Охота на лису

Лес ночью был полон обманчивой неги, как логово кицунэ, заманивающей путников сладкими иллюзиями. Воздух пьянил ароматами хвои, влажного мха и цветущего бамбука. Где-то в ветвях кедров перекликались совы, а в густых зарослях папоротника шуршали тануки. Хару шёл первым, как того требовал Аказа, но с каждым шагом уверенность таяла, как утренний туман над полями. Сначала он двигался быстро, почти бежал, узнавая приметные камни, заросшие статуи Дзидзо и ручейки. — Здесь! — уверенно сказал он, сворачивая с едва заметной тропинки. — Он спрятал один из входов за водопадом. Летом вода мелеет… Но водопада не было. Хару замер, недоуменно хлопая глазами. — Кажется… Я ошибся. — он попытался улыбнуться, но получилось жалко. — Надо вернуться назад. Они вернулись. Пошли другим путём. С каждым новым поворотом напряжение нарастало. Лес, сначала казавшийся дружелюбным и знакомым, теперь смыкался вокруг стеной из тёмной, почти чёрной зелени. Ветви цеплялись за одежду, словно им решили отомстить потревоженные духи кодамо. Корни деревьев, скрытые во мху, норовили подставить подножку. — Ну? — раздался сзади низкий, нетерпеливый голос Аказы. Хару вздрогнул. — Где эта проклятая лаборатория? Ты сказал, что знаешь дорогу. — Я… я думал, что знаю, — голос Хару дрожал. Он обернулся, бледное лицо застыло в панике. — Здесь всё заросло. Деревья… Они все выглядят одинаково в этой гуще. Аказа замер. Он медленно обвёл взглядом местность — непролазную чащу, где даже лунный свет с трудом пробивался сквозь листву. Ничего знакомого. Ни намёка на тропу. Только плотная стена растительности и нарастающее чувство западни. Вспышка раздражения обожгла изнутри. Челюсти сжались до скрежета. Аказа сделал шаг вперёд, нависнул над Хару, заставив того съёжиться. Голос, словно горный ручей, звенел холодно, обещающая скорую боль. Желтые зрачки сузились, как у тигра. Хару сглотнул, прощаясь с жизнью — он даже Низших Лун поцарапать не смог, а прямо перед ним Высшая. — Ты вообще понимаешь, куда идёшь? Тащишь нас куда попало, надеясь, что я не замечу? Хару отступил, споткнулся о скрытый корень и едва не упал. Паника сдавила горло. Он подвёл их. Его убьют. Хару еще столько не успел сделать! Он просто хотел жить! — Я не… Я пытаюсь вспомни-ить… — он задыхался, глаза бегали по сторонам, ища хоть что-то знакомое. Он обязан выжить. — Кажется, мы уже были здесь… — «Кажется»? — Аказа издал низкое, угрожающее рычание. — Я тебе сейчас устрою «кажется»! Я… И вдруг его ярость наткнулась на неожиданное препятствие. Сзади к нему прижалось что-то тёплое и тяжёлое. Длинные пальцы легли на напряжённые плечи, а чужой подбородок упёрся в макушку. — Тише, тише, Аказа-доно, — шептал Доума. Голос мягкий, успокаивающий. Приятный. — Криком делу не поможешь. Только напугаете бедного Хару-куна ещё сильнее. И меня, конечно же. Я такой впечатлительный. Аказа вздрогнул от этого внезапного, невыносимого вторжения в его личное пространство. Мышцы спины напряглись. Горячая волна возмущения хлынула в голову, требуя немедленно оттолкнуть, ударить… Но Аказа не сделал этого. Ярость, кипевшая секунду назад, странным образом схлынула, оставив после смущающее онемение. — Отстань, — выдохнул беззлобно Аказа. Он резко дёрнул плечом, сбрасывая с себя придурка, и, не оборачиваясь, зашагал прочь от обоих, вглубь лесной чащи. Третья Высшая шел быстро, почти не глядя под ноги, раздвигая перед собой ветви. Что, чёрт возьми, это было? В висках стучало. Почему он просто… отступил? Неприятное смятение клубилось внутри, путало мысли, мешало дышать. Позади он уловил обрывок фразы, произнесённой сладким, обольстительным тоном: — …Ничего страшного, Хару-кун. Заблудились и заблудились. Аказа-доно нас выведет. Он лучший среди Лун по решению проблем. Просто ему нужно немного времени на… Размышления. Аказа фыркнул, сжав кулаки. Лицемер. Он знал, что Доума играет, как всегда. И всё равно… Всё равно эти слова странным образом отозвались где-то глубоко. Царапнули по тому самому онемению, заставив отступить ещё дальше и уступить место чему-то совершенно неуместному. Почему? Вопрос впился в сознание, острее клинка ничирин. Аказа остановился на миг, пережидая, пока бешеный стук сердца утихнет, и заставил себя думать отстранённо. Раньше он бы вмазал Доуме так, что тот проломил бы пару деревьев. Он бы не раздумывал ни секунды. Раньше одно только прикосновение этих длинных, холодных пальцев вызывало такой приступ омерзения, что хотелось содрать с себя кожу. Откуда в нём это дурацкое, непрошенное спокойствие, что разливалось по напряжённым мышцам вместо ярости? Он попытался проследить — когда это началось? Когда граница между «терплю, потому что приказано» и «терплю, потому что… не так уж и невыносимо» успела так безнадежно стереться? Может, всё началось с той глицинии? Доума, отравленный, слабеющий, был напряжен. В радужных глазах плескалось недоумение. Аказа помнил, как выжигал яд, как чувствовал под пальцами отзывчивое тело изнутри. Горячее дыхание, стоны боли и хрипотца в сладком голосе. Тогда, впервые за долгие годы, он уловил от Доумы не притворство, а настоящие эмоции. Страх. Уязвимость. И ему что, было его… жаль? Нет. Жалость — для людей. Для слабых. Доума не был слабым. Но что-то дрогнуло тогда в груди. Аказа отогнал тогда неизвестные эмоции — нельзя было допустить, чтобы Вторая Луна погибла от рук Столпов, Господин бы не простил. Но сейчас, вспоминая, он понимал: то было оправданием. Он мог бросить или добить демона. Господин был бы недоволен, но Аказа бы это пережил. Или в храме, когда Доума читал свитки? Предрассветный полумрак, запах плесени и древней бумаги. Доума, склонившийся над полуистлевшим свитком. Сосредоточенный. Тихий. До того момента Доума был для него просто набором неприятных звуков и жестов. А тут вдруг оказалось, что за сладостью скрывается не пустая оболочка, а личность. А потом этот искренний смех… У Аказы мурашки побежали по коже. Доума тогда смотрел на него иначе. Так Вторая Высшая Луна смотрела только на Господина, который что-то делал с травами в колбах. С интересом, восхищением, подозрением. А онсен? От этой мысли жар ударил в лицо. Ночь на горячем источнике, вода обтекающая чужое тело, длинные пальцы скользящие по спине. Аказа разомлел настолько, что позволил быть рядом. Горячая вода, обжигающие прикосновения, жаркое дыхание на загривке. Аказа испугался своей реакции и сделал то, к чему привык — вцепился в горло и обозначил границу, которую сам уже не очень понимал. Разум был в полном беспорядке. Или во всем виноваты бесконечные часы в тесных комнатушках? Доума находил способ раздражать: напевал, стучал веером, комментировал всё подряд. Ныл, прилипал к Аказе, сюрпал холодный чай из чашек. И Аказа ловил себя на том, что раздражение стало… привычным. Как шум дождя за окнами, который сначала нервирует, а потом перестаёшь замечать. Когда Доума замолкал становилось неуютно. Аказа привык к его голосу. К его запаху. К его присутствию. Привыкнуть к Доуме — всё равно что привыкнуть к яду, текущему в жилах. Противоестественно. Но факт оставался фактом: он больше не вздрагивал от каждого прикосновения. Не искал способа ударить при первой возможности. Он… ждал следующей провокации. Так когда это случилось? Когда Доума перестал быть просто раздражающим фактором и стал… кем? Не другом — язык не поворачивался назвать этого мерзкого тайкомоти другом. Не союзником — они были вынужденными партнёрами, не более. Но и не врагом. Аказа зажмурился на миг, продираясь сквозь ветки. Он ненавидел Доуму. Ненавидел его голос, его улыбку, его манеру лезть под кожу. Ненавидел за то, что тот заставлял чувствовать себя иначе. Точно ли он привык? Или… Аказа не дал мысли сформироваться. Слишком страшная. Похожая на правду, которую он не готов был признать даже перед самим собой. Потому что если привык — это ещё можно пережить. Можно отвыкнуть, когда всё закончится. А если дело в другом? Если этот проклятый ублюдок, этот пустой, лживый, невыносимый Доума умудрился пробраться туда, куда не проникал никто? Аказа выдохнул сквозь зубы, впиваясь пальцами в кору ближайшего дерева. Нет. Этого не может быть. Аказа задышал, пытаясь успокоиться. Он врал. Врал себе, как Доума врал всем остальным. Только Доума врал осознанно и хорошо. А вот Аказа врать себе не умел. Как же ему стало тошно. Он заставил себя сосредоточиться на другом. Они заблудились. Глупо. Нелепо. Он, Третья Высшая Луна, повёлся на слова какого-то полудемона и забрёл в непролазную чащу. Стыд жёг ему щёки. Ветер встормошил розовые волосы и Аказа, наконец-то, пришел в себя. Он уже проходил через это, он побывал везде, где только мог. Север не был ему совсем уж незнаком. По старой памяти, если он поднимется чуть выше, прямиком к горам, то выйдет из леса и наткнется на поселение. Аказа глубоко вдыхал морозный воздух. Обоняние различало среди природных ароматов искусственные: дым и запах человеческого пота. Он пробирался вверх, по крутым оврагам через колючую поросль. Внезапно до ушей донесся едва уловимый лай. Собаки! Звук доносился издалека и Аказа уверенно двинулся в его направлении. Смятение покинуло его, оставив место целеустремлённости. Через некоторое время он стоял на краю небольшой деревушки, зажатой между скалами. Домики были крошечными, с подслеповатыми окнами, из трубы одного из них вёл дымок. Аказа беззвучно слился с тенью и стал искать дом старосты деревни. Там всегда можно было найти карты местности для путников. И наконец-то Аказа их нашел. Быстрая, беззвучная кража. Никаких свидетелей. Когда Аказа вернулся к ожидавшим его спутникам, в руках был свёрток. Он молча развернул его, показав аккуратно сложенную, подробную карту местности. Его взгляд метнулся к Доуме, ожидая едкого комментария… Но тот промолчал. Аказа не стал концентрироваться и дальше на придурке, лишь ткнул пальцем в точку на карте. — Вот где мы. Идём, — он уже повернулся, чтобы вести их, но на секунду задержал взгляд на Хару. — И на этот раз не подведи.

***

Аказа шёл уверенно, пальцы скользили по шероховатой поверхности карты. Каждая тропинка, ручей, скальный выступ — всё было отмечено. Чуткий нос помогал избегать редких путников, глубоких оврагов и заболоченной местности, где могли водиться каппы. Хару шёл следом, чувствуя странную смесь облегчения и стыда. Облегчения — потому что они больше не блуждали впотьмах. Стыда — потому что его собственная память оказалась ненадёжной, как след лисы в тумане. Он лишь изредка подавал голос, уточняя детали: «Здесь поворот направо, за большим валуном», или «Эта тропа ведёт к обрыву, нужно обойти». Аказа лишь кивал, сверяясь с картой, не оспаривал. Из Хару вышел хреновый проводник… Хорошие проводники не сбивают с пути. А хорошие образцы не предают своих создателей. Доума шёл последним, веер медленно обмахивал лицо. Он не издал ни звука, но радужные глаза внимательно следили за обоими. К утру они вышли на высокий холм, и перед ними открылся вид на огромный город, раскинувшийся в долине. Город был густонаселённым, шумным и ярким даже в предрассветных сумерках. Огни тысяч фонарей отражались в водах широкой реки, делившей город пополам. Слышался отдалённый гул голосов, скрип повозок, лай собак — гул жизни, кипящей в каменных стенах. — Здесь его главная клиника, — тихо произнёс Хару, останавливаясь рядом с Аказой, как верный пёс у ног хозяина. — И лаборатория на окраине, за городом. Аказа свернул карту и спрятал её за пазуху. Они прибыли в Камакуру. — Найдём место для укрытия. До рассвета осталось мало времени. Им удалось снять комнату в дешёвой гостинице у самых городских стен. Она была тесной, пропахшей табаком, но с плотными ставнями, надёжно скрывающими от солнечного света. Едва затворив дверь, Аказа повернулся к Хару. Взгляд тяжёлый, требовательный. Сердиться на мальчишку, что не знал местных названий, было глупостью. Скорее, это очередной повод гневаться на шарлатана, что пренебрегал образованием для своих уродцев. — Говори. Всё, что знаешь об этом месте. Хару сглотнул, опускаясь на скрипучие татами. Он говорил тихо, путано, временами замолкая, чтобы собраться с мыслями. — Тошайо… Здесь его знают как доброго лекаря. Он лечил бедных, помогал куртизанкам… — Хару замолчал, глядя на свои руки. Руки, которые сами держали тех самых куртизанок, пока Тошайо впрыскивал в их вены мутную жидкость. Руки, которые зажимали рот, чтобы заглушить крики. — А потом начал тестировать на них свои лекарства. Те, кто выживал… Становились рабочим материалом… — Для создания гибридов, — без эмоций констатировал Аказа. Хару кивнул. — Он похищал самых красивых, самых здоровых. А ещё… Он не щадил демонов. — Голос Хару дрогнул. — Он как-то научился выцеживать из их крови частицы Первого демона. Отделять его волю, его проклятие… И вживлять демоническую кровь в людей. Доума, до этого молча сидевший в углу и наблюдавший за мухой на потолке, вдруг тихо ахнул. Он прикрыл рот веером, его глаза округлились от притворного — или нет? — ужаса. — Бедные, бедные девушки… — прошептал он, и в голосе прозвучала неподдельная жалость. — Какие муки они должны были переносить… Воспоминания нахлынули на Хару, сдавив горло. Он снова почувствовал запах антисептика и крови, услышал монотонный голос Тошайо: «Образец №9, подайте скальпель. №9, зафиксируйте субъект. №9, запишите показания». Он был необычным подопытный, а помощником. Любимчиком. Подавал инструменты, чистил клетки, удерживал тех, кто сопротивлялся слишком сильно. Он сам стал частью ужасного конвеера Тошайо, надеясь, что услужливость поможет ему избежать боли. Он видел, как десятки «образцов» ломались, сходили с ума или умирали. А он выживал, учился на чужих ошибках. Становился сильнее. И в конце концов это позволило ему сбежать. — Он… Он ставил над нами эксперименты, — наконец выдавил Хару, глядя в пол. — Заражал болезнями, проверял иммунитет… Испытывал устойчивость к солнцу. Мы, последнее поколение… Мы не умираем от солнца. Оно обжигает, ослабляет… Но не убивает. Воцарилась тишина. — Лаборатория, — напомнил Аказа, разрывая тягостное молчание. — Где она? — Вход… Вход за водопадом. Тот самый, что я не смог найти, — Хару глубоко вздохнул. — Его планам часто мешали истребители. Слухи о пропавших людях доходили до них. Они несколько раз проводили облавы, заставляли его перемещаться, прятать оборудование. Это… Это замедляло работу. — И продлевало их мучения, — ядовито добавил Хару про себя. — Но все его укрытия имеют общий лаз. Аказа медленно выдохнул, желтые глаза на мгновение задержались на сгорбленной фигуре Хару. Мальчишка больше не казался ему таким уж слабым. — Водопад, — произнес он. — Значит, именно там мы и найдём шарлатана. Ты поведешь нас туда на закате. Хару поднял на него испуганный взгляд. — Но я же не могу найти… — Сможешь, — отрезал Аказа. Из угла комнаты донесся печальный вздох. Доума покачал головой. На лице застыла идеально отрепетированная скорбь — она дошла до самых губ, но так и не смогла растопить ледяную пустоту глаз. Аказа едва скривился. — Бедняжки, — прошептал он, обращаясь будто бы к самому себе, но с безупречно рассчитанной громкостью, чтобы каждое слово отпечаталось в сознании Хару. — Какое зверство! Разве солнце стоило того? Он повернулся к юноше, и взгляд наполнился томным участием. — Ты прошел через такую боль… И всё из-за чужого тщеславия. — Он сделал паузу, давая Хару прочувствовать горечь этих слов. — Тошайо… Несомненно, был феноменально талантлив. Достичь подобных высот? Это впечатляет. Голос Доумы внезапно стал холодным и острым, как лезвие бритвы. Вторая Высшая горячо жестикулировал, веер выписывал пируэты в воздухе. — Но какой учёный тратит такой дар на жестокость? Бессмысленные жертвы? Предательство? Жалкая тень власти. Позор. Он брезгливо поморщился, оттряхивая веер, будто в чем-то запачкал его. И Хару, измученный горем, поверил. Он видел лишь сочувствующего союзника, который наконец-то называет вещи своими именами. Гнев, годами копившийся в нем, находил оправдание и направление, которое ему так искусно задавали. Из другого угла раздалось резкое, насмешливое фырканье. Аказа, скрестив руки на груди, с откровенным презрением наблюдал за спектаклем. — Закончил? — голос был похож на скрежет камня. — У него есть цель, враждебная Господину. Этого достаточно. — Разумеется, — маска искренности на лице Доумы мгновенно растаяла, сменившись вежливой, отстраненной пустотой. — Вы, как всегда, правы, Аказа-доно. Пришло время навести порядок. Аказа коротко кивнул и повернулся к окну. Он отодвинул створку ставня ровно настолько, чтобы увидеть, как первые солнечные лучи опускаются над зубчатыми стенами города. — Отдыхайте. На закате двинемся. — Он не обернулся, — И, Хару, будь готов вести нас. Выброси из головы всё остальное. Это уже не твоя забота.