Недосказанность

Штирлиц думал. В целом, это было его обычное состояние: не думать вообще в его положении было просто невозможно. Но обычно его мысли крутились вокруг агентов, работы, операций, а сейчас… Все мысли Штирлица занимал его шеф. Он шел по коридорам РСХА в свой кабинет, автоматически отвечая на приветствия. Бледность. У Шелленберга дрожали руки. В целом, ничего необычного — тремор Штирлиц наблюдал у многих, особенно у тех, кто после Сталинграда стал активно налегать на алкоголь. Но бригадефюрера точно нельзя было бы назвать таким уж заядлым алкоголиком… “Никогда не мог понять этот взгляд…” — повторяет про себя Штирлиц и со вздохом садится за стол. В этом взгляде было так много всего, что установить одно-единственное объяснение казалось невозможным. Штирлиц невольно нахмурился и взял перо, бездумно начиная что-то выводить на чистом листе бумаги. Переутомление. Это самое очевидное. Шелленберг работал на износ, впрочем, как и все они. Восточно-Померанская операция все продолжалась, и уже сейчас были сводки, что захвачена была главная позиция обороны. Армия продвигалась на север и северо-запад… И что уж говорить о различных интригах в верхах Рейха, в которые его шеф неминуемо совал нос, желая быть в курсе всех дел. Бессонные ночи, тонны бумаг, постоянное напряжение под прицелом Гиммлера и Кальтенбруннера, да еще и вечные стычки с Мюллером — этого хватило бы, чтобы сломить кого угодно. Штирлиц и сам чувствовал свинцовую усталость в костях. Но Макс знал своего шефа достаточно долго, чтобы точно отмести эту причину. Да, бригадефюрер мог быть раздражительным, язвительным, циничным до ужаса, а на его лице явно можно было прочитать откровенное недовольство, но такого… Штирлиц задумался, пытаясь подобрать слово. Такой уязвимости Макс не видел никогда. В этом он был практически уверен — он бы запомнил. А еще переутомление все еще не объясняло взгляда. Той глубины, той странной, почти исповедальной тоски, что так явно мелькнула в его глазах вчера вечером и так отчаянно была запрятана сегодня утром. Страх? Штирлиц нарисовал знак вопроса, отложил перо, поставил два сжатых кулака друг на друга, уперся в них подбородком. Логично. Логично, но не с Шелленбергом. Да, он, как никто другой, прекрасно знал, что его ждет. Шеф мог быть иногда достаточно эмоциональным, но он никогда не позволял страху парализовать себя до дрожи в руках. Но это версия объясняла еще лучше его внешний вид — он явно мог провести бессонную ночь, думая как спасти свою шкуру… “И снова этот взгляд…” Взгляд не вписывался и в эту версию. Все там было, а страха — нет. Штирлиц никогда бы не перепутал страх и эту странную, глубокую муку. “Болезнь… Болезнь-болезнь…” Штирлиц долго крутил эту мысль. Очень долго. Куда дольше, чем он задумывался над вопросом: “Почему меня так обеспокоило состояние бригадефюрера СС Вальтера Фридриха Шелленберга?” На это ответ он знал давно — привязался. Ужасная ошибка для разведчика, он этим совсем не гордился, но… Было бы глупо и опасно не признаваться себе в этом. Признаться — не значит принять. Он признал привязанность еще когда Шелленберг не получил петлиц оберштурмбаннфюрера, а вот принять… “Четыре года… — подумал Штирлиц, — Так мало для жизни, так много для войны и преступно долго для того, чтобы любить врага…” Эти мысли никогда его не радовали. Возможно, он и дальше бы поддался этим размышлениям — стойкое ощущение приближающегося конца заставляло думать, как он сможет смотреть в глаза жене, “коллегам”, — но в дверь постучали. В те минуты, когда Штирлиц позволял себе ненадолго оторваться от работы, он все продолжал думать. И все мысли, посещавшие его голову, были мучительны. Реакция Шелленберга была слишком резкой, слишком… Личной. Как будто он нечаянно дотронулся до открытой раны. “Моя бледность — моя личная проблема, штандартенфюрер…” Голос звучал в памяти — сдавленный, с ноткой чего-то, что Штирлиц не мог определить. Не просто раздражение начальника. Была какая-то обреченность, скрытая за грубостью. Шелленберг практически никогда не грубил открыто, предпочитая что-то более… Изящное. “Личный кризис? Предательство?” Штандартенфюрер не был тем, кто верил фразе “меньше знаешь — крепче спишь”. Шеф хотя бы упомянул то, что его по-крупному подставили, он не мог ему совсем ничего не сказать. “Господи, да почему я думаю об этом весь день?” — раздраженно подумал Штирлиц. “Глупый вопрос, Исаев, очень глупый”, — ответил он себе и тяжело вздохнул, потянувшись к пачке сигарет. Что-то неуловимо ускользало у Штирлица прямо из-под носа. Что-то очень банальное, что он отмел еще, как минимум, часов восемь, и это его начинало уже самую малость раздражать. “Личный кризис, но не предательство…” Штирлиц, конечно, помнил о вчерашнем разговоре, об этом странном вопросе… Зачем? Зачем было спрашивать такое? Он снова вернулся к той мысли, которую отшвырнул, как раскаленный уголь. Она была безумна и абсолютно нелепа. “Возможно… — Штирлиц обязательно добавлял это “возможно”, потому что никак иначе мысль не шла, — …причина такого поведения скрывается во мне.” Макс медленно выдохнул дым, затушив уже третью сигарету и подумывая взять четвертую. Шелленберг был слишком умен, слишком циничен, слишком хорошо понимал цену любой слабости, чтобы позволить себе… Это. Штирлиц тоже понимал цену своей слабости, но его никто особо не спрашивал, хочет ли он ее платить. Плата взималась сама. Вот если бы спросили, он… Естественно, отказался бы от этих чувств. Без раздумий… Он встал и подошел к окну, делая очередную затяжку. “Так и думал, что сегодня пойдет снег…” Редкие, мокрые хлопья снега прилипают к черному стеклу, тут же растекаясь грязными каплями. Берлин тонул во мраке — светомаскировка превращала ночной город в беззвездную пустоту. Где-то внизу, в глубине здания, глухо гудели моторы дизель-генераторов, да изредка доносились приглушенные шаги патруля или резкий звонок телефона в дальнем конце коридора. Основной шум стих, остался лишь напряженный шепот ночной работы — шифровки, депеши, доклады с ночных постов наблюдения. “Удивительно тихая ночь… Даже бомбить не будут?” — подумал Штирлиц, все-таки туша сигарету в пепельнице. Голова была тяжелая и немного мутная. По-хорошему, уйти с работы следовало еще давно, но эта мысль… Эта странная мысль, которую он считал совершенно дурацкой, в ночной тишине становилась все более весомой и все менее абсурдной. А еще страшнее было от того, что она стала единственной версией, объясняющей все: этот непонятный взгляд, дрожь в руках, резкую, слишком личную реакцию на “заботу”, вчерашний разговор о роскоши чувств. Шелленберг, всегда такой контролируемый, расчетливый, ироничный — сломался. Штирлиц нахмурился и отвернулся от окна, подходя к шкафу. Если это было действительно так, то какое ему дело? Он что, пойдет сейчас к шефу изливать душу? Естественно нет. И дело даже не в том, что он мог ошибиться в своих выводах. Это просто было… Опасно. И все еще очень глупо. Просто верх идиотизма. Штирлиц нервно оттянул узел галстука, который стал удавкой. Что-то холодное и тяжелое сжалось у него под ребрами. Не страх. Не отвращение. Нечто иное, от чего перехватило дыхание, а в груди возникло странное, почти болезненное замирание — смесь невероятной жалости, горечи и осознания чудовищной нелепости их положения. "Вы никогда не задумывались, Макс, что движет людьми помимо долга и расчета?" — голос Шелленберга звучал в памяти неожиданно четко. Макс сжал руки, заведенные за спину, в кулаки, а его шаги в пустом коридоре казались оглушительно громкими. Та самая "ужасная ошибка" — привязанность — нашептывала о боли, спрятанной за высокомерной улыбкой. Об одиночестве в самом центре безумной машины. И о человеке, который, возможно, так же запутался в своих чувствах к врагу, как и он сам. Точнее… К какому врагу? Сотруднику. Под дверью виднелась слабая полоска света. Штирлиц настолько задумался, что пошел совершенно не тем маршрутом. Может, во всем была виновата сила привычки — вечерний доклад и домой. Сегодня вечером шеф его не вызвал, но, видимо, остался на работе. Штирлиц не мог сойти с места. Шаг в сторону, к двери? Или шаг прямо, дальше по темным коридорам, к выходу из здания, а потом — скорее домой, раз сегодня все так спокойно? Назойливое, нелогичное чувство все же взяло верх над остатками профессионализма. Он подошел к двери и коротко постучал. “А что если я сбегу после того, как мне разрешат войти?” Но ответа не было. Только тишина, густая, как смоль. Штирлиц надавил на латунную ручку. Дверь бесшумно подалась — не заперта. Он приоткрыл ее ровно настолько, чтобы просто заглянуть, при этом стараясь сдержать мысленный поток крайне нелестных выражений в свой адрес. Из кабинета потянуло резким, пронизывающим холодом. Штирлиц застыл на пороге, ошеломленно осматривая кабинет. Тяжелые, плотные шторы хлопали от порывов ветра из распахнутого окна. За ним — тихая, уже действительная снежная ночь. Раскрытые папки лежали в беспорядке; на полу, выхваченные из полумрака светом настольной лампы, лежали какие-то бумаги… С таким ветром их могло легко сдуть… Вальтер Шелленберг сидел за столом. Он съехал немного со стула, голова его безвольно упала на грудь. “Холод бодрит…” — подумал Штирлиц. Видимо, так же подумал и Шелленберг, без всяких раздумий распахнув в начале марта окно. Трюк не сработал. Бригадефюрер уснул, сраженный усталостью, а ледяной воздух делал свое дело. Даже во сне Шелленберг судорожно подрагивал. Руки, лежащие на подлокотниках, были белыми от холода. Или все дело было в освещении? Всего на секунду Исаев подумал, что ему просто стоит уйти, пока еще не поздно. Штандартенфюрер фон Штирлиц открыл дверь и зашел. Двигался он бесшумно и быстро, как тень. Обошел стол для совещаний, подошел к окну. Штирлиц взялся за ручку, и холодный металл обжег пальцы. Одним плавным движением он захлопнул тяжелую двойную раму, отсекая поток морозного воздуха. Шелленберг даже не вздрогнул. Макс уже развернулся к двери и собирался тихо выскользнуть из кабинета, но его взгляд снова скользнул по спящему шефу. Не слишком плотный пиджак, легкая рубашка — ничто не могло защитить от такого холода. “Глупость, какая глупость, зачем я это делаю…” — думал Штирлиц, но уже снимал с себя тяжелый кожаный плащ. Это не было вопросом, он более чем прекрасно знал почему. Но делать что-то подобное без внутреннего протеста, без чувства вины и щемящей тоски он не мог. Он подошел вплотную к креслу. Замер на мгновение, глядя на спящее лицо. Ни тени начальника VI отдела, только изможденное лицо “незнакомого” мужчины с резкими тенями под сомкнутыми веками. Штирлица все еще терзали сомнения… “Если проснется — расстреляют на месте.” Вздохнув, он накинул плащ на Шелленберга, стараясь сделать это как можно осторожнее, не касаясь его. Штирлиц замер на мгновение, наблюдая, как тяжелые складки кожи оседают на неподвижной фигуре. Плащ лег неровно, левый край сползал с плеча бригадефюрера, обнажая серую ткань пиджака. Скрипнув зубами от собственной глупости, Макс склонился, подцепляя пальцами воротник плаща. Кожа была холодной, но достаточно мягкой. Он потянул ее чуть вверх и на себя, стараясь укрыть плечо Шелленберга. Пальцы скользнули по гладкой поверхности, подправляя воротник, чтобы он хоть немного прикрывал шею. Каждое движение было медленным, почти невесомым, но внутри Штирлица все звенело от напряжения. Малейший стук пряжки о подлокотник, шорох кожи казались ему оглушительными в этой гробовой тишине. Он затаил дыхание, ожидая, что вот сейчас дрогнут ресницы, откроются глаза, и ему быстро припишут покушение на жизнь бригадефюрера. Шелленберг спал. Его дыхание на секунду сбилось, затем стало чуть глубже, ровнее. Дрожь в плечах, кажется, немного утихла под тяжелым покровом. Штирлиц сделал осторожный, но резкий шаг назад. Он стоял, смотря на свой плащ, укрывавший врага, начальника... На свои руки, совершившие этот немыслимый поступок. Запах табака, холодной кожи и дорогого одеколона Шелленберга смешался в головокружительный коктейль. “Идиот... Я просто самый настоящий идиот...” — подумал Штирлиц. Его шаги к двери были быстрыми и бесшумными, но внутри бушевал ураган самооправданий. Может ли он найти хоть одно оправдание своим действиям, кроме самого очевидного?.. Штирлиц резко дернул плечами, пытаясь стряхнуть ледяную дрожь, и зашагал прочь по темным коридорам, торопясь к спасительной двери, к машине, к привычному одиночеству своего дома. Холод проникал все глубже, заставляя его идти быстрее, но странное тепло — стыда, тревоги, непозволительной жалости — никак не хотело уходить, застряв где-то между ребер. “Необходимость. Будет досадно, если шеф сейчас сляжет с температурой”, — подумал Штирлиц, шагая по снегу к черному силуэту “хорьха” и втягивая голову в плечи от особенно сильного порыва ветра. В кабинете, в свете настольной лампы, за столом спал Вальтер Фридрих Шелленберг, бригадефюрер СС, начальник VI отдела РСХА, и видел удивительно странный сон…