Сугробы по горло

— Джон, если бы не твой незакрывающийся рот, блять, мы бы тут сейчас не сидели, — выпалил Баки, раскрашивая глобус на гигантском плакате. За последние полчаса в подвале Барнса они успели переругаться, заказать пиццу и вновь переругаться. — Ну уж извините, — надувшись, ответил Джон. — Давайте закрывать тему, всё равно уже ничего не исправишь. — Да, ребят, бессмысленно спорить. Всё равно все здесь сидим, — впервые за этот вечер вставил своё мнение Боб, чем, конечно же, всех удивил. Телефон Лены неожиданно зазвонил, заставив всех отвлечься. Она подняла трубку и, перекинувшись с собеседником парой фраз, поднялась с дивана. — Пицца приехала, — улыбнувшись, сказала она. — Вы идёте со мной её забирать. — Она указала на Джона и Эйву, и они нехотя направились за ней. В подвале повисла тишина, нарушаемая лишь отдаляющимся звуком шагов и шорохом полусухой кисти по бумаге. Боб остался с Баки один на один и впервые за этот день почувствовал себя неловко. Он не знал, о чём заговорить, и стоит ли вообще начинать разговор. Перед ним сидел Джеймс Барнс — такой ворчливый, колючий и загадочный, что любое слово рядом с ним ощущалось нелепым детским лепетом, на который ему абсолютно плевать. Боб сидел, уткнувшись в плакат, и возюкал кисточкой по одному и тому же месту, просто не зная, что делать дальше. — Боб, — строго произнёс Баки, заставив Рейнольдса вздрогнуть. — Ты сейчас дырку протрёшь, дай сюда. — Он потянулся к Бобу и перехватил из его пальцев кисточку. — Прости, я задумался, — нелепо пожав плечами, прошептал Боб, опустив взгляд на руки Баки, не хотя смотреть ему в глаза. — Да ты постоянно думаешь, — усмехнувшись, сказал Барнс. — Надумал уже что-нибудь? Боб поднял глаза на Баки, думая, что тот хочет его окончательно достать своими замечаниями. Внутри всё сжалось в комок. Но вместо того, чтобы опустить взгляд и извиниться, как делал всегда, он выпрямил спину. — Надумал, — тихо, но чётко сказал Боб. В его голосе не было вызова, но и привычной робости тоже. — Думаю, что ты задаёшь дурацкие вопросы, когда видишь, что человек старается. — Он не отвёл взгляда. В его глазах плескалась не злость, а усталая обида. Та самая, что копилась неделями под сарказмом Баки. Баки замер. Его бровь дёрнулась, но не от гнева, а от удивления. Он явно ожидал всего чего угодно: испуганного бормотания, молчания, но не этой тихой, упрямой укорённости. Металлические пальцы на плакате разжались. Он молча изучал Боба несколько секунд, его взгляд скользнул с напряжённых пальцев, вцепившихся в край футболки, на решительный подбородок и обратно в глаза. — Стараешься, — наконец повторил Баки, и в его голосе не осталось насмешки. Была лишь усталая констатация. — Ладно. Вижу. Он не стал развивать тему. Не извинился, конечно, — Баки Барнс и слова «прости» были вечными врагами. Он просто развернулся, взял со стола банку с краской, которую Боб упорно не замечал, и поставил её перед ним. — Вот. Твой унылый зелёный. Доводи до конца. И он отвёл взгляд к своей части плаката, оставив Боба в одиночестве переваривать эту маленькую победу. Боб выдохнул, дрожа от адреналина. Он не извинился. Он не сломался. И Баки... сам отступил. Впервые. Воздух в подвале сгустился, но стал чище. Барьер между ними не рухнул, но в нём появилась трещина. И через неё теперь проглядывало что-то новое. Не терпение, а... уважение. С лестницы послышался топот Джона, и Боб невольно вздрогнул, отстранившись от Баки. — Пацаны, пойдемте пиццу есть на кухню, — отдышавшись, словно после пробежки, сказал Уокер. — У вас там квест что ли был? «Догони доставщика и получи пиццу»? — Баки усмехнулся и потянулся к стакану с кисточками. Боб улыбнулся, явно оценив шутку, и направился за Джоном, а вслед за ним встал и Баки.

***

— Да они нам пятки должны будут целовать за эти плакаты, — Эйва сидела на табуретке и уже полчаса поясняла Бобу и Лене, что того, что они сделали, вполне себе достаточно. Особенно для праздника первоклашек. Баки, погружённый в свои мысли, слушал их вполуха. Он прокручивал в голове разговор с Бобом. Неужели он и правда был так жесток к нему? В голове проносились обрывки фраз, которые он бросал Бобу с самого начала: «Ты играешь, как будто у тебя руки из жопы», «Ты вообще слышал когда-нибудь музыку?», «Не будь тряпкой». Раньше эти слова казались ему просто констатацией факта. Естественной реакцией на раздражающую некомпетентность. Но теперь, глядя на то, как Боб робко улыбается его шуткам и вздрагивает от резких звуков, каждая из этих фраз оборачивалась зазубренным лезвием. Он резал ими, не думая. А Боб... Боб просто молча принимал это, будто для него это было обыденностью. «Он же ко всему этому привык, — с тоской подумал Баки. — Его так всю жизнь и гнули. А я просто продолжил, не желая принимать его, и относиться хоть чуточку лучше» Он украдкой посмотрел на Боба через стол. Тот аккуратно отламывал кусочек от пиццы, не решаясь взять целый ломтик. Таким же аккуратным он был на их первых занятиях — будто боялся сломать гитару, инструмент, да и самого Баки заодно. И самый страшный вопрос, который жёг Баки изнутри: «А если бы я с самого начала был добрее... он бы сейчас не отпрыгивал от моего прикосновения?» В горле встал противный, едкий ком. Это было похоже на тошноту. Но тошнило его от самого себя. Эйва что-то громко доказывала Лене, размахивая куском пепперони. Джон хохотал. А Баки сидел среди этого веселья, словно в аквариуме, за толстым стеклом собственного стыда. Ему вдруг до боли захотелось, чтобы все просто исчезли. Чтобы он мог подойти к Бобу, коснуться его руки — не для страсти, а просто для проверки — и тихо, без всякого сарказма, сказать всего одно слово. «Прости». Но вместо этого он отпил из своего стакана, откинулся на спинку стула и сделал то, что умел лучше всего – натянул маску безразличия. Маска была удобной, проверенной годами. Вот только сегодня она жала в висках и нещадно трещала по швам, доказывая Баки, что его план «забить на Рейнольдса, и он сам отвянет» провалился. На все сто процентов. Ведь теперь сам Баки не отвянет от него. То ли от желания извиниться, то ли от чего-то большего.

***

— Я не хочу быть на сцене с ним, — протяжно застонала Эйва, указывая на Джона, вальяжно развалившегося на диване. — Ну ты сама подумай, кто ещё? — пытаясь доказать подруге, что все роли распределены верно, сказала Лена. — Я единственная из всех вас умею обращаться с оборудованием, поэтому на мне техническая часть, — с важным видом заявила она. — Баки напугает детей своим грозным видом. Недовольный таким описанием Баки фыркнул, но спорить не стал. Он особо не горел желанием возиться с детьми и уж тем более стоять на сцене, не держа в руках гитару. — А Боб – он просто Боб. Скорее его дети напугают, чем он их. Боб неуклюже переминался с ноги на ногу, кивая и соглашаясь со всем, что говорила Лена. — Ладно, — недовольно фыркнула Эйва, сложила все свои вещи в сумочку, пнула Джона под колено и направилась к выходу. — Не могу тут больше находиться. — Она наиграно помахала рукой, постучав длинными ногтями по чехлу телефона. — Если что — пишите. — И выплыла из комнаты. Минуту тишины нарушил робкий голос Боба: —Она обиделась? — недоумевая, спросил он. — Скорее просто напомнила о своём характере. Это база для неё, — устремив взгляд на взволнованного Боба, прошептал Баки. — Подуется пару часиков и забудет. Боб кивнул. Конечно, ему было сложно адаптироваться к характеру новых друзей, учитывая, что до этого опыт дружбы у него был только в детском саду, и большинству «правил» он учился через «My Little Pony» — это был единственный диск с мультиками на даче у его бабушки. Поэтому абсолютно каждую деталь он впитывал и даже завёл отдельную заметку в телефоне, куда выписывал всякие мелочи: «Кейт любит собак», «Джон обожает видеоигры», «Баки пьёт только крепкий кофе без сахара». Боб подумал, что стоило бы записать туда что-то в стиле: «Эйва может обижаться, но лишь чтобы спустить пыл», как вдруг его вывел из раздумий голос Лены. — Земля вызывает Боба, ау! — Она уже несколько секунд махала ладонью перед его глазами, прежде чем он это заметил. — Прости, я задумался, — желая провалиться под землю, прошептал он. — О чём вы говорили? — Джон и Эйва — ведущие, на мне аппаратура, а ваша с Баки задача — просто следить за порядком, — строго и чётко продиктовала Лена, после чего сменила тон на более тёплый и спросила: — Понятно? — Да, — улыбнувшись, сказал Боб. Ему вдруг стало так весело и тепло от осознания, что ради него Белова понизила свой тон, заботясь о его чувствах. «Я понимаю, что тебе тяжело, и не хочу давить», — будто говорил этот жест. Может, это и была глупая мелочь, но для Боба, привыкшего искать скрытый смысл во всех взглядах, тонах и жестах, это было безумно важно. — Тогда кто куда, а я по-съёбам, — Джон схватил со стола последний кусок пиццы, с размаху впечатал кухонную дверь в стене и, ойкнув, направился к выходу. — Уокер, тебе пизда! — крикнул ему вслед Баки.

***

Сидя на первом уроке физики в понедельник, Боб отсчитывал секунды до конца этого морального унижения, где критике подвергались все. Ты гуманитарий? Молодец, ты никому не нужен. Химбио? Слишком тупой, чтобы это всё выучить. Только сдавая физику (которую она, кстати, нихрёна не объясняла, а лишь доводила их до слёз каждым уроком) ты добьёшься хоть чего-то. Внезапно прозвеневший звонок заставил Рейнольдса опомниться. Конечно, не дав физичке договорить, все подорвались со своих мест, желая покинуть этот кабинет. — Ребят, нам сейчас в актовый, — поднявшись со своего места, напомнила Лена. — Я заскочу к Кейт, а вы идите пока что. Она выскользнула в коридор, оставив за собой лёгкий шлейф яблочного шампуня. Джон тут же вскочил, словно его отпустила пружина. — Ура, свобода! Ну, почти. Эйва лишь вздохнула, собирая учебники с таким видом, будто хоронила последние надежды на спокойный день. Боб быстро сгрёб в портфель огромное количество тетрадей по физике и направился к выходу, в надежде поскорее выбраться из этого душного кабинета. За ним в коридор выскочил Баки, а следом – Джон с Эйвой, уже успевшие что-то не поделить и из-за этого громко спорившие. — Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково. Это уже обычай. Традиция. Я бы сказал – ритуал, — пробубнил заученную ещё в пятом классе фразу Баки и посмотрел на Боба, ожидая его реакции. — «Служебный роман»? — слегка ошеломлённо спросил Рейнольдс, явно не ожидавший от Барнса цитирования советских фильмов. Баки лишь слегка улыбнулся, обрадованный ответом парня. Эта улыбка была редкой, почти неузнаваемой — не саркастичной усмешкой, а чем-то тёплым и удивлённым, будто он нашёл в толпе своего человека. И он смотрел. Смотрел на Боба так, будто впервые увидел не новенького, не обузу, а того, кто говорит с ним на одном языке. Взгляд Баки был тяжёлым и пристальным, но без привычной колючести. Он будто примерял на Боба новое понимание, искал в его глазах отражение того же самого удивления: «Ты тоже это знаешь? Ты тоже это смотрел?» Воздух между ними сгустился, стал тише, несмотря на гул коридора. Но мир, как всегда, не дал этому моменту продлиться и трёх секунд. Резко помирившиеся Джон и Эйва уставились на парней. Баки всегда знал, что они умеют читать мысли друг друга — иначе как ещё объяснить их умение портить всё, не сговариваясь? Эйва тут же подхватила, обвивая руку Боба и таща его в сторону по коридору. — Боб, не слушай этих зануд-киноманов, — зашептала она с преувеличенной таинственностью, но так, чтобы слышал Баки. — Они весь пятый класс только тем и занимались, что цитировали арт-хаусные фильмы. Это у них несмываемое пятно на репутации. Баки вздохнул — долго, с таким театральным страданием, что даже Джон фыркнул. Его взгляд, ещё секунду назад тёплый и заинтересованный, снова покрылся лёгкой наледью. — Уокер, — процедил Баки, не отводя глаз от Боба, — если ты сейчас же не отлипнешь, я использую тебя как живой щит от мелюзги. Они там с лестницы несутся, кажется. Джон, конечно, не отлип. Наоборот, он перекинул руку через плечо Баки, повис на нём всей тяжестью и завёл свою обычную шумную болтовню про то, как он точно видел, что у физички сегодня разноцветные колготки. Боб, улыбаясь неловкой, сбитой с толку улыбкой, позволил Эйве тащить себя дальше по коридору. Но он оглянулся. Всего на секунду. Баки уже не улыбался. Он слушал Джона с видом мученика, но его взгляд поймал этот быстрый, украдкий поворот головы. И в ответ он едва заметно кивнул. Не Джону. Бобу.

***

Работа шла еле-еле, будто ленивец, ползущий за веткой с листьями. И непонятно: то ли он не хотел спешить, растягивая момент, то ли он сам по себе был медленным. Но в случае с Громовержцами это было желание потянуть время. Ведь чем дольше они провозятся здесь, тем меньшее количество уроков им придётся посетить. Елена лазила под сценой, пытаясь понять, как подсоединить эти блядские колонки, Джон и Эйва нехотя читали сценарий и редко вносили какие-то правки, скорее для создания иллюзии активности. Одни лишь Боб и Баки уже пятнадцать минут намывали пол в гигантском актовом зале (на который, по ощущениям, ушло полбюджета школы). Боб намывал пол слишком усердно, топчась на одном месте, что, признаться, раздражало Баки. Он отвлёкся от мытья, найдя себе занятие поинтереснее — рассматривать сосредоточенного Рейнольдса. Боб выскребывал пол с такой яростью и усердием, будто от этого зависела его жизнь. Это безумие действовало Баки на нервы, пока он не понял — он просто засмотрелся. Засмотрелся на то, как свет от высокого окна падает на согнутую спину Рейнольдса, очерчивая хрупкий, но упрямый контур позвонков под тонкой тканью рубашки. На то, как его пальцы, обычно дрожащие, сейчас впились в тряпку с немой силой. Это был не тот тихий и смиренный Боб, которого он знал всё это время. Это был кто-то другой. Кто-то, кто умел направлять свою тишину в одно-единственное, почти яростное действие. И Баки, сам того не желая, замер, наблюдая за этим тихим штормом. Он смотрел — и чувствовал, как старое раздражение тает, сменяясь чем-то другим. Чем-то вроде… уважения? Или желания подойти и сказать: «Эй. Прекрати. Оно того не стоит». Но он не двигался. Он просто смотрел. Боб, почувствовавший на себе чей-то взгляд, встрепенулся и встряхнул головой, отгоняя напряжение и повисшие в голове мысли, не дающие сдвинуться с места. Он нашёл взглядом Баки. Тот стоял в нескольких метрах от него, опёршись на швабру. Он не делал ничего — просто смотрел. Его глаза не были прищурены от привычного раздражения. Они были широко открыты, и в них, казалось, можно утопить хоть тысячу «Титаников». А зрачки в полутьме зала казались чёрными и неподвижными. Боб замер. Его пальцы сами собой разжались, и мокрая тряпка с глухим шлёпком упала обратно в ведро. Он не смог пошевельнуться. Воздух в пространстве между ними изменился — стал плотнее, тише. Звуки репетиции за сценой отодвинулись, превратились в далёкий, неважный гул. Баки не моргал. Его взгляд скользнул по лицу Боба, остановился на скуле, на виске, где пульсировала жилка, на нижней губе, которую Боб закусил от напряжения. Это был взгляд изучающий, разбирающий на части. Но в нём не было насмешки. Была только полная, безраздельная концентрация. Боб почувствовал, как жар поднимается от шеи к щекам. Под этим молчаливым давлением его собственное тело стало ему чужим — он ощущал каждый мускул, каждый вздох, каждый стук сердца в горле. Ему захотелось отвести взгляд, спрятаться, но что-то внутри заставило удержаться. Он смотрел в ответ, не понимая, что ищет, но уже не в силах остановиться. Лицо Баки было лишено выражения. Только лёгкое напряжение в челюсти выдавало, что он не просто смотрит в пространство. Его металлическая рука неподвижно лежала на рукоятке швабры. Живая же слегка сжалась в кулак у бедра. Прошло три секунды. Пять. Боб перестал дышать. И тогда веки Баки дрогнули. Он медленно, будто через силу, перевёл взгляд с лица Боба на лужу воды у его ног. Выдохнул. Звук выдоха был резким, рубленым в тишине. — Ты протрёшь в полу дыру, — сказал Баки. Его голос прозвучал ниже и тише обычного, без металлического звона сарказма. Он не поднимал глаз. Он просто повернулся, с силой нажал на швабру и снова начал водить ею по полу, разгоняя воду. Движения были жёсткими, отрывистыми. Боб стоял ещё мгновение, глядя на его спину. Потом медленно наклонился, чтобы поднять тряпку. Ладони у него дрожали. Он сжал мокрую тряпку так сильно, что из неё брызнула вода. Он снова принялся за работу, но уже не втирал пол с яростью. Он просто механически водил тряпкой, чувствуя, как по спине ползут мурашки от того взгляда, который всё ещё будто прожигал ему кожу.

***

— Ну, Боб, не ссы, — Лена повисла на рукаве парня, смотря на него самым жалобным взглядом. Они уже 5 минут уговаривали Боба сбежать с последних двух уроков. Всё было сделано раньше, чем планировалось, а идти на оставшиеся уроки литературы и английского не хотелось совсем. Боб же, не привыкший просто так сбегать с уроков, долго мялся. — Рейнольдс, либо с нами, либо с этим зверьём, — Баки сухо указал Бобу на дверь, подразумевая под «зверьём» учителей. — А если нас поймают? — сглотнув, спросил Боб. — Мы весь 9 класс сбегали, и что-то ни разу не палили, — скрестив руки на груди, цокнула Эйва. — Ну, вообще-то, один раз был... — начал Джон. — Ай, больно, вообще-то! — Эйва наступила ему на ногу, заставив заткнуться. Все уставились на Боба, ожидая его ответа. Он нервно теребил рукава рубашки, уставившись в пол. Ком подступал к горлу от мыслей о том, что сделал бы с ним отец за это. Но отца не было. Возможно, стоило начать дышать полной грудью? — Я с вами, — неуверенно сказал Боб, поднимая глаза. Их взгляды с Баки встретились всего на секунду, прежде чем Лена радостно потащила Боба к двери. Но даже в этом секундном контакте Баки сумел рассмотреть в глазах Боба решительность. Боб только что сделал выбор. Не самый правильный, не самый безопасный, но свой. И Баки это видел. Видел первый робкий шаг через границу страха. Через пару минут они уже стояли около раздевалки. Разведав обстановку, они узнали, что чёрный вход через спортзал закрыт. Это означало лишь одно. — Мы пойдём через охранницу, — уверенно заявила Лена. — Ты в своём уме? — схватившись руками за голову, пробормотал Джон. — Нам точно пиздец. — Если мы быстро на четвереньках проползём впритык к стене, она нас не заметит, — констатируя факт, сказал Баки. Боб уставился на него, думая, что он как минимум сумасшедший, как максимум — самоубийца. — Вот, Баки по факту сказал, — Лена обвела взглядом всех друзей. — У вас нет выбора. Недовольно закатив глаза, Джон и Эйва переглянулись, обдумывая идею. — Хорошо, но если нас поймают, виноваты будете вы, — рассмеявшись, сказала Эйва. — А мы скажем, что действовали под влиянием мошенников, — добавил Джон. Они направились к выходу, где находилась маленькая комнатка охранницы. Между ней и стеной было буквально три метра, из-за чего попасть в школу по утрам было настоящим испытанием, а выйти из неё — «Голодными играми». Обернувшись, Лена приложила палец к губам, заставляя всех быть тише. Она направилась первой, гуськом проползая к двери. Благо, охранница смотрела какой-то сериал, совершенно не обращая внимания на шорох в коридоре, а позже — на закрывающуюся входную дверь. Оказавшись за пределами здания, Громовержцы побежали к воротам, чтобы их не заметили. Первым из школы выбежал Джон, радостно присвистывая. Последними выбежали Боб и Баки и, отдышавшись, радостно улыбнулись друг другу. — Вот видите, всё пиздато. План надёжный, как швейцарские часы, — сказала Лена и вытянула руку ладонью вниз вперёд. На неё сразу же шлёпнул рукой Джон, через секунду — и Эйва. Недовольно фыркнув, Баки всё же положил свою металлическую ладонь поверх этой груды. Остался только Боб, не понимающий, что происходит. — Ну давай, Бобик, — радостно сказала Эйва. Сглотнув, Боб всё же опустил свою руку, поддерживая «флешмоб». На секунду воцарилась полная тишина. Они стояли, связанные этой нелепой, но прочной цепочкой из пяти рук. Эйва окинула их всех быстрым, ликующим взглядом. — Ну что, герои? — выдохнула она. — Раз… Два… На счёт «три» они не просто подняли руки. Они резко, с силой рванули их вверх, как будто запуская невидимую ракету. Руки разлетелись в стороны. И они закричали. Не слово, а просто громкий, нестройный, счастливый рёв. Джон заорал громче всех, запрокинув голову. Лена визжала от восторга. Эйва хохотала, топая ногой. Боб присоединился к крику, и его голос, сначала робкий, стал громче и увереннее. Даже Баки, отвернувшись, издал короткий, хриплый звук, больше похожий на рык, и тряхнул головой, сбрасывая со лба волосы. Крики стихли, сменившись счастливой, тяжёлой одышкой. Они переводили дух, улыбаясь друг другу глупыми, широкими улыбками. Боб опустил руку и украдкой посмотрел на Баки. Тот уже снова принял свой обычный вид, но его взгляд, встретившийся с Бобом, был уже не каменным. В нём читалась усталая, но беззлобная ясность. И, кажется, лёгкая, почти незаметная усмешка промелькнула у него на губах, прежде чем он развернулся и потянулся за своей курткой. Ладонь всё ещё горела от прикосновения к холодному металлу Баки и теплу друзей. Он смотрел на их удаляющиеся спины, на ярко светившее солнце, и в груди у него было непривычно просторно и тихо. Не было привычной дрожи. Был лишь лёгкий шум в ушах от недавнего крика и новое, твёрдое знание: он переступил черту. И мир не рухнул. Его не наказали. Он сделал шаг, чтобы догнать остальных, и поймал себя на мысли, что ждёт не дождётся завтрашнего дня. Несмотря на страх, несмотря на толпу детей. Потому что завтра он будет не один. У него теперь есть тыл. И это меняло всё.