Охота на лису

Воздух в скрытой за водопадом пещере был спёртым. Густая смесь запахов билась в лёгкие: сладковато-приторный дух гниющей плоти, въедливый аромат сушёных трав и стойкое демоническое зловоние. Аказа шёл за Хару, отодвигая свисающие с потолка тряпки, что оказались высушенными лоскутами кожи, испещрёнными татуировками-оберегами. И повсюду звуки. Из клеток, сколоченных из кривых ветвей горного дуба, доносилось хриплое бормотание, прерывистый плач и тихий, леденящий душу скрежет, когда существа бессознательно скрипят зубами в агонии. Жёлтые глаза выхватывали жуткие детали: застывшие в мучительных позах фигуры, лишь отдалённо напоминавшие людей; обнаженные мышцы, криво-косо сшитые нитками; длинные, липкие следы крови на каменном полу, словно неудачливого подопытного волокли куда-то вглубь коридоров. И в центре этого хаоса — он. Тошайо. Четвёртая Низшая Луна. Тот, кого когда-то за дерзость лишили человеческого облика и обрекли на жизнь в ночи — теперь он и сам был похож на неудавшийся эксперимент. Его демонические черты исказились и стали гротескными, кожа была испещрена шрамами от самопроведённых опытов, а глаза горели тем самым лихорадочным, неземным огнём, который увидишь лишь у пророков и сумасшедших. Он не напал. Не пытался бежать. Лишь замер, уставившись на них, а потом его лицо исказилось в гримасе восторга, столь же уродливой, как и всё вокруг. — Вы пришли! ВЫ ПРИШЛИ-И! — сорвался голос на визг и тут же упал до заговорщицкого шёпота. — Взгляните! Я был так близок! Он схватил со стола испещрённый странными формулами свиток и потряс им перед их лицами, а потом отскочил. Аказа едва сморщился. Воняло сыростью, кровью и безумием. — Моя формула… Она почти совершенна! Мне нужна лишь капля вашей крови, крови Высших Лун, чтобы стабилизировать процесс! Мы сможем вместе выйти на солнце! Мы станем богами! Ихи-хи-хи! Аказа смотрел на него с нескрываемым, ледяным отвращением, что, казалось, воздух вокруг него покрылся инеем. Сборная солянка всего, что он презирал — слабость, принявшая форму мании, и жалкое копошение в грязи ради призрачного спасения. Но прежде чем он успел что-то сказать или сделать, вперёд плавно выступил Доума. — О-о-о, — прошептал вторая Высшая, и его радужные глаза расширились с идеально сымитированным любопытством. Он сделал шаг ближе, чтобы лучше рассмотреть формулы в руках безумного демона, но тот жадно захлопнул свиток, пряча его в подолах широкого хаори. Аказа заметил едва уловимое раздражение исходящее от Доумы. — Неужели? И как же вам удалось обойти закономерности клеточного распада под ультрафиолетовым излучением? Это же… революционно. Сладкий голос был полон интереса. На краю стола Доума заметил пробирку с чёрной, вязкой жидкостью. Такая же покрывала лезвие скальпеля, лежащего рядом. Он хотел спросить, но Тошайо уже отвлёкся. Хару, замерший в тени, инстинктивно отшатнулся. Его гибридная кровь стыла в жилах. Он чувствовал себя не участником этой сцены, а одним из тех несчастных в клетках; каждое слово Тошайо отзывалось в Хару глухой, животной паникой. Ему вспомнились собственные мутации, боль, страх — всё то, что этот безумец возвёл в ранг науки. Он сжал кулаки, стараясь загнать внутрь дрожь, которая рвалась наружу. Единственным якорем в этом безумии был леденящий, но предсказуемый гнев Аказы. Тошайо, польщённый до глубины своей искалеченной души, тут же запустился в бессвязный, насыщенный терминами поток объяснений. Он тыкал пальцем в формулы и показывал на клетки с тварями, которые медленно умирали у них на глазах, пуская слюну. Доума кивал, поддакивая, задавал наводящие вопросы, и безумец заходил в своих объяснениях еще дальше, раскрывая всё больше и больше деталей. Аказа наблюдал, скрестив руки на груди. Его терпение таяло с каждой секундой. Он чувствовал себя нелепо в этом театре абсурда, где клоун развлекал сумасшедшего. И тогда, в порыве экстаза, Тошайо совершил роковую ошибку. Он указал на Хару, который стоял, прижавшись к стене, бледный и молчаливый, и блеснул шприцом в руках. — Взгляните на Образец №9! Мой самый успешный эксперимент! — выкрикнул он, и в его голосе звенела неподдельная гордость создателя. Сильно запахло елью. — Он может выдержать солнечный свет! Его кровь… Она ключ! Но она нестабильна без вашей, сильной крови! Дайте мне вашу кровь, и я поделюсь с вами вечным днём! В глазах Хару что-то погасло. Последний огонёк надежды — тот, что теплился, когда Доума дал ему имя, когда Аказа накормил его и когда сам Хару поверил, что может быть чем-то большим, чем номер. Он увидел, как радужные глаза Доумы блеснули холодным любопытством. Увидел, как те же самые уста, что шептали слова о весне, сейчас готовились согласиться — лишь бы заполучить секрет его крови. И увидел Аказу. Тот стоял неподвижно, и на лице не было ни отвращения, ни гнева. Вот оно что. Хару все еще номер, просто сменил хозяев. Страх сковал сознание. Он боялся Тошайо. Ненавидел его и боялся. Боялся вновь быть «Образцом №9». И Хару думал, как мог бы этого избежать. Решение созрело мгновенно, кристально ясное и единственно верное. Не бежать. Ни в коем случае не бежать! — НЕТ! Этому не бывать! — разорвал крик насыщенный безумием воздух пещеры. Хару рванул вперёд с нечеловеческой силой, которую дала ему проклятая кровь. Удар был точным и яростным — шприц с мутной жидкостью вылетел из руки безумца и разбился о камни. На мгновение воцарилась шоковая тишина. Аказа выпрямился, глаза сузились. Доума приподнял бровь, не понимая, что происходит. А потом мир взорвался яростью Тошайо. Его гениальное творение, — его гордость, его образец №9 — поднял на него руку! Остервенение, чистое и животное, исказило черты. Лицо превратилось в узкую черную морду, выросли длинные когти, взвились длинные черные хвосты. Лисья морда, покрытая множеством швов, оскалилась. Нитки натянулись от напряжения — закапала черная жидкость. С диким воплем-рыком он схватил со стола хирургический скальпель, лезвие которого было покрыто чёрной, вязкой жидкостью — концентратом ядовитой крови, выведенной для самых отчаянных опытов. Хару на миг сжался, но, тряхнув головой, скинул с себя оцепенение и кинулся к Тошайо. Пещера наполнилась визгом, клочьями черного меха, брызгала на стены демоническая кровь. Невыносимо пахло елью. Аказа недоуменно переглянулся с Доумой. Какого черта?! Схватка была короткой, яростной и совершенно неравной. Хару был силён, но Тошайо знал каждую его мышцу и каждый нерв. Он двигался непредсказуемо, хаотично. Девять хвостов бушевали в маленьком пространстве и бились о стены пещеры, сбивая с ног. От страха забились существа в клетках. Доума в этот момент подобрался к столу с документами, а маленькие ледяные копии двинулись к клеткам, избегая ударов. Они должны выполнить задание Господина! Все, что успел увидеть Доума — странные символы, вместо кандзи. Формулы зашифрованы. Аказа тоже не стоял без дела — моментально вступил в бой, за шкирку оттаскивая глупого мальчишку из-под скальпеля и хвостов. Компас помогал предугадывать атаки, Аказа и сам атаковал — конечности летели во все стороны, но у Тошайо была регенерация под стать Высшим Лунам. Аказа удивлялся — откуда у лабораторной крысы столько боевого духу? Запахло зловонием, и Аказа отпрыгнул подальше от безумца, прихватив с собой мальчишку. Это уже начинало раздражать. На кончиках хвостов и на лезвии скальпеля вспыхнуло черное пламя. — Ки-ки-ки! Горите! ГОРИТЕ! — заливался Тошайо, разбрасывая огонь. Хвосты, извиваясь, напали на ледяные копии Доумы, что возились с замками клеток. Лед таял под черным пламенем, и Аказа заметил изумление на лице Второй Высшей. И тут до Аказы дошло — магия крови демонов с меньшей силой всегда уступала магии крови демонов сильнее. Вторая Высшая Луна была слабее Четвертой Низшей? Что за бред?! Один из хвостов ударил по дубовым прутьям клеток, черное пламя накинулось на пленных, и никакие ледяные цветы не смогли защитить их. Раздались крики и вопли, переходящие в хрип. Тошайо засмеялся от восторга, от удовольствия по-звериному сузились зрачки. К сырости и всеобщему зловонию добавился запах жаренного мяса. Уворачиваясь от чужой магии крови, Аказа наносил смертельные удары, но пламя вспыхивало на пальцах, и Третьей Высшей приходилось отсекать собственные конечности. Дальние атаки так же не принесли результата — черный огонь пожирал их под высокий визг-смех Тошайо. Мгновенная регенерация и сила, превосходящая Высшие Луны. Для Низшей Луны — невозможно. Что за опыты он тут проводил? Как спрятался от глаз Господина? Пламя добралось до документов. — Ах, Тошайо-сама, свитки! Десятки лет ваших трудов! Формулы! — пытался сохранить хоть что-то Доума. Вторая Высшая не обращал внимание на обстановку вокруг. Хватал свитки, но те истлевали черным пламенем прямо в руках — Тошайо, чертов безумец, писал шифр своей кровью. — Хи! Все здесь! — Тошайо с лихорадочным блеском в глазах, тыкал себе когтем в висок, — Все здесь! Здесь… Здесь… Все… Ихи-хи-хи-хи-хи! И что им прикажете делать? Документы уничтожены, свидетели мертвы. Господин с них шкуру спустит, если они не схватят Тошайо или не сохранят Хару. Особенно, если прознает, что у безумца получилось вывести формулу, помогающую спастись от лучей солнца. Надо же было мальчонке все испортить! Пламя взвилось, и Аказа толкнул мальчишку из-под атаки, отпрыгивая от огня в другую сторону, но компас все равно верещал об опасности. Аказа приготовился испытать на себе жар огня. Вместо огня раздался свист в воздухе. Тошайо метнул скальпель. Аказа приготовился блокировать удар. Что ему будет от какого-то скальпеля, когда он пережил сотни ударов ничирин? — Это моя кровь! — налетел с криком на Аказу мальчишка, подставляясь под удар. Третья Высшая развернулся в воздухе и мягко приземлился на ноги, словно кот. Желтые глаза гневно уставились на мальчонку. Лезвие в засохшей крови, с черным огнем на кончике, вонзилось в тело Хару. Раздался странный, шипящий звук — словно раскалённое железо опустили в воду. Хару отшатнулся. Он посмотрел вниз, на рану. Черный огонь пробил плоть, а засохшая кровь стала жидкой и стала разъедать ткани. Все превращалось в пепел, в ничто. Яд, созданный на основе крови Хару и извращённых формул Тошайо, запустил реакцию распада. Словно жидкое солнце. Мальчишка поднял взгляд на Аказу и Доуму. Не с мольбой или страхом. Со странным, невозмутимым спокойствием. На губах заиграла улыбка — горькая, но искренняя. — Хару — это имя, которое дарит весну… — тихо сказал он. — Но весна не для таких, как я. С этими словами его тело окончательно рассыпалось, превратившись в облако пепла, которое закружилось в пещере. В последнем импульсе, всплеске воли, это облако накрыло Тошайо. Старый лис не успел даже вскрикнуть, его форма начала размываться, распадаться на молекулы, поглощаемые тем же самым небытием, что он сам и породил. Лисья пасть разомкнулась в беззвучном крике, прежде чем распасться. Тишина. Густая, нарушаемая лишь тихим шипением и падающей воды. Аказа смотрел на пустое место, где только что стояли двое. Кулаки сжались так, что костяшки побелели. Внутри бушевал не гнев, а нечто иное, непонятное и оттого ещё более яростное. Оно поднималось из груди, сдавливало горло, мешало дышать. Он ждал боя. Ждал возможности разбить всё вдребезги, выпустить пар после долгих дней вынужденного общества с Доумой. Хотел почувствовать, как чужая кровь брызжет на лицо, как хрустят кости под пальцами. Аказа порой представлял, как мерзкий шарлатан будет срывать голос в визге от боли. Вместо этого он стал свидетелем… этого. Он не понимал. Не видел в этом ни смысла, ни логики, ни цели. Мальчишка рассыпался в прах. Зачем-то спас его, Третью Высшую Луну, демона. Мальчишка же ненавидел демонов, что в нем вдруг переклинило? Хотя, судьба его была бы незавидной — выживи он, попал бы на разделочный стол к Господину. Неужто понял? Подошел и встал рядом растерянный Доума. С него спала вся напускная театральщина. В радужных глазах — глубокая, всепоглощающая искренняя неуверенность. — Аказа-доно, я не понимаю, — Доума совершенно запутался. Голос глухой, без сладких переливов. — Это была… боль? Или что-то иное? Вторая Высшая смотрел на Аказу выжидающе. Смотрел на единственное существо в этом мире, которое могло если не понять, то хотя бы разделить тяжесть этого вопроса. Словно дитя, впервые увидевшее мертвую птицу. Аказа хотел огрызнуться. Сказать что-то резкое — «отстань», «не ной», «какая разница». Но язык не повернулся сказать колкость. — Я тоже без понятия, тайкомоти. Аказа отвернулся, не выдержав чужой искренности. Разжал кулаки и с ладоней исчезли глубокие красные полумесяцы. Третья Высшая чувствовал странную усталость во всём теле. Начинала болеть голова. Раздались лёгкие шаги. Доума опустился на пол у его ног. Уселся на камень, не обращая внимания на грязь и пепел. Как пес, который устал ждать и решил, что хозяин сам разберётся, что делать дальше. Аказа напрягся всем телом, не понимая что тот творит. Доума же просто сидел, уставившись в догорающие документы. Вторая Высшая больше не видел смысла в попытках хоть что-то сохранить: свитки догорали, клетки пустели, образцы умирали. Всё, ради чего он сюда шёл — формулы, секреты, ключ к солнцу, превращалось в пепел. Аказа смотрел на него сверху вниз. Белые волосы, слипшиеся от копоти и крови. Сгорбленные плечи. Тонкая шея, открытая и беззащитная. Обычно Доума никогда не показывал затылок — всегда улыбался в лицо, контролировал пространство вокруг. Сейчас он сидел, отвернувшись, и даже не следил за Аказой. Доверял или ему было всё равно? И вдруг, неожиданно для себя, Аказа почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Не жалость и не сострадание — он не умел в это. Что-то другое — горькое и колючее. Аказа постоял ещё несколько секунд. Боролся с собой и проиграл. Медленно, словно против собственной воли, опустил руку. Дожили. Теперь Аказа тянется к Доуме и трогает его. Пальцы коснулись белокурой макушки осторожно, будто боялся обжечься. Волосы оказались мягкими, несмотря на грязь и пепел. Аказа провёл по ним кончиками пальцев — раз, другой. Пальцы зарылись в волосы глубже. Аказа почувствовал напряжение — Доума не расслабился, но и не дёрнулся. То был момент полного, искреннего присутствия. Их объединял шок от пережитого и непонимание одной и той же неразрешимой загадки — загадки самопожертвования, свободы воли и той странной, хрупкой вещи, что люди называли душой. Доума медленно, очень медленно, расслабился. Сначала дрогнули плечи — опустились, потеряв напряжение. Голова чуть склонилась вперёд, подставляясь под ладонь. Потом он откинулся назад легонько, почти невесомо, и прислонился спиной к ногам Аказы. Аказа отдернул руку, когда наваждение спало. — Идём. Нам нужно доложить Господину. Доума огорченно вздохнул. Поднялся медленно, не глядя на Аказу. Отряхнул кровавое кимоно от пепла — бесполезное действие. Идти к Господину ни с чем стало демону привычно. За долгие годы службы Доума привык к неудачам, к тому, что планы рушатся, а цели ускользают. Но тут он впервые шёл, чтобы сообщить о провале. Доума ощущал… Досаду? Он всегда хотел понять, ощутить, почувствовать. Что-то внутри всегда откликалось при виде Аказы. Но сегодня, когда этот наивный мальчишка рассыпался, а Аказа едва не последовал за ним, когда они, Высшие Луны, не сделали ничего и были невероятно бесполезны… На Доуму навалилось столько ощущений разом! И от всех этих ощущений внутри становилось до омерзительного тошно. Тошайо, насколько бы ни был безумен, оказался хорош — формул, записей, хоть каких-то намёков на продолжение его работы не осталось. В клетках тихо угасали последние «образцы», сжираемые чёрным пламенем — чтобы никто, кроме него, не смог завершить начатое. Доума хмурился, молчал. Аказа не смел вмешиваться — у самого настроение было паршивым. Они вышли из пещеры молча, не обмениваясь взглядами. Каждый думал о своём. Но оба — об одном и том же. Высшие Луны вышли из-под водопада на рассвете. Первые лучи солнца уже касались вершин дальних деревьев, окрашивая небо. Луны инстинктивно отступили в тень, под сень скалы, скрывавшую вход в пещеру. И замерли, глядя на восход. Их уже ждал Господин. Полный провал.