великое отчаяние

шли дни. недели. а там уже и месяца. жили вместе сначала у Димы, потому что так было привычнее, но потом приняли решение переехать к Сереже, в район, где никто не хочет тебя убить. для Ицкова это всё было слишком по-другому: квартира чище и ярче, воздух свободнее, не давящий на голову. от этого и было поначалу тяжело.   работа шла полным ходом, причём у каждого своя. в каждом было вдохновение и надежда на счастливое продолжение. музыка писалась. дописывалась в единую историю, имеющую большой смысл, который поймет не каждый, а если кто-то и поймет, то по-своему. в параллель Диме что-то своеобразное вырисовывалось на уже знакомой странице в инстаграме, получая признания в виде множества сообщений в директе с предложениями поработать вместе или приглашая к себе в город для съемки, подписки, репосты, известные люди. все это пахло жизнью. началом чего-то великого и длительного. Дима не был уверен, что его ждет такой же успех. он к нему точно не готов. если толпы фанатов начнут спрашивать и просить его слишком много, он будет скрываться, как привык это делать. много сомнений, но так даже лучше. он допишет свою историю и оставит позади себя, потому что пережил ее. жгучую боль, сводящую с ума, от неприятия ситуации и несправедливости вокруг, он не хочет в это возвращаться. но и надеяться на то, что это снова не поглотит его, не может. это тревожит. но ничего не сделать. пока есть возможность жить спокойно – он живет.  лето пролетело незаметно, выстраивая крепкие стены доверия между друг другом.    1 августа   —давай переедем ко мне? — говорил Сережа, ведь ему все еще тяжело находиться в этой квартире, где всё пропитано отчаянием и нежеланием существовать. стены тусклые, со старыми узорами, непримечательные, но такие ломающие все внутри, что Сереже уже самому кажется, что кто-то стоит в темноте.    —зачем? тут же хорошо, — отвечал ему Дима с всё еще оставшейся тревогой, она ходила за ним следом, даже когда ничего не происходило.    —нам так будет лучше, — убеждал его тот, держа за руки, чтобы тот доверился его предложению.   —хорошо. только у меня свои правила, — Сережа на это только кивнул и стал слушать условия их проживания в его же квартире, но он был готов пойти на это.    27 августа   —кто тебе написывает с самого утра? — интересовался Дима, потому что ему это покоя не давало с того момента, как только открыл глаза.   —сам посмотри, — он не сказал про свое день рождения. не до этого как-то было, да и внимания он чересчур много не любит от малознакомых людей. игнорировал всех знакомых, которые только и дело поздравляли и желали самого хорошего. хотелось быть дома наедине с возлюбленным, порой им стало этого не хватать. одному – с приходом новых проектов, а у другому – от сосредоточенности на написании музыки.   —почему ты не сказал, что у тебя день рождения? я бы подарил тебе что-то, — читая приходящие сообщения, говорил Ицков, тревожно поднимая глаза на человека напротив, даже разочарованно, что тот не сказал ему про такой важный день, с учётом того, что свой он продолжал ненавидеть и хотел, чтобы про эту дату все благополучно забыли. но сейчас Диме было интересно узнать ответ на этот простой вопрос: почему не сказал.   —просто не хотел. не забивай себе голову этим, — а сам вспоминал те дни из детства, когда он любил каждый свой день рождения и ждал его с нетерпением, потому что мама была рядом.   —ты тоже его не любишь? — спрашивал Ицков, всё не отрывая глаз от того.   —да. почему ты не любишь?   —знаешь, это как праздник без имени. в нём нет должного смысла. и предчувствие у меня плохое в этот день, — говорил Дима с подавленностью, вспоминая все свои предыдущие дни рождения. они ничем не отличались друг от друга, лишь дарили тягостность и безнадежность.   Серёжа лишь слабо кивнул головой, соглашаясь, и растворился в своем прошлом, где когда-то в этом дне был самый большой смысл.   2 октября   —всё нормально? ты потухший какой-то. отдохни, прошу, — говорил Сережа, замечая подавленность и уже до нездорового большие темные круги под глазами у Димы, проводящего почти всё время за записью. прошел месяц. и Дима уже не может выдать из себя ничего, мысли кончились, а если что-то и хотел сказать – не мог, хоть ему и возможным слушателям это было так нужно. но это невозможно. сильная усталость давала возможность открыть глаза лишь на пару секунд, а после они начинали закрываться, словно это самый тяжелый груз, который мог бы быть. острая боль давила на виски, иногда до невозможного, будто разрушая все кости черепа. в такие моменты просто брался за голову, зарываясь в волосы и шипя от режущей боли. хотелось биться головой об стену, лишь бы это прошло. Сережа почти никогда не видел, что происходит. не дома был. вечные дела. Ицков терпел. не чужое отношение, а себя. не было мыслей о чем-то другом, помимо того, чтобы кости перестали трескаться и звон в ушах прекратился. это продолжается недолго, но невыносимо. он хочет сказать, что всё нормально.    14 ноября   сильный дождь только и дело льет в темноте, смывая все намёки на тепло и всё живое на улицах. гроза и молнии добавляют жути в квартире без света. почему-то свет стал чем-то дорогим. его почти всё время не было. день становился короче, и единственным спасением стали свечи с тусклым желтым свечением. этого было достаточно, чтобы видеть хотя бы, где ты и кто.       Дима в очередной день не может уснуть. бессонница до сих пор мучает, не оставляя даже малейшего шанса на здоровый сон. Сережа, в свою очередь, всегда засыпал первым. поменялись местами. раньше он сторожил его сон, чтобы тот был спокоен хотя бы в другой параллели, где мысли не терзают, свет не режет глаза и люди не показывают свое недовольство перед лицом. только вот Диму не беспокоило то, что он нарушает чужой сон.   —Сережа, просыпайся, — толкал он аккуратно его в плечо, сам не зная зачем.   —сколько время? — спрашивал тот, всё также не шевелясь и не открывая глаз. тоже не высыпался. погода и приближающиеся холода навеивали легкую апатию и желание провалиться в сон посреди дня, среди дорог, когда он идет к успеху. несмотря на всё ещё заветное желание – сон, которого, вероятно, он сейчас получил мало. Серёжа всё равно выслушает его, вдруг что случилось.   —4:44. пошли гулять? — глядя на время в телефоне, к которому прикоснулся впервые за несколько часов. там давно ничего не привлекало и не цепляло, только забивало и так тяжёлую голову ещё больше.   —зачем так рано? — еле шевеля губами и не придавая никакого значения этому предложению в считаные секунды готов был уже вырубиться.   —мне кажется, сейчас самое время. так ты пойдёшь? — закончил он шепотом, надеясь на положительный ответ.   —да, — вздыхая, открывает глаза, совершенно не хотя куда-то идти в дождь и по темноте. но если сейчас уснет, то тот в одиночку убежит гулять по глуши.а последнее, что сейчас хочется – это бродить и искать его через пару часов. 10 декабря   —что мы будем делать на новый год? — спрашивал Серёжа. уже пару лет он празднует с друзьями и общими знакомыми, обычно его всегда зовут, и этот год не исключение. но теперь многое поменялось.    —вместе пить? — настроение было хорошим. сейчас веяло спокойствием. снег, падающий на улице, покрывал собой всё, забирая серость города на какое-то время. яркие, отражающиеся лучи побуждали на то, чтобы сделать что-то светлое.   —можно и так, — улыбаясь, отвечал Серёжа, более чем довольный таким предложением. да он бы был рад любому предложению, лишь бы с Димой. 31 декабря    когда куранты пробили двенадцать, прошлый год остался позади. одновременно адский и самый приятный. в новом году должно быть по-другому, каждый твердил у себя в голове, строя общие планы и свое развитие. обоим хочется взобраться выше, ведь они могут.      а пока за окном слышны салюты, грядущие за собой что-то новое. они лежат в обнимку и пьют. молча. сейчас тишина говорит больше всего, и этого достаточно. 21 января    силуэты возвращались. выходили за рамки прежнего. ходили по пятам на улице, преследуя, поджидая за углами, чтобы напугать. во свете они слишком выделялись своей поглощающей темнотой. ничего не делали, тем и пугали. когда он шел куда-то с Сережей, они и вовсе непонятно шептали вслед. иногда тот толкал его за руку, потому что видел, что его никто не слушает. Дима пытался делать вид, что этого всего нет. он обычный. как и должен быть.     4 февраля    обычный день. забыл, что день рождения дышал ему в спину всё это время. и снова придётся ощущать на себе много внимания, что он так ненавидит. его устраивало внимание только одного, он и так его получит. в отличие от Ицкова, Сережа узнал о его дне рождения ещё до своего. он был рад, что ему предоставилась возможность хоть попробовать изменить что-то. теперь они не могут игнорировать то, что всегда было чем-то важным, но оставалось в тени.    открыв глаза, в очередной раз на соседней части кровати никого нет. но это и неудивительно, уже что-то привычное и обыденное. Артём не пришел. они заметно отдалились, Дима почти никогда и не нуждался, а тот решил оставить его на Сережу.    хочет уже встать, но дверь открывается, и Ицков видит перед собой неожиданную картину: Серёжа с тортом. он выглядел счастливо, улыбаясь во всё лицо. ждал этого момента. стоит сейчас перед ним и говорит: «загадывай желание».  и Дима загадывает, чтобы у них было всё хорошо.   28 февраля       повторяющаяся ночь, ничем не отличающаяся от другой. сидит на краю кровати, уставший и желающий уснуть, как Сережа. он уже начинал ему завидовать, потому что Ицкову даже таблетки не помогали. сон стал чем-то невообразимым, так и было.    дверь в комнату всегда была прикрыта, по его же желанию. не хотелось видеть длинный тёмный коридор, знал, что мог там увидеть или услышать. и иногда слышал. но сейчас он подсознательно чувствует, как кто-то дышит за дверью, совсем близко, готовый начать по ней царапать, чтобы дать о себе знать. Дима поднимает голову, отрывая свой взгляд от пола. он всегда смотрел на него и уходил куда-то глубже в себя, ведь кроме него ничего не видит. на этот раз чувство, что за ним наблюдают, гораздо сильнее. подняв глаза, видит перед собой щель, через которую видно лишь поглощающую темноту. но он чувствует, как страх сковывает тело, осознает, что сейчас к нему придут. и он не сможет сопротивляться.    тонкие длинные пальцы виднеются высоко на двери, желая открыть её и войти. Дима так не хочет этого, что руки сжимаются за кровать сильнее в надежде на спасение. дверь приоткрывается, впуская мглу в их светлую часть квартиры, где раньше никогда не было настолько чужих. холод прошелся по полу, делая из него ледяную поверхность.      вот он.   перед ним открылся силуэт, совсем не дружелюбный. тёмный. с мертвым холодом, высокий и тощий до костей. хотелось убежать, но было некуда. смотреть на недочеловека не влекло, но что-то в голове кричало, что должен. и он встал, чтобы не чувствовать себя слишком униженным и безнадежным, ведь тот казался значительно выше. Дима смотрит и видит, как чужие глаза открываются, а улыбка расширяется. вглядывается. замечает что-то до боли знакомое: эти глаза и линии на лице. это же он. отходит назад. глаза забегали от страха, руки затряслись.   —не бойся. я пришел спасти тебя. ты мне обязан, — говорил силуэт тихим, спокойным голосом, словно не выглядел как смерть воплоти.   Дима ничего не говорит. слушает.   —ты должен сделать это, — продолжил тот, всё ещё стоя на своем месте и не шевелясь, взглянул в Димины глаза. и Ицков понял, что он должен. страх почти пропал, а на замену появилась навязчивая идея того, что, возможно, сможет его спасти.   силуэт незаметно пропал из виду, а он начал действовать. хоть и на улице было ещё холодно, он не мог сейчас об этом думать. вышел, не потратив ни секунды на смену одежды. слякоть и грязь повсюду от растаявшего снега, пасмурное небо делает ночь глубже, не показывая ни одной звезды. луна скрывается, а улицы еле освещены. идёт по уже знакомой улице. прямо. точно не знает куда. проходит мимо домов и дорог, никого нет. ни одно окно не горит от света, и ни одна машина не проехала рядом. он словно в пустом городе. только он и его возможности. кожа покраснела и посинела от холода, но было всё равно.    забрел в незнакомый двор.   а в другой миг уже машина пылает перед его глазами. улица осветилась — одна единственная в эту ночь.   и где-то вдали он сам себе кивает головой.   обратно домой идёт. но уже не один. рядом тот, кого он никогда не ослушается.   —зачем ты меня заставил? — спрашивает Дима, смотря на мокрый асфальт. идут ровно, шаг в шаг.   —ты сам так захотел, — говорил тот, уже пугая своим спокойствием.   —но ведь ты же мне сказал… — осознание сделанного им начало приходить, но туман в голове в виде чужого голоса продолжал шуметь с новой силой, и чтобы он замолчал.   3 марта    в новостях то и дело говорят о поджоге. Дима много думает, прокручивая в голове ту ночь, каждый раз пытаясь вспомнить, потому что именно тот момент был словно вырезан из памяти. помнит только то, что сна не было ни в одном глазу, а после – покалывающая кожа от холода с четко виднеющимися венами на руках. он стоял у окна на кухне и почему-то желал вернуться к себе домой. тогда квартира Сережи показалась местом без окон и дверей. только стены и паника.    он старался не думать об этом. откинуть все мысли в сторону и жить дальше. будто это не он сделал. Серёжа тоже видел эти новости и хотел что-то спросить, но не решался. может, он предполагал. силуэт продолжает приходить к нему каждый день, он просто рядом. и Дима чувствует его уже где-то под собственной кожей. чувствует себя странно, ведь он видит себя, говорит сам с собой, и почти не человеком вовсе.   время близится к вечеру, оба молчат, оба потухшие и оба от непонимания. кухня в этот момент стала похожа на ту, что в квартире Ицкова. мрак. и не более. Сережа начинает первый.   —это ты? — спросил он аккуратно, шепотом. не хотел бросаться лишними словами, но уточнить нужно было, ради своего какого-то покоя.     —что?   —я проснулся среди ночи, тебя не было дома, — тогда Сережа сильно забеспокоился отсутствием того в квартире, но звонить не решался, да и после сна не сразу пришла эта мысль.   —Артём позвонил, — он сам не знал наверняка, он ли, поэтому пришлось выдумывать.   —почему ты мне врёшь? ты ведёшь себя странно последние пару дней. я не знаю, что думать.   —думай, что хочешь. это был не я, — Диме снова кажется, что тот говорит ему всё это с упрёками, как когда-то давно, а не потому что хочет помочь, поэтому отвечает совсем небрежно, не так, как раньше.   —что с тобой? я помочь хочу, — встает тот со своего места и становится напротив Ицкова неподалеку.   —помочь с чем? — говорит раздраженно, как чужой. ему не было это свойственно.   —я тебя не обвиняю ни в чем. просто скажи мне правду, — просил Серёжа, уже сам начиная злиться. ему не хотелось, но он не выносил ложь.   —нет никакой правды, — уже встает Дима со своего места. несвойственная никогда ему злость появилась из ниоткуда. кажется, это уже и не он сам. всё окружающие кажется чужим. не его миром.    «ты хочешь это сделать»   «он — это зло, ты потерял бдительность»   «заставь его убить себя»   эти фразы плелись в голове тонкой нитью, и, наверное, это было чем-то правильным.    —в последнее время у нас много разногласий, и я думаю, они из-за тебя, — Дима говорил с усмешкой. хотел вывести из себя. и это неплохо получалось.   —из-за меня? да ты издеваешься надо мной! это ты говоришь сам собой, неся какой-то несвязный бред. дома смотришь куда-то, будто там кто-то есть. на улице оборачиваешься вечно, как параноик. и это всё из-за меня?! — кричал уже тот, поддаваясь на провокацию. но ради чего это всё?   —хочешь, убей меня, — и Дима подходит ближе, берет нож, лежавший где-то на столешнице. глаза у него стеклянные и безумные, внутри ничего не осталось. он протягивает его слишком настойчиво и опасно: лишнее движение, и Сережа уже будет истекать кровью, поэтому он не может не взять. теперь они на равных?       Серёжа боится. это уже не тот человек, которого он полюбил. это уже что-то подобное не человеку совсем. неужели он готов к смерти? зачем просит его? и всё, что было, не имеет никакого значения? множество вопросов крутилось в голове, но перед глазами только безумный, просящий взгляд. он никогда не сделает ему больно.    воспоминания теплых дней всплывали на поверхность и делали больно ещё больше. потому что перед ним совсем не то, о чем они мечтали. теперь его не просят погулять среди ночи, а просят о необратимом. слёзы текут. тот день, когда он только встретил Диму, кажется, что был слишком давно. вспоминает, как боялся произнести лишнее слово, лишь бы не спугнуть. всё впустую. сейчас только смотрит на нож в своих руках, на который капают слёзы. злость пропала. отчаяние заполнило все внутренности. он и не мог подумать о таком раньше. а когда руки уже начали скручивать за спину. было уже поздно приходить в себя. он слишком долго стоял, и кажется, что теперь его лишили жизни.   —отпустите. я ничего не сделал. это он больной. хотел, чтобы я убил его. заберите его. он ненормальный, — говорил Сережа, пытаясь высвободиться из чужой хватки. но это всё было ошибкой. санитары его игнорировали. а в голове новые мысли, что это и вправду было всё ошибкой. его жизнь разрушена, и он погрязнет в этом.        его подписали под сумасшедшего, когда истинные ходят по земле.