Недосказанность

В предрассветных сумерках, окрасивших кабинет в сизые, размытые тона, Вальтер… Не то чтобы проснулся. Сознание его медленно всплывало из темной бездны забытья, той благословенной пустоты, где не существовало ни тревожных шорохов, ни леденящего душу одиночества. Впервые за долгое, очень долгое время он чувствовал себя… В безопасности? Такое неловкое слово, чуждое даже его мыслями последние несколько лет. Его будто укутали чем-то, оградили от внешнего мира с его грохотом и неминуемой гибелью. Было… Тепло. Вальтер боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое, невозможное чувство, которое, оказывается, так сильно ему было нужно. Он тихо промычал что-то нечленораздельное, и звук собственного голоса, хриплый и спросонья чуждый, отозвался глухой болью в висках. Не открывая глаз Шелленберг прижался щекой, кажется, к коже, ощущая, как ноет затекшая от неудобной позы шея, как неприятно ломит все тело. Голова была тяжелой, свинцовой, мысли вязли в густой паутине остаточного сна. Спустя несколько минут, ценой невероятных усилий, Вальтер приоткрыл один глаз, мутным взглядом скользя по окружающему его пространству, будто пытаясь вспомнить… А где он вообще находится? Тусклый, призрачный свет раннего утра едва проникал сквозь щели в тяжелых шторах, очерчивая знакомые силуэты кабинета — столы, пару кресел, стулья, камин, деревянные панели на стенах… “Может я уже умер?” — первая, смутная мысль, которой Вальтер совсем не испугался. Окружающая обстановка вступала в жуткий диссонанс с собственными ощущениями. Он тихо шмыгнул заложенным носом и поморщился. “Хотя… Ад слишком уж сильно похож на мой кабинет…” Вальтера окружала звенящая тишина, в которой лишь приглушенно стучало его собственное сердце, заменив собой привычный, навязчивый гул тревоги. Приятная тяжесть на плечах и тепло тянули его обратно, в бездну сна, суля забвение хотя бы еще на пару минут. Веки снова начали неумолимо тяжелеть. Но полупроснувшийся, измотанный мозг, отточенный годами усердной и быстрой работы, начинал что-то соображать… Слишком уж много было “странных” вещей. Фрагменты вечера, как осколки разбитого стекла, начали постепенно собираться в единую картину. “Я… Открыл окно… Должно же быть холодно, верно?..” Шелленберг нахмурился, прислушиваясь к собственному телу, пытаясь поймать хоть малейшую дрожь, мурашки на коже. Но их не было. Ему не просто казалось — ему действительно было тепло. Этот простой, неопровержимый факт — распахнутое настежь окно в мартовскую берлинскую ночь — стал первым острым осколком, который вонзился в уютную дымку его полусна. Он снова заставил себя открыть глаза. Взгляд его, все такой же мутный, скользнул вниз. Темная, тяжелая материя лежала на нем неровными складками. Не плед… Слишком жесткая, плотная фактура. Вальтер зажмурился, будто пытаясь силой воли прогнать это странное наваждение. Сделал медленный, свистящий вдох. Воздух был прохладным, и пах он чем-то… Знакомым. Кожа. Старая, качественная кожа плаща, пропитанная холодом улиц и удушливо-крепким дымом сигарет. Это был тот сам запах, что оставался в кабинете после вечерних докладов или долгих бесед. И… Было что-то еще, что-то… Едва уловимое, почти незнакомое. Очень личное. Запах мыла? Человеческого тепла? Шелленберг знал этот запах. Он должен был его знать… Вальтер утыкается носом в воротник и снова делает медленный, дрожащий вдох. Он чувствовал этот же запах сегодня утром, когда… Постепенно, как туман над Шпрее, рассеивались остатки сонной неги. Ощущение безопасности, такое обманчивое и сладкое, начало таять, уступая место холодной, нарастающей ясности. Тепло, все еще приятно окутывающее тело, уже не убаюкивало, а тревожило. Но Шелленберг не сдвинулся с места. Не вскочил, не сбросил с себя этот плащ, он… Он просто не мог этого сделать. Не физически — морально. Мозг, тот самый острый, важный инструмент, который Вальтер так ценил и так сильно ненавидел сейчас, окончательно проснулся. Да, точно, он сидел, работал… Стал засыпать. Встал, открыл окно, вернулся за стол… Решил прикрыть глаза буквально на пару минут, а дальше… Дальше он совсем ничего не помнил. Кто-то зашел и даже не подумал его разбудить — просто закрыл окно и укрыл… Своим плащом. Все события стройно выстраивались в голове Шелленберга, не оставляя места сомнениям. Вес на плечах вдруг стал невыносимо конкретным, осязаемым доказательством того немыслимого, унизительного милосердия, на которое мог осмелиться только один человек во всем этом проклятом РСХА. Только один человек мог позволить себе войти без стука и увидеть его — Шелленберга — таким… Вальтер сделал резкий, короткий вдох, будто его ударили под дых. “Mon Dieu, quel cauchemar…” Он не двигался, лишь пальцы непроизвольно впились в дерево подлокотников, белея в суставах. Глаза, теперь широко открытые и совершенно трезвые, смотрели на тонкую полоску света между штор. Внутри, под плотной кожей чужого плаща, все сжалось в один колючий и бесконечно болезненный ком. Стыд, жгучий и всепоглощающий, смешивался с диким, неконтролируемым всплеском чего-то теплого, чего-то запретного и опасного, но… Тайно такого желанного? И над всем этим — леденящий ужас от осознания собственной уязвимости. Чудовищной слабости, выставленной перед тем, кому Шелленберг меньше всего на свете хотел ее показывать. Вальтер уже не мог остановить тот водоворот мыслей, что его поглотил. В этих мыслях не было никакой структуры и логики, они были хаотичны и, пожалуй, постепенно переходили в панику. Шелленберг точно знал, кто к нему заходил, но даже мысленно произнести знакомое имя не мог — все “он” да “он”. Он увидел, он зашел, посмел зайти! Еще это чертово беспокойство, да как он… “Да как я сам вообще посмел задать этот дурацкий вопрос о чувствах!” Шелленберг хмурился и кусал губы, продолжая крепко сжимать пальцами подлокотники. Шли минуты, и внутренняя буря начинала стихать. Нет, совсем не из-за того, что Вальтера внезапно перестала беспокоить эта ситуация. Он мог бы бороться с врагом, с предательством, с угрозой, но он был бессилен против простого, всепоглощающего истощения собственного тела. “C'est fini. Je l'ai fait... Pitoyable.” В этой мысли уже почти не было прежней ярости, ни даже ненависти к себе. Лишь пустота, обреченность и тихое смирение человека, который слишком измотан, чтобы спорить с собственным смертным приговором. Его голова, вновь внезапно отяжелевшая, почти незаметно склонилась набок. Нос уткнулся в воротник плаща. Запах. Опять этот запах… Шелленберг сделал вдох полной грудью. Уже осознанно. Слабовольный порыв сменился молчаливым, горьким решением. “C'est...” Мысль оборвалась. Она и не нуждалась в окончании. Не было слов, способных описать это. Вальтер не задавался больше вопросами. Не спрашивал, почему позволяет себе это. Не спрашивал, хотел ли он когда-нибудь оказаться так близко к этому запаху, к этому… Это было слишком. Слишком откровенно. Он дышал, уткнувшись лицом в воротник плаща, поддавшись этой собственной, немыслимой слабости, лишь несмело позволяя себе предполагать, что… Укрывший его тоже не смог с этой слабость совладать. Можно же было столько всего сделать, а не… Вальтер проводит носом по коже и снова делает медленный, глубокий вдох. В этом запахе не было ни утешения, ни спасения. Лишь горечь скорого — и в этом Шелленберг был абсолютно уверен — конца. И все же… В каждом тихом, размеренном вдохе и выдохе был странный покой. “J'abandonne.” Даже в мыслях это прозвучало как шепот утопающего, которому уже неважно, услышат ли его. Он просто продолжал дышать, вбирая в себя последнее, что осталось от этой ночи. Запах. Запах, который теперь будет преследовать его. Который он, где-то в самой глубине души, возможно, допускал когда-нибудь почувствовать так близко. Хотя бы раз. Рассвет за окнами становился все ярче.