Хэдканоны

Ты сидишь в одном из пустых кабинетов, который уже давно должен был быть закрыт на ключ. Солнечный свет сюда почти не пробивается — только тусклые полосы, падающие сквозь жалюзи, рисуют на парте бледные линии. В воздухе стоит тяжёлый запах пыли и старых учебников, которые кто-то забыл забрать ещё в прошлом семестре. Всё тихо, слишком тихо, настолько, что даже стук собственного сердца кажется громче, чем обычно. В телефоне всё ещё включено видео. Экран светится прямо в лицо, подчёркивая усталость под глазами и тот еле заметный тремор в пальцах, которым ты пытаешься придать видимость спокойствия. Видео — это не просто запись. Это момент, который вырвали из твоей жизни и превратили в развлечения для всей школы. Ты видишь, как это повторяется снова и снова: лестница, быстро приближающиеся ступени, звонкий смех за спиной, резкий толчок в плечо, ощущение пустоты под ногами. И тот тупой, режущий звук, когда ты ударилась о край пролёта. Кто-то из-за камеры хихикнул, а потом появилась знакомая, приторно-сладкая, но ядовитая улыбка Ким Со Ми. В видео нет боли. Нет того звука, который ты помнишь лучше всего — собственного крика, сдавленного, обрывающегося на полуслове. Нет того, как холодный пот мгновенно проступил на лбу. Там есть только картинка. И её достаточно, чтобы все сделали выводы: «Случайно». «Ой, подскользнулась». «Ну, бывает». Конечно, они поверили ей. Ведь Со Ми всегда умела выглядеть так, будто она просто невинная наблюдательница. Ты тихо выдыхаешь, но это больше похоже на смех без радости. Все в школе уже знают. За считанные часы видео облетело каждый чат. Даже те, кто обычно не обращает на тебя внимания, теперь кидают взгляды, полные жалости или, что хуже, скрытой насмешки. Ты ощущаешь их так же, как ощущаешь липкий след от пластыря на коже — вроде мелочь, но раздражает каждую секунду. Ты скользишь пальцем по экрану, перематываешь видео на начало. И смотришь снова. Снова. Снова. Не потому, что хочешь мучить себя, а потому, что в каждой секунде пытаешься найти то, чего не увидели остальные. Может, на лице Со Ми мелькнула тень злорадства? Может, камера чуть дрогнула, когда кто-то из её подруг шепнул: «Снимай, сейчас будет весело»? В голове проносятся воспоминания последних недель. Она начала с мелочей — то «случайно» прольёт на тебя сок, то испортит презентацию, удалив часть слайдов прямо перед уроком. Ты терпела. Даже не пыталась отвечать, потому что знала: игра на её поле всегда заканчивается поражением. Но сегодня она перешла черту. Ты откидываешься на спинку стула, но это движение тут же отдаётся в ноге глухой болью. Гипс тяжёлый, неудобный, он будто прибивает тебя к земле. Любое движение напоминает — ты теперь медленнее, чем была. И в её глазах это, наверное, победа. В коридоре раздаётся шаги. Тихие в начале, но они быстро приближаются. Ты почти не реагируешь, думая, что это просто кто-то прошёл мимо. Но потом — звук дверной ручки. Ты замираешь. Дверь приоткрывается, и в проёме появляется силуэт. — А, блин… — тихое, будто самому себе. Голос — знакомый, но не настолько, чтобы ты с ним разговаривала каждый день. — Не та дверь… Ты поднимаешь голову. Он уже собирается закрыть дверь, но взгляд цепляет тебя, сидящую в полумраке, с телефоном в руках и гипсом на ноге. Его брови чуть приподнимаются — удивление, смешанное с осторожностью. — Ты… — он будто перебирает в памяти, как тебя зовут, но потом решает иначе. — Ты одна тут? Вместо ответа ты просто убираешь телефон, переворачивая его экраном вниз. Не потому, что боишься, что он увидит, — просто так проще. Меньше шансов, что разговор коснётся того, о чём говорить не хочется. Он стоит в дверях ещё пару секунд, будто колеблясь, а потом заходит. Дверь за ним тихо захлопывается. — Вообще-то я кабинет рядом искал, — он бросает взгляд на старые парты, на доску с выцветшими записями, и, видимо, понимает, что здесь давно никого не было. — Но… раз уж наткнулся… Ты молчишь. Это не неловкость, не смущение — просто привычка держать дистанцию. Даже с теми, кто вроде бы ничего тебе не сделал. — Что с ногой? — он кивает на гипс, как будто не догадывается. Ты лишь слегка приподнимаешь бровь, и он быстро добавляет: — Ну да, глупый вопрос. В школе уже все знают. От этих слов у тебя внутри что-то неприятно дёргается. Ещё один, кто «знает». Ещё один, кто видел. Он не садится рядом, но и не спешит уходить. Вместо этого облокачивается на соседнюю парту, явно оценивая тебя — не так, как Со Ми, а как человек, который пытается понять, что с тобой происходит на самом деле. Ты думаешь, что он останется на расстоянии, но Хён Хо двигается вперёд — не спеша, будто проверяя твою реакцию. Пара шагов — и он уже рядом с твоей партой. Опирается рукой на край, присаживается на одно колено, чтобы быть на уровне твоей ноги, обмотанной свежим белым бинтом поверх гипса. — Серьёзно… — он осматривает её без излишней жалости, скорее как врач, который просто оценивает повреждение. — Выглядишь так, будто тебя переехал грузовик. Он поднимает взгляд на тебя, и в его тоне появляется что-то вроде насмешки, но без злобы: — Хотя, судя по слухам, виновата всего одна лестница. Ты молчишь, держа его взгляд. Он явно ждёт, что ты что-то скажешь, но не спешит заполнять паузу. — И… та самая Со Ми, да? — он говорит это спокойно, будто факт, который и так всем известен. Ты не отвечаешь. Он усмехается уголком губ, снова глядя на бинт: — Знаешь, бинты и гипс — фигня. Заживёт. А вот видео… — он бросает взгляд на телефон, лежащий экраном вниз, — это да, сотрётся в памяти у них не скоро. В груди неприятно холодеет. Он говорит прямо, не подбирая «удобных» слов. Но, в отличие от других, в его голосе нет фальшивого сочувствия. — Ладно, — он произносит это тихо, но с такой уверенностью, будто уже решил что-то за тебя. — Раз ты не из тех, кто сам пойдёт к кому-то за помощью, значит, я сам к тебе пришёл. Ты хмуришься, не понимая, к чему он ведёт. Он протягивает тебе руку. Ладонь открыта, движение спокойное, без лишнего пафоса. — Не из-за жалости, — уточняет он, уловив твой взгляд. — Просто я не люблю, когда в стае издеваются над теми, кто сейчас не может дать сдачи. В его голосе нет сочувствия, зато есть странная твёрдость. Необидная, но такая, что от неё трудно отмахнуться. — Так что, — он чуть усмехается, — будешь считать это предложением дружбы… или временным союзом. Как тебе больше нравится. Его рука всё ещё протянута, и ты видишь, что он не станет тянуть тебя силой, если откажешься. Но и не уберёт её первым — он явно привык, что решение за другим человек должен принять сам. Ты смотришь на его ладонь. Секунду, две… потом медленно поднимаешь руку и всё-таки протягиваешь в ответ. Его пальцы крепко, но без излишней силы сжимают твою ладонь — короткое рукопожатие, которое больше похоже на сделку, чем на жест дружбы. — Вот и договорились, — произносит он, отпуская твою руку. И вдруг, будто между делом, добавляет: — У меня в пятницу матч. Баскетбол. Приходи. Ты приподнимаешь бровь. — Это приглашение или приказ? — Приглашение, — он усмехается, но в его голосе слышится тот же тон, каким люди делают ставки, зная, что выиграют. — Но если придёшь, постарайся не запасть на меня, пока будешь смотреть, как я играю. Он говорит это так спокойно, будто речь идёт о чём-то очевидном, и уходит к двери, не дожидаясь твоего ответа. А ты остаёшься в пустом кабинете, чувствуя, что этот разговор почему-то изменил что-то в воздухе вокруг тебя.