заноза в заднице, была в самом деле объектом нашей с Вакатоши ненависти, переросшей в некое подобие уважения. И коли она первой распустила язык и руки, теперь не сможет отнекиваться и строить из себя пай-мальчика. Для этого было слишком поздно.
— Вакатоши-кун, — хрипло выходную я, — тут появилась одна идейка…
— Умм, — отозвался тот, но по тону было слышно, что он готов к сотрудничеству.
— Одна приманка задолжала нам целый сет, — выпрямившись на постели, я скинул с себя футболку. — Что думаешь, ворон?
— А может, не надо? — глаза рыжей бестолочи округлились, и в них промелькнуло осознание тех последствий, на которые он напросился.
— Надо, Шёйё, надо, — хмыкнул я.
Поймав мелочь за руку, которая только что сладострастно ласкала Ушиджиму, я резко дёрнул его на себя. Он вскрикнул от неожиданности, потеряв равновесие. И, прежде чем он успел среагировать, я впился в его рот жадным, злым поцелуем. Не лаской, не исследованием – это был захват, пометка территории, выплеск всей накопленной ярости, страха и того самого предательского возбуждения, что он во мне разжёг.
Первые несколько секунд – сопротивление. Его губы сжались, тело напряглось, готовое вырваться. Но сменились они томительно сладкими ласками с его стороны так внезапно, что у меня перехватило дыхание. Приманка целовалась офигенно. Не с невинным энтузиазмом, а с холодным, возбуждающим мастерством. Его язык скользнул по моему нёбу, затем втянул мой в свой рот, заставляя стонать от неожиданной волны удовольствия. Со знанием дела. Слишком большим знанием. Это дико бесило и подстёгивало.
Моё убеждение в том, что это рыжее чудо имело куда больше познаний в сексе, чем девяносто процентов нашей команды, крепло с каждым новым движением языка. Он играл мной, отвечая на грубость изысканной чувственностью, заставляя забыть, где гнев, а где – желание. Его пальцы вцепились в мои волосы, не отталкивая, а притягивая глубже в поцелуй. Это был поединок, и он вёл его с разгромным счётом. Подача за подачей, разрушая идеальный блок.
Проворно стянув с птенчика футболку, ткань порвалась с тихим треском где-то у горловины, но кому какое дело, я развернул его спиной к себе и толкнул прямо на Вакатоши. Тот сидел на собственной постели, прислонившись к изголовью кровати, и пока лишь созерцал творящийся разврат с выражением глубокого, почти философского шока на лице. Очертания фигур давно прояснились, зрение освоилось в темноте. Она была уже не полной, а комфортной, достаточной, чтобы видеть смутные силуэты, блеск глаз, влажность губ, игру мышц на спинах. Достаточной, чтобы видеть творящееся безумие.
Пока капитан соображал и ловил дзен или просто пытался перезагрузить мозг, приглашённая на ночёвку язва перетекла к тому на грудь. Хината, как змея, выскользнул из-под моих рук и втёрся грудью в Ушиджиму. Его пальцы зашарили под футболкой капитана, исследуя мощные мышцы пресса и груди, попутно лаская и целуя обнажённую шею. Губы скользили по блестящей от пота коже, язык вырисовывал влажные узоры на ключице. Воздух в комнате распалился, стал горячее, густым, как сироп. Запахло потом, сексом, дикой энергетикой Хинаты и чем-то тяжёлым, мускусным – возбуждением Ушиджимы, наконец прорвавшим плотину шока.
Я плюнул на приличия, откинулся назад, пошарил по тумбочке Ушиваки. Бумаги, блокнот с тактиками, зарядка... Поиски гель или крем, хоть что-то сгодившегося для смазки. В отчаяние пальцы нащупали холодный пластик тюбика. Лосьон после бритья. Сойдёт. Вот не зря я Мию-чан развёл на анальный секс… Дикая, ироничная мысль прорезала панику, что теперь хотя бы не так стрёмно перед этим комком энтузиазма. Знания-то были. Опыт – тоже. Пусть и с противоположным полом. Я выдавил вязкую каплю на пальцы. Запахло ментолом и химией.
Пока я исследовал нутро капитанской тумбочки, бестия вовсю развлекалась. Хината уже не просто ласкал – он присосался к чужим губам. Ушиджима, наконец сорвавшись с мёртвой точки, ответил. Неловко, неумело, но с растущей жадностью. Его большие руки неуверенно легли на спину рыжего. А вот массивные лапищи на его хрупком теле выглядели очень, даже очень. Захватывающе. Опасной. Потому я поспешил добавить к ним свои. Прижался сзади, к Хинате, всем телом. Одной рукой с лосьоном на пальцах я нашёл его ствол, скользкий от пота, другой – обхватил его за тонкую талию, прижимая к себе, к Ушиджиме, создавая жаркий сэндвич.
— Да... Тендо-сан... — прохрипел Хината, отрываясь на секунду от губ капитана.
Его глаза в полумраке горели лихорадочным блеском, не страха, а азарта. Он выгнул спину подставляясь. Так, в четыре руки мы и оставили приманку Карасуно совершенно голой и податливой. Мои пальцы, смазанные холодящим лосьоном, начали осторожно, но настойчиво работать по его члену. Ушиджима, ведомый инстинктом или внезапно проснувшейся яростью, одной рукой срывал с него спортивные шорты, а другой сжимал его ягодицу, помогая мне, подставляя Хинату жадным прикосновениям.
Рыжий стонал, в сладком дурмане, закинув голову мне на плечо, его дыхание горячо обжигало шею.
— Ушиджима-сан... Тендо-сан... Да... — его шёпот был молитвой и приказом одновременно.
Я растёр лосьон между пальцами, холодящая ментоловая волна контрастировала с пылающим жаром его кожи. Покрутил пальцами у входа, сначала осторожно, ощущая пульсацию под подушечками, кольцо мышц, сжимающееся в ответ на прикосновение. Почувствовал жаркую волну отзыва – не боли, а глубокого, внутреннего трепета, проходящего через все его тело и отдающегося лёгкой дрожью в моей руке. И вошёл, не пихая, а едва надавливая. Поддаваясь его ритму, его ненавязчивому, но властному намёку, куда и как двигаться.
Медленно, преодолевая сопротивление, чувствуя, как каждое миллиметровое продвижение встречается эластичным, живым сжатием. Как его внутренние стенки обволакивают фалангу, не отталкивая, а принимая, исследуя, как стонет глубже, тихий выдох, больше похожий на удовлетворённое мурлыканье, когда палец достиг нужной точки. Как его тело принимает, открывается – не безвольная расслабленность, а активное, осознанное раскрытие, как цветок под луной.
Тугие стенки сжали мои пальцы с такой плотностью и эластичностью, что в глазах действительно пролетели звёздочки от внезапного, почти болезненного удовольствия. Чёрт, если он так просто это принимает… Мысль пронзила мозг, острая и ревнивая. Хотелось убить ту суку, которая научила его этому. Вообразить её лицо и вбить в него кулаки. Хотелось придушить и в то же время вознести молитвы – благодарность, обожание, бешеное вожделение – за этот сладкий блудливый рыжий комок энтузиазма. Он был грехом, воплощённым в плоти, и я уже не мог, да и не хотел, от него оторваться.
Лосьон теплел, смешиваясь с потом, солоноватым на вкус воздуха, слюной, блестящей на моих губах и подбородке, и предсеменной жидкостью, сочащейся из его члена, который дёргал Ушиджима. Всё вместе, вполне сносно заменяло нормальную смазку. Если бы я предположил такой финал, принёс бы. Вряд ли у капитана, который слово «дрочить» видел только в манге, такое имелось в комнате.
Ушиджима наблюдал, заворожённый. Его глаза в темноте были огромными, полными дикого любопытства – не абстрактного, а конкретного, плотского. И нарастающей потребности увидеть всё самому, а не просто на периферии сознания знать, что я растягиваю приманку. Он жаждал деталей: как выглядит растянутое кольцо, как блестит смесь жидкостей, как дрожат мышцы спины у Хинаты. Его рука сжала член Хинаты крепче, дрочила его уже не просто в такт моим медленным движениям, а с явным намерением, с нарастающей силой и скоростью, словно пытаясь выжать из него признание – кто, где, когда?
Хината завыл, не притворно, а по-настоящему громко, дугой выгнувшись между нами. Его спина стала напряжённой струной, живот втянулся. Его руки вцепились в бёдра Вакатоши и в могучие плечи, пальцы впились в мышцы капитана так, что завтра расцветут синяки, стопудово. Чёрт с ним, команда и так думала, что мы опять посрались. Пусть так и думают. Так что будет хоть оправдание за ночной шум. Этот мысленный сарказм был последним бастионом моего пошатнувшегося рассудка.
Второй палец вошёл туже, встретив более осознанное сопротивление мышц. Но я ощущал, что Шёйю ведёт, причём конкретно так. Не я управлял процессом, а он, микроскопическими движениями таза, ритмом дыхания, едва слышными командами-всхлипами. Если бы не поцелуи, которые мы делили на троих – мои губы на шее Хинаты, его губы на груди Ушиджимы, язык капитана, неуклюже, но жадно исследующий рот рыжего – уже вся общага сбежалась бы на его сладкие, переливчатые, почти оперные стоны. Он был невыносимо тесным и манящим одновременно, как запретный плод, который требует всё глубже впиться зубами.
Стенки поддавались под настойчивым, но неумолимым напором. Из-за лосьона и растяжки в нём уже спокойно помещалась горсть из четырёх пальцев. Я чувствовал, как вход адаптируется, как внутренняя жара становится почти обжигающей. Мелкий засранец крутил задницей, подыгрывая, и не забывал ласкать нашего капитана – одной рукой он водил по его мощной груди, другой гладил щеку, пальцы запутались в тёмных волосах Ушиджимы.
Не выдержав, сдавленного рычания Ушиджимы или собственного распирающего возбуждения, я нащупал собственные штаны на изножье кровати. Засунул руку в карман и достал презервативы. Блистер хрустнул в тишине, как выстрел. Стараясь не думать о том, что придётся потом объяснять, какого хрена они делали у меня в штанах. На тренировку? На удачу? Для спонтанного группового греха с капитаном команды и рыжим демоном, которого никто не ждал в лагере Шираторидзавы? Я раскатал резинку по стволу – холодный латекс на горячей, пульсирующей коже был ещё одним контрастом.
И плавно вошёл. Бестия подо мной прогнулась, выгнув спину ещё сильнее, шире расставила ноги, открываясь полностью. И прильнула головой к груди Вакатоши, как к спасительной скале, его губы прижались к ключице капитана. Сука! Его трахали до меня! Мысль ударила, как ножом. Бесило! Бесила его лёгкость, его опыт, эта уверенность в каждом движении.
Впившись пальцами в чужие бёдра – в его узкую, гибкую талию – я толкнулся на пробу. Встретил сопротивление – не спазм, а плотное, горячее, влажное объятие. И не встретив бурного протеста, начал медленно входить и выходить. Первые движения были осторожными, разведывательными. Каждый толчок встречался глубоким, сдавленным стоном Хинаты в грудь Ушиджимы, и ответным хриплым выдохом капитана, чья рука на члене рыжего двигалась теперь в унисон с моими бёдрами. Мы нашли ритм. Тёмный, липкий, необратимый ритм падения.
Мелкая зараза стонала, низкие, вибрирующие звуки, смешиваясь с влажным прикусыванием чужой кожи – то ли моей, то ли Ушиджимы, в пылу было не разобрать. Его язык плавно спускался по груди капитана, оставляя мокрый, горячий след от ключицы до твёрдых сосков, а потом опять дотянулся до члена. Но не просто дотянулся. Хината сложился в каком-то невероятном акробатическом трюке, демонстрируя гибкость, достойную цирка. Одновременно подставляя мне задницу – упругую, мокрую, всё ещё трепещущую от недавнего проникновения – и отсасывая Вакатоши, глубоко заглатывая его внушительный размер с такой жадностью, что капитан захрипел, как загнанный зверь.
Тот поднялся выше, сел удобнее, опершись спиной о кровать, его мощные бёдра напряглись. И положил тяжёлую, влажную от пота руку на рыжую макушку, не гладя, а прижимая, направляя ритм, заставляя Хинату брать глубже. Тишина комнаты завибрировала, наполнилась смыслом и потребностями. Глухим рычанием Ушиджимы, вырывающимся из самой груди. Резкими шлепками моей ладони по упругой плоти ягодиц Хинаты – не для наказания, а в такт, отчего он выл громче. Переливчатыми, захлёбывающимися стонами рыжего, заглушаемыми членом капитана во рту.
Влажным, непристойным хлюпаньем от точки, где наши тела встречались, смешиваясь с хлюпающими звуками минета. Я опустил руку, сжал член Шёйи – он был обжигающе горячим, пульсирующим, как сердце колибри. И навалился сильнее, вжимая того в капитана, создавая невыносимое давление. Всё для того, чтобы эта игра никогда не заканчивалась и продолжалась вечность. Томительно долго, до самого рассвета.
Оргазм подкрался незаметно. Не волна, а взрывная лавина, бурно накрывшая и снёсшая к чертям крышу. Я зарычал, дико, первобытно, впился зубами в чужое плечо (Ушиджимы? Хинаты? Не важно!) и кончил, судорожно дёргаясь, чувствуя, как спазмы выжимают из меня всё до капли. Казалось, что эта сочная, жадная задница высосала меня до предела, до самого дна, оставив пустоту и звон в ушах.
Хината легко толкнул меня пяткой в коленку. Элегантный, точный удар, выбивающий опору. Заставил выйти – тело сопротивлялось, не желая покидать тёплое пленение. И всё же я откинулся на стену рядом с кроватью, как выжитый досуха лимон. Бесстыжие глаза сверкнули в темноте – два уголька адского торжества. Он пошарил по постели рядом с бесчувственно раскинувшейся рукой Ушиджимы. Я, сообразив, что он ищет, протянул ему один из оставшихся презиков – блистер валялся у моих ног.
А дальше, даже у меня, Сатори Тендо, архитектора хаоса, мозги закоротило. Он взял резинку в рот. Не пальцами. Ртом. Его губы сложились в идеальное, вызывающе круглое «О». Прямо так, медленно, смакуя момент, как гурман дорогое вино, он опустил голову на член Вакатоши, беря его глубоко в глотку, заодно одевая защиту на колом стоящий член. Одним плавным, невероятным движением языка и губ он раскатал презерватив по всей длине, не прерывая минета. Это был цирковой трюк высшего пилотажа, исполненный с похабным изяществом.
Воздух в лёгких вышибло. Мозг переклинило от такой наглой виртуозности. Я даже не успел рассмотреть плавное движение, ту грацию, с которой он, отпустив член Ушиджимы, оседлал колени нашего капитана. Он развернулся спиной к Вакатоши, лицом ко мне, его глаза пылали в полумраке.
Изысканный танец начался. Прекрасные, тягучие движения. Хината приподнялся на коленях, одной рукой направляя смазанный лосьоном (откуда он его взял?!) член капитана к своему входу, другой опираясь о мощные бёдра Ушиджимы. Огромные, все ещё дрожащие от недавнего усилия руки капитана легли на его хрупкую талию, охватывая её почти полностью, пальцы впились в кожу.
Он доводил всегда сдержанного Ушиджиму до такого состояния, до которого его не мог допечь даже Ойкава. Вакатоши был не каменным идолом, а живым вулканом страсти, и это завораживало. Его глаза, дикие и незнакомые, не отрывались от тела рыжего. Мир вокруг рушился и всё из-за одной несчастной приманки, которую я хотел использовать в своих интересах и которая так охрененно поимела нас и всю Шираторидзаву в нашем лице.
Мелкий подчинял себе, вёл и делал это так уверенно, с таким непоколебимым знанием силы своего тела и слабости других, что у меня отшибало остатки разума. Он медленно, с театральной неспешностью, опустился на член Ушиджимы. Его лицо исказила гримаса острой, сладкой боли и абсолютной власти. Он контролировал каждое миллиметровое погружение, каждый вздох капитана.
Вакатоши зарычал, звук, от которого задрожали стены. Он смял сочную, накаченную задницу Хинаты в своих огромных руках, пальцы погрузились в упругую плоть, оставляя белые отпечатки. И начал вколачивать в приманку со всей дури. Это были не просто толчки – это были удары кузнечного молота. Кровать застонала, пружины завизжали в протесте. Это уже не привычная глыба с недовольной, каменной рожей. Это было что-то новенькое, первобытное, пугающее.
Ушиджима зарычал в последний раз, голос сорвался на низкий стон. Он толкнулся особенно мощно, всем телом вперёд, впиваясь лицом в спину Хинаты, и осел на постели, дрожа, как в лихорадке, его могучие руки всё ещё сжимали талию рыжего в тисках. Не хрена себе. Какая же выдержка у десятого? Мысль пронеслась сквозь туман. Если он нас двоих ушатал и ни разу не кончил, а тут...
В наступившей внезапной тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием и скрипом кровати, Хината повернул ко мне голову. Его лицо было мокрым от пота, волосы прилипли ко лбу, но глаза... Глаза сияли чистой, безумной энергией.
— Тендо-сан, — жалобно позвал он, но в голосе не было ни капли жалобы, только вызов и азарт. — Отсосите мне?
— Ты вконец потерял грань адекватности? — я сдавленно выдохнул от такой чудовищной наглости, чувствуя, как остатки возбуждения снова начинают пульсировать внизу живота.
Усталость? Да. Но вид этого растерзанного, но непобеждённого, требовательного нахала, сводил с ума. Он невинно хлопнул ресницами, губы растянулись в сладковато-ядовитой улыбке. И это завораживало, манило и подкупало.
— Могу попросить Ушиджиму-сэмпая... — его пальцы лениво провели по обмякшей, но всё ещё внушительной плоти капитана.
Угроза висела в воздухе. Обратиться к Ушиджиме сейчас, когда капитан лежал, дыша хрипло, весь в поту и чужой смазке, его огромное тело всё ещё подрагивало от недавнего разряда? Это было безумием. И я знал – этот рыжий демон сделает это. Ради игры. Ради «победы». Ради того, чтобы довести всех до самого края.
— Ладно... Ладно, чёрт возьми! — мой голос прозвучал хрипло, сдавленно, как будто я выдавил согласие из самой глубины уставшей, но всё ещё порочно возбуждённой плоти. Я оттолкнулся от стены, чувствуя, как дрожат колени. — Только заткнись и не смей его трогать.
Последнее было сказано с такой злобой, что Хината только хихикнул, довольный. Я опустился на колени перед ним, на прохладный пол. Вид его члена был одновременно пугающий и невероятно возбуждающим: изнывающий, алый, сияющий влагой и победой, его член стоял колом. Запах был одуряющим – смесь лосьона, пота, спермы и его собственной, дикой сущности.
— Тендо-сан лучший! — прошептал он сладким голоском, пока я, стиснув зубы, наклонялся.
Первое прикосновение губами заставило его вздрогнуть и тихо застонать. Кожа под губами была обжигающе горячей. Я взял его в рот, стараясь не думать о том, что делаю, о том, кто он, о том, как мы все сюда попали. Сосредоточился на технике, на которой когда-то я настаивал с Мией: глубина, работа языка, ритм. Хината сразу же ответил: его пальцы впились в мои волосы, не грубо, но властно, направляя, задавая темп.
— Даа... Вот так... Глубже, Тендо-сан...
А в это время Вакатоши... Вакатоши очухался. Просыпалось то, что Хината разбудил в нём ранее. Я видел краем глаза, как его огромная ладонь скользнула по мокрой спине рыжего, остановилась на ягодице. Пальцы впились в мякоть, сжали. Хината ахнул, его бёдра дёрнулись вперёд, глубже в мой рот.
— Вака...тоши... — выдохнул он, и в его голосе была не просьба, а провокация. Вызов.
И капитан его принял. Он не стал ждать восстановления, не стал церемониться. Огромная рука резко оттянула ягодицу Хинаты в сторону, обнажая растянутое, блестящее от смазки и натруженное кольцо мышц. Второй заход. Без прелюдий, без нежностей, без презерватива. Ушиджима о таком даже не думал, он просто приподнял бёдра и вогнал свой всё ещё на половину твёрдый, возбуждённый член обратно в него. Глубоко. Резко.
— А-А-АРГХ! — стон наполнил комнату.
Хината выгнулся как лук, его крик был сдавленным, полным шока и невероятного наслаждения от этой грубой силы. Его пальцы судорожно сжались в моих волосах, толкая моё лицо глубже на его член. Одновременное проникновение – спереди и сзади – казалось, разрывало его пополам. Его тело напряглось до предела, каждая мышца выступила рельефом в полумраке.
— Д-держи... его... — прохрипел Ушиджима, его голос был низким, хриплым, незнакомым.
Его мощные бёдра начали двигаться – не в бешеном ритме, как раньше, а медленно, тяжело, неумолимо. Каждый толчок был глубоким, вытесняющим воздух, заставляющим Хинату содрогаться всем телом. Он вколачивал себя в него, как клин в трещину скалы.
А Хината... Хината разжигал новую волну сумасшествия. Он был мастером. Даже в этом положении, разрываемый на части, он не прекращал направлять меня: пальцы в волосах то ослабляли хватку, позволяя мне отдышаться, то прижимали снова, требуя большей глубины, скорости.
— Да... Сатори... Так... Ещё! — его стоны были прерывистыми, захлёбывающимися от толчков сзади. А Ушиджиме он поддакивал иначе: выгибал спину навстречу его ударам, издавая короткие, хриплые выкрики. — Да! Сильнее! Вакатоши!
Уже без ненужной формальности, возбуждающее и вызывающее пренебрежение правилами. Комната снова наполнилась симфонией разврата. Глухие, тяжёлые шлепки плоти о плоть – удары бёдер Ушиджимы о ягодицы Хинаты. Мои хлюпающие, чавкающие звуки – рот, работающий на пределе. Прерывистые, захлёбывающиеся стоны Хинаты, разрываемые между двумя источниками стимуляции. Низкое, хриплое дыхание Ушиджимы, похожее на рычание довольного хищника. Скрип перегруженной кровати, протестующей под весом и мощью капитана.
Я чувствовал, как Хината приближается к краю. Его член пульсировал у меня на языке, его тело сжималось в судорогах наслаждения, его пальцы дёргали мои волосы в такт толчкам Ушиджимы.
— Я... Я... Кончаю! Пожалуйста! — выдохнул он, и это был не вопрос, а приказ.
Призыв к финальному аккорду. Ушиджима зарычал в ответ, его движения стали резче, отрывистее. Он нашёл свой ритм, свою точку невозврата. Я ускорился, работая ртом и рукой у основания, чувствуя, как под языком всё набухает, напрягается до предела. Хината замер на мгновение, его тело вытянулось в струну, потом грянул взрыв. Горячая волна ударила в подставленную ладонь, разливаясь по пальцам белёсой жидкостью. Одновременно Ушиджима вогнал себя в него последний раз, намертво, с глухим стоном, и замер, его тело содрогнулось в новой, менее мощной, но всё ещё интенсивной волне разрядки.
Хината обмяк, его пальцы ослабили хватку в моих волосах. Он тяжело дышал, его тело дрожало мелкой дрожью между нами. Я отстранился, чувствуя вкус соли на губах, глядя, как его член под моим взором медленно опадает. Ушиджима аккуратно вышел из него, его огромное тело осело на кровать с тяжёлым вздохом.
Тишина. Настоящая, на этот раз. Нарушаемая только тремя парами лёгких, пытающихся вдохнуть воздух, ставший тяжёлым, как свинец. Липким. Пахнущим сексом, потом и концом. Хината пошатнулся, попытался встать, но его ноги подкосились. Он рухнул на матрац между Ушиджимой и мной, его спина прижалась к моей ладони. Его голова откинулась назад на плечо капитана, глаза закрылись. На его лице застыло выражение абсолютного, животного удовлетворения. И немой вопрос повис сам собой. Что дальше?
Я посмотрел на Ушиджиму. Капитан лежал на спине, рука закрывала глаза. Его грудь тяжело вздымалась. Никакой каменной маски. Только усталость. Глубокая, всепоглощающая. И что-то ещё... Растерянность? Осознание того, что он сделал? Кем он стал?
А я? Я сидел на полу, прижимаясь головой к тёплой груди. Во рту – привкус секса и семени. В голове – пустота и гул. Мой «гениальный план» привёл нас сюда. К этому липкому, порочному финалу. Хината не сдался. Он выиграл. Он разжёг огонь, в котором мы все чуть не сгорели. И теперь лежал у меня перед глазами, довольный, как кот, слопавший не только сметану, но и всю крысу целиком. Хината только слабо улыбнулся, не открывая глаз. Он знал правду. Завтра начнётся новая игра. И он уже знал, как в неё играть. С нами.
— Где ты этому научился? — разрядил я тишину единственным вопросом, который укоренился у меня в голове.
— В тренировочном лагере, — усмехнулся тот, едва заметно приоткрывая глаз.
— Это как? — даже Вакатоши выразил желание понять.
— Мы ночью собирались с остальными и играли в карты, — начал медленно объяснять десятый из Карасуно, — проигравший выполнял загаданное первым скинувшим все карты. Так, как-то само собой всё и завертелось. Особенно прикольно было в те моменты, когда Курро-сэмпай и Бокуда-сэмпай уговаривали Цукишиму и едва ли не за шкирку тащили его игра.
— Погоди, это серьёзно? — Вакатоши аж встрепенулся. — А как же тренировки?
— Кому мы ночью нужны, — пожал тот плечами. — Мы спали на одном этаже школы, а трентренера пили на другом или вообще где-нибудь в Токио. Так что можно было всю ночь резаться, а потом отыгрываться на всех на площадке. Это был крутой стимул для совершенствования.
— Ну вы даёте, — присвистнул я. — Такого идиотизма я ещё не слышал.
— Ладно, надо поспать, — потянулся мелкий. — Хотя бы пара часов сна перед завтраком всё равно лучше, чем ничего.
Вот тут возражений ни у кого не нашлось. Мелкая шельма свалила на свою кровать. Я переглянулся с капитаном, мысленно перекрестился и кое-как собрался, чтобы попереться в свою комнату. Впервые я был раздражён тем, что жил на третьем этаже общаги. Ноги едва передвигались, но стоило голове коснуться подушки, как мир вокруг потух, оставляя лишь безумно сладкую негу и послевкусие горько-сладкого поражения.
***
Столовая Шираторидзавы утром напоминала поле после битвы, где вместо оружия – гора тостов и запах жареных сосисок. Солнечный свет, казалось, слишком нагло яркий, резал глаза, а гул голосов и стук посуды отдавался в висках тяжёлым эхом вчерашнего дурдома. Титан Ушиджима сидел во главе стола, как и положено капитану. Но это была лишь тень титана.
Он сидел невероятно прямо, даже неестественно прямо, словно боялся, что рассыплется при малейшем движении. Лицо – мертвенно-бледное, с тёмными кругами под глазами, будто он не спал, а провёл ночь в рукопашной схватке с демонами. Но самое главное – синяки. Глубокие, багрово-фиолетовые отпечатки пальцев отчётливо выделялись на его обычно безупречно бледных, мощных плечах. Он пытался скрыть их под рубашкой с длинным рукавом, но воротник был невысоким, и стратегические отметины войны выглядывали наружу, как обвинительное заключение. Он не смотрел ни на кого, уставившись в тарелку с овсянкой, к которой так и не притронулся. Его огромные руки лежали на столе – пальцы слегка дрожали.
Я, Сатори Тендо, архитектор этого ада, сидел напротив, через два места. Моя собственная тарелка тоже была полна, но единственное, что я мог проглотить – это горький кофе. Каждый глоток обжигал, напоминая о вчерашнем вкусе секса и сумасшествия. Я видел, как Семи-сан украдкой бросает взгляды на плечи Ушиджимы, потом на меня, его обычно спокойное лицо было напряжённым, а в глазах читался немой вопрос: «Что вы, чёрт возьми, натворили?» Охира, сидевший рядом с капитаном, выглядел искренне озадаченным и слегка испуганным – он тихонько пододвинул к Ушиджиме сахарницу, как будто это могло помочь.
А потом вошёл он. Хината Шойо. Словно маленькое, рыжее солнышко, ворвавшееся в траурный зал. Он сиял. Буквально. Его кожа горела здоровым румянцем, глаза блестели с невыносимой энергией, а улыбка была такой широкой и беззаботной, что хотелось швырнуть в него апельсином. Он выглядел так, будто выспался десять часов, пробежал марафон и готов был повторить. Ни тени усталости, ни грамма стыда. Живое воплощение «План выполнен! Реакция – максимальная!»
— Добое утро! — прокричал он на всю столовую, плюхнувшись на свободное место рядом со мной и напротив очкарика из их команды. Запах – апельсины и чистое безумие – ударил по нервам. — Вакатоши-сан! Тендо-сан! Доброе утро!
Ушиджима вздрогнул, как от удара током. Его ложка громко звякнула о край тарелки. Он не поднял головы, но его уши пылали багрянцем. Я просто стиснул зубы, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
— Заткнись, идиот... — прошипел я сквозь зубы, но он уже накладывал себе гору тостов с нездоровым энтузиазмом.
— Выглядите вы оба утомлёнными, — заметил Семи-сан осторожно, его взгляд скользнул с бледного лица Ушиджимы на мои, вероятно, не менее выразительные круги под глазами. — Тяжёлая ночь?
— Просто кто-то так и не научился играть в карты, — блеснув очками, протянул белобрысый Карасуно.
— У тебя тоже успехи не впечатляют, — Хината радостно закивал, набив рот тостом. — Семь раз подряд продуть Льву. Ржали даже менеджеры.
— Убью! — зарычал одиннадцатый и покраснел, едва заметно, но всё же.
— О-о, да! Очень продуктивная! — пробормотал я.
Тишина. Ледяная, звенящая. Ушиджима замер. Казалось, он перестал дышать. Его дрожащие пальцы сжались в кулаки на столе. Охира откашлялся, явно не зная, куда смотреть. Семи-сан поднял бровь, его взгляд стал ещё более проницательным. Я закрыл глаза, молясь, чтобы пол разверзся и поглотил меня. Или Хинату. Лучше Хинату. Лучше обоих карасуновцев, которые всё ещё бросались взаимными обвинениями, которые, слава богу, кроме меня и Вакатоши никто не понимал. Иначе бы был абзац…
— Хината, — голос Ушиджимы прозвучал тихо, но с такой металлической тяжестью, что даже рыжий на секунду замолчал, замер с тостом на полпути ко рту и отвернулся от второго центрального блокирующего воронов. — Молчи и ешь.
Казалось, даже воздух застыл. Хината на мгновение выглядел удивлённым, потом пожал плечами и снова принялся за еду, словно ничего не произошло. Но в его глазах мелькнуло то самое знакомое, безумное торжество. Он добился. Он показал. Он заставил Титан приказать ему замолчать, нарушив его вечную невозмутимость. Это был его трофей.
Ушиджима поднял ложку. Рука дрожала. Он попытался зачерпнуть овсянки, но ложка выскользнула из его пальцев, с грохотом упав на тарелку. Он не стал её поднимать. Просто сидел, глядя в пустоту перед собой, его мощная спина казалась ссутулившейся под невидимым грузом. Синяки на плечах пылали под тканью рубашки, как клеймо. Засосы на бедре жгли неимоверно. И этот груз ответственности мы делили на двоих.
Мой «гениальный» план. Я хотел трещин в неприступных стенах. Я получил руины. Ушиджима был разбит, публично унижен своими же отметинами и реакцией на рыжего беса. Я был соучастником и жертвой, сидящим здесь с лицом человека, пережившего кошмар. А Хината... Хината сиял и переругивался с Цукишимой как ни в чём не бывало. Он был живым доказательством того, что хаос всегда побеждает порядок. Что его «не сдался» сломал двух сильнейших игроков на корте и вне его.
Семи-сан вздохнул, глубоко и устало. Он посмотрел на Ушиджиму, потом на меня, потом на безмятежно жующего Хинату. Его взгляд говорил: «Я не знаю, что именно вы трое натворили прошлой ночью, но я вижу последствия. И они ужасны.»
— Так... — Семи-сан налил себе чаю, звук льющейся воды казался оглушительным. — Надеюсь, ваши разборки не отразятся на тренировочном лагере? Иначе тренер нас пришибёт. И мы можем сосредоточиться на тренировках перед матчем с Сэйдзё?
Хината проглотил последний кусок тоста и широко улыбнулся, облизывая пальцы.
— О да! Полностью! — заверил он с полным ртом. — Теперь всё отлично! Спасибо за интересную ночь, сэмпаи! — Он вскочил, лёгкий и энергичный, как будто не провёл ночь в качестве центра группового разврата. — Я пойду разомнусь! Увидимся на площадке!
Он помчался к выходу, оставив за собой шлейф апельсинового безумия и гробовую тишину за столом. Ушиджима не шевелился. Казалось, он превратился в статую стыда и раскаяния. Я допил свой холодный, горький кофе до дна. Итог плана был неутешительными.
Ушиджима впервые публично проявил реакцию, морально сломлен, но его авторитет, как «неприступного» капитана остался незыблем. Я раздавлен, осознав себя ни гением и жертвой собственного хаоса. Моя «гениальность» превратилась в посмешище. Хината… Абсолютный победитель. Получил невероятный опыт, вывел из строя двух «гигантов», доказал свою разрушительную силу. И ушёл сияющим. Команда сидела в полном ауте. Каждый, за исключением одиннадцатого Карасуно понимал, что что-то монументально неправильное произошло, но не понимает что.
План удался. Реакция – максимальная. И это был полный, оглушительный, позорный провал. Хаос победил. А я... Я просто сидел и смотрел, как ложка Ушиджимы медленно погружается в холодную овсянку, как символ всего, что осталось от его неприступности. От моего величия. От нашего рассудка. Хината выиграл. Хотя игра только началась. И недобрый прищур скользнул к лицу безмятежного Цукишиме. Посмотрим, за кем будет следующий сет и вся партия в целом.
