Сугробы по горло

Липкое и противное чувство неприязни к самому себе охватило Боба, как только он переступил порог квартиры. Боязнь получить за побег с последних уроков вновь напомнила о себе. Хотя скорее не напомнила, а хорошенько так врезала пощёчину. «Учёба — главное в твоей жизни», — вспомнил он слова отца, что так прочно засели в голове. Голова зазвенела пустотой, в которой плавали осколки сегодняшнего дня: смех Джона, взгляд Баки, общий крик на улице — всё это казалось теперь преступным баловством. К горлу подкатил ком — не то слёзы от собственной никчёмности, не то тошнота от своего же «веселья». Боялся ли он получить от мамы? Нет, она никогда не поднимала на него руки. Боялся ли он разрушить эти ужасные установки, засевшие в его голове с самого детства? Он был бы счастлив вырвать их с корнем, как гнилой зуб. Но проблема была не в страхе. Проблема была в стыде. Стыде от того, что где-то глубоко, в самом тёмном чулане души, он всё ещё называл этого человека отцом. Это слово — «отец» — было как неправильный шов, заживший криво и болезненно. Его нельзя было вырезать, не повредив живую ткань. Потому что с ним были связаны не только кулаки и запах перегара. С ним была связана единственная фотография, где Бобу лет пять, и он сидит на плечах у большого, улыбающегося мужчины. С ним было «мужики не плачут», сказанное в тот день, когда Боб разбил коленку. Жестокость, поданная как наука быть сильным. Яд, замаскированный под заботу. «Он был ублюдком, но он был моим отцом». Это признание, вырывающееся из его рта во время каждой истерики, висело в воздухе квартиры тяжёлым, ядовитым туманом. Как можно ненавидеть и тосковать одновременно? Как можно желать, чтобы человек никогда не существовал, и в то же время ловить себя на том, что ищешь его черты в своём отражении в зеркале? Боб опустился на пол в прихожей, прижавшись спиной к двери. Он сжал руки в кулаки, но не для того, чтобы бить. Он просто чувствовал, как кожа на костяшках натягивается, напоминая о старых ссадинах. Он ждал, когда накатит паника. Когда захочется вонзить ногти в ладони, чтобы физическая боль заглушила моральную. Но вместо этого телефон начал разрываться от уведомлений. Отдышавшись, он достал его из рюкзака. «Вас добавили в группу "Громовержцы"» На секунду Боб испугался, подумав, что это мошенники. Или неудачная попытка шутки, которым он подвергался постоянно. Увидев спящего Джона с барабанными палочками в носу, волнение ушло, сменившись смехом. Лена: Так всем тихо! Боб, мы долго не решались добавлять тебя в этот чат, ну понимаешь, почву прощупывали. Но теперь ты официально часть нашей семьи и сегодня прошёл посвящение в Громовержцы… сбежав с нами из школы. Знаю, звучит нелепо, но так оно и есть. После этого сообщения последовал гиф с улыбающимся котёнком. Боб захлопал ресницами, уставившись в телефон, и перечитывал сообщение по несколько раз, не веря своим глазам. Эйва: бобик, не молчи, пж. Его пальцы зависли над клавиатурой. Что можно ответить на такое? «Спасибо»? Слишком формально, банально. «Окей»? Слишком сухо. Он хотел написать что-то такое же настоящее, как их сообщения. Но его мозг, привыкший к режиму выживания, выдавал только панику и пустоту. И тут, снизу, пришло новое сообщение. От Баки. Не в общий чат. Личное. Баки: они ждут. просто напиши что-нибудь. хоть смайлик. идиотский. Баки видел его молчание. Не в общем чате, где все видят «Боб печатает...», а почувствовал. Написал, чтобы вытащить. Не «что стесняешься», а конкретную, простую инструкцию: просто напиши что-нибудь. Боб выдохнул. Закрыл глаза на секунду. Потом открыл общий чат и, не думая, нажал на самый первый, дурацкий смайлик, который попался под палец. Боб: 🙂 Эйва: ОН ИСПОЛЬЗУЕТ СМАЙЛИКИ. ЛЕНА, ТЫ ВИДИШЬ ЭТО? ЭТО НОВАЯ ВЕХА. Джон: смайлик пепперони 🍕 Лена: очень мило 🙂 Эйва: достаточно смайликов. Боб, твоё первое задание как нового члена: решить, чья очередь заказывать пиццу в субботу. Джон говорит, что его, но он в прошлый раз забыл про безлактозную для Лены. Джон: Я НЕ ЗАБЫЛ, ПРОСТО НЕ БЫЛО! Эйва: врешь. Баки: моя очередь. Боб сидел на полу, и его щёки начали болеть от улыбки. Он не мог перестать. Это было глупо, нелепо, и от этого его грудь распирало чем-то тёплым и лёгким. В чате стихло. Последним пришло ещё одно личное сообщение. Баки: доволен? Боб: ...да. Баки: и слава богу. а то они бы ещё час не успокаивались. И всё. Тишина. Боб не стал отвечать. Он просто положил телефон рядом, прижался спиной к стене и смотрел в темноту. В его голове больше не звучал голос отца. Там звучали их голоса. Драчливые, саркастичные, живые. Он был частью чата. Частью чего-то большего. Частью семьи, которая выбрала его не за заслуги, а просто потому, что он был.

***

Благо выполнение домашнего задания не заняло много времени, и вечером Боб вовсю занимался домашними делами. После переезда он взял их всех на себя, понимая, что маме нелегко. Она пропадала на работе с утра до вечера, беря себе смены даже в выходные дни. Боб пытался уговорить её разрешить ему выйти на подработку, но она категорически отказывалась, не желая нагружать его. Именно поэтому уборка дома — это самое большое, что он мог сделать для неё. Он сидел на кухне, устало смотря на кастрюлю с варящимися макаронами. У него была дурацкая привычка проверять их на готовность каждую минуту, из-за чего в процессе готовки он постоянно съедал недоваренные макароны, слушая их хруст. Звук открывающейся входной двери заставил Боба слегка вздрогнуть, но страх пропал, как только он услышал знакомый голос. — Боб, это я, — мама вошла, сбросила сумку и замерла на пороге кухни, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. Не пахло перегаром и злобой. Пахло едой. Просто едой. — Привет, — сказал Боб, не поднимая глаз, помешивая содержимое сковороды. — Ужин готов. — Я вижу, — голос мамы звучал устало, но без привычной натянутой струны внутри. — Спасибо. Они сели напротив друг друга. Первые минуты прошли в привычном молчании, под аккомпанемент вилок о фарфор. Но это молчание было другим — не гнетущим, а устало-мирным. Как будто оба наконец выдохнули после долгого забега. — Как школа? — спросила мама наконец, не глядя на него, ковыряясь в тарелке. Стандартный вопрос. Боб поднял взгляд. Он видел тёмные круги под её глазами, новую морщинку у губ. Но и что-то ещё — расслабленность плеч. — Нормально, — начал он по привычке. И запнулся. Потом добавил, осторожно: — Учителя кажутся добрыми и понимающими. — А город? — мама отпила чай. — Привыкаешь? Боб пожал плечами, наматывая на вилку макароны. — Шумно. И фонари слишком яркие. Но... — он замолчал, подбирая слова. — Здесь есть парк. С озером. И белки там ручные, можно почти с руки кормить. Он сказал «можно», но имел в виду «я кормил». С Джоном и Эйвой, которые орали, что белка сейчас откусит ему палец. Но это он опустил. — Белки, — повторила мама, как будто пробуя это слово на вкус. Оно звучало мирно. Не как «пьяные соседи» или «вечно плачущие трубы». Белки. — Хорошо. Пауза снова стала комфортной. Боб собрался с духом. — У меня... тут друзья появились. Мама замерла с поднесённой ко рту вилкой. Медленно поставила её обратно. — Друзья, — сказала она не для уточнения, а чтобы осмыслить. — Да. Ну, типа... команда. Музыкальная. — Он чувствовал, как краснеет, и уткнулся в тарелку. — Я учусь играть. На гитаре. Тишина повисла густая, но не опасная. Он боялся услышать: «На что? На что тратишь время?» или «Гитара — это несерьёзно». — И как... получается? — спросила мама тихо. — Пока как у слона на рояле, — выпалил Боб, вспомнив фразу Баки. — Но учат. Один парень... он очень хорошо играет. И учит. Хоть и ворчит постоянно. Он рискнул взглянуть. Мама не хмурилась. Она смотрела на него с каким-то новым, мягким вниманием. Как будто видела его впервые не как проблему, не как напоминание о прошлом, а просто как человека. Своего сына, который рассказывает о своём дне. — Ворчливый учитель — значит, хороший, — наконец сказала она, снова принимаясь за еду. — Значит, дело знает и не будет тебя жалеть зря. Это... хорошо. Это было больше, чем «хорошо». Это было «я не против». Это было «я рада, что у тебя есть тот ворчун». — А на работе как? — спросил Боб, чувствуя, как камень в груди тает, сменяясь чем-то тёплым и лёгким. Мама вздохнула, но на этот раз не безнадёжно. — Устала. Но бригадир сегодня пирог принёс, домашний. С яблоками. Делили в столовой. — Она помолчала. — Смешной, к слову. Весь в муке был, как будто не пирог нёс, а мешок цемента тащил. Они доели ужин под тихий рассказ мамы о пироге, о болтливой кассирше, о кошке, которая любит спать на подоконнике у цветка. Ничего важного. Ничего судьбоносного. Просто жизнь. Та самая, обычная, которая когда-то кончилась для них, а теперь, кажется, потихоньку возвращалась. Когда Боб встал, чтобы собрать посуду, мама остановила его жестом. — Я сама. Иди... гитару свою послушай. Или уроки. — Она взяла его тарелку, и их пальцы ненадолго встретились. Её рука была шершавой и тёплой. — Спасибо за ужин. Было вкусно. Боб кивнул и вышел из кухни. Он не пошёл собирать рюкзак. Он сел в своей комнате и просто слушал: звук льющейся в раковину воды, звон тарелок, тихий мамин кашель. Обычные звуки. Звуки мирного дома. И впервые за долгое время он чувствовал себя не на минном поле между прошлым и будущим. Он чувствовал себя просто дома.

***

Просыпать школу для Джона было обыденностью, но не в такой важный день. Голову ему отгрызёт не просто химичка, а Лена, не оставив Эйве ни кусочка. Поэтому сейчас он в спешке натягивал джинсы, спотыкаясь о разбросанные по полу носки, в надежде опоздать хотя бы на десять минут, а не на тридцать. — Блять, — прошептал он, когда не смог найти листок с этим злополучным сценарием. Он вытряхнул содержимое рюкзака на пол. Фантики, помятые контрольные, четыре тетради — и всё. И вот угол помятой папки наконец вывалился из портфеля. Забив на беспорядок в комнате, он запихнул её обратно в рюкзак и помчался в школу. На лестничной клетке он врезался в какую-то бабушку, прокричавшую ему вслед что-то типа: «Молодёжь совсем уже обнаглела!» Но у него совсем не было времени спорить с пенсионеркой, поэтому он рванул дальше.

***

— Десять минут сорок пять секунд. Ты опоздал, — закатив глаза, прокричала Лена. Все были уже в сборе, но, конечно же, промолчали о том, что сами пришли только три минуты назад. В воспитательных целях. — Есть оправдание в свою сторону? — пнув Джона под коленку, спросила Эйва. — Перевод бабушки через дорогу уже не актуален. — Проспал, — фыркнув, сказал Уокер. — Мне не послышалось, или Джон реально признал свой проёб? — усмехнулся Баки. — Ладно, хватит его травить, — вздохнула наконец Лена, срываясь с места. — У нас впереди ад в виде семидесяти семилеток с выпученными глазами. Построились и пошли.

***

Спустя какие-то полчаса в актовом зале всё было готово к проведению мероприятия: аппаратура настроена, сценарий в двадцатый раз проверен Бобом, все лавочки стоят ровно, на расстоянии не больше метра. Эйва что-то активно обсуждала с соцпедагогом, а Джон и Лена дурачились на сцене. Боб стоял недалеко от Баки, и его слегка потрясывало. Он уже привык к друзьям и шуму в их компании, но даже боялся представить, как поведёт себя в присутствии толпы детей, хотя его задача была лишь приглядывать за ними. Его ладони покрывались потом, который он в спешке пытался стереть о свитер, а по спине бежали мурашки. — Эй, ты в порядке? — Баки протянул свою ладонь и слегка толкнул Боба в плечо. — Не парься, всё будет хорошо. Ты же Джона с Эйвой терпишь, значит, и детей выдержишь. Боб растерянно улыбнулся. Он потихоньку привыкал к этой стороне Барнса. Но до сих пор недоумевал: какое Баки дело до его личных тараканов? И как он так чётко подмечает моменты, когда стоит обратить внимание и попробовать успокоить? Порой ему казалось, будто у Баки начал вырабатываться гормон, подсказывающий ему, что стоит выключить свой режим «буки» и попытаться сказать что-то без сарказма. За размышлениями о характере Баки и тупым пялянием в стену Боб провёл следующую минуту, пока в актовый зал не ворвалась толпа первоклашек, снося с ног учительницу. Боб резко вздрогнул — для него это было нормой. Помнится, он где-то читал, что это из-за недосыпа и стресса, но Боб больше верил в версию, что это стало его привычкой. Боб украдкой глянул на Баки. Тот смотрел не на детей, а на него. Всего секунду. Но Боб успел заметить это. Он медленно выдохнул, как учил когда-то в каком-то дурацком видео про медитацию. Не помогло. Но отступать было некуда. Собрав все силы в кулак, он стал действовать, как они с Баки договаривались: Баки держит всех детей вместе, по очереди отправляя их к лавочкам, а Боб рассаживает. Вроде ничего сложного в теории, но на практике это оказалось утомительно: дети не слушаются, идут не туда, пропускают просьбы мимо ушей. Те пять минут, что они их рассаживали, помогли Бобу отмести одну профессию из списка возможных. Он никогда не пойдёт на учителя, даже под дулом пистолета. И если бы Боб умел читать мысли, он бы узнал, что Баки думает так же. Дальше всё слилось в цветное пятно: стихи, которые никто не слушал, песня про дружбу под фанеру, Джон, забывший слова, и девочка в длинном розовом платье, которая трижды пыталась выбежать на сцену. Боб перестал пытаться запомнить это. Он просто делал свою работу — смотрел, чтобы никто не убился и не потерялся. А когда праздник наконец пошёл по накатанной, он отступил к стене. Там уже сидел Баки — вытянув ноги, прикрыв глаза, с видом человека, который только что разминировал бомбу. Боб аккуратно сел рядом с Баки, боясь начать разговор. — Как я ненавижу детей, — шёпотом произнёс Баки, наблюдая за Джоном, пародирующим клоуна на сцене. — Я тоже, — нагло соврал Боб, чтобы поддержать разговор. Он не любил работать с детьми — они слишком шумные. Но в каждом из них он видел маленького себя: тихого и незаметного, из-за чего в нём просыпалось желание пожалеть их. Но Баки не стоило об этом знать. — Врёшь, — Баки повернулся к Бобу и слегка наклонил голову. — У тебя дёрнулась бровь и ты начал теребить край свитера. Значит, врёшь. — Откуда ты... — начал Боб, недоумевая, как Барнс разгадал его. — Ой да брось, у тебя лицо с субтитрами, — он толкнул Боба в плечо и тут же отстранился, прокашлявшись. Боб хотел ответить какой-нибудь глупой шуткой — как Джон, как Эйва. Сделать вид, что ничего не случилось. Но слова застряли в горле. Потому что Баки смотрел на него. Всего секунду. Но в этой секунде было что-то, от чего Боб забыл, как дышать. — Ты... — начал он и запнулся. — Ты всегда это замечаешь? — Что именно? — Как я вру. — Нет, — задумчиво ответил Баки и отвернулся к сцене. — Просто когда ты так близко, это трудно не заметить. Боб замер. Он смотрел на профиль Баки — напряжённый, каменный, с чёткой линией челюсти. Тот делал вид, что смотрит на сцену, но Боб видел: он не видит сцену. Он смотрит в пустоту. — Эй, вы двое! — голос Лены прорезался сквозь детский гам. Она стояла за кулисами и махала им. — Там запасной микрофон упал, поднимите, кому не сложно! Баки встал первым. Слишком быстро. — Я пойду, — сказал он Бобу, не глядя. Боб кивнул. Баки поднялся с пола, отряхнул джинсы и направился к сцене. Прошло несколько секунд, но Боб всё равно чувствовал тепло от того места, где секунду назад касалось плечо Баки.