Растения, книги и другие формы зависимости

Во время ужина Колин делает всё возможное, чтобы понравиться: рассказывает истории, смеётся чуть громче, чем обычно, и даже пытается шутить, но выглядит он скорее жалко, чем остроумно. Он будто забыл, что не все гости так же хотят быть услышанными, как он хочет быть любимым. Элоиза почти сочувствует ему. Почти. Но иногда, когда она слишком долго смотрит на Филиппа Крейна, Колин ловит этот взгляд. И тогда в его глазах мелькает подозрение. Он знает? Нет. Но чувствует. Интересно, что бы он сделал, если бы знал? Ужин заканчивается. Она вздыхает с облегчением или с разочарованием. Она ещё не решила. И, конечно же, направляется в библиотеку. Как будто её ноги сами знают, куда ей нужно попасть. Комната оказывается хороша. Даже больше — заполнена жизнью, хотя стены покрыты пылью, а воздух пахнет старыми страницами и чем-то ещё… чем-то, что заставляет задержаться. Она проводит пальцами по корешкам книг, выбирая что-то новое. Что-то интересное. Или, может быть, ищет то, что кто-то другой считает важным. Сама она не уверена. Может, и то, и другое. Дверь библиотеки скрипит. Но Элоиза не оборачивается. Слишком поглощена полками. Слишком занята собой, чтобы думать, что за ней кто-то пришёл. Она тянется к потрёпанному сборнику стихов, когда за спиной раздаётся низкий голос: — Байрон? Его голос звучит почти насмешливо. Филипп стоит в дверях, и его силуэт чётко вырисовывается в свете канделябров. Он переоделся к ужину, но выглядит не менее мрачно, чем днём. Только теперь тени под его глазами кажутся глубже. — Не советую, — говорит он, подходя ближе. — Пишет он красиво. Особенно о свободе. Только вот… Сам бежит от неё, как от чумы. Его пальцы скользят по соседнему корешку, будто он тоже ищет что-то. Только не книгу. А повод остаться. — Вот это… — он берёт один том в тёмном переплёте, немного надавливая на него, прежде чем протянуть ей. — «Путешествие на Запад». Если уж искать свободу, то там, где её ещё не успели запереть в условности. Он протягивает книгу. Их пальцы соприкасаются всего на секунду. Но достаточно, чтобы понять: это был не случайный контакт. Где-то в доме скрипит ступенька. Кто-то, возможно, Колин, наконец отправился в гостевую комнату. Но Филипп не двигается с места. Его взгляд не отпускает её. Будто он ждёт, что она скажет. Или сделает что-то безумное. И, кажется, он надеется, что это будет второе. Элоиза медленно принимает книгу, но не отводит глаз от его лица. Она слегка отклоняется назад, боком прислоняясь к краю книжной полки. — Моему другому брату, Бенедикту, не нравится лорд Байрон, — произносит она задумчиво, почти с теплом. — Говорит, что тот слишком много говорит о любви и слишком мало о настоящих людях. Она делает паузу, позволяя себе чуть улыбнуться. — Вы любите читать перед сном? — спрашивает она почти невинно. — Или вы искали здесь что-то иное? Её голос звучит легко, почти игриво. Но внутри она дрожит. Филипп приподнимает бровь медленно, почти театрально. Его губы слегка искривляются. — Ваш брат Бенедикт — человек со вкусом, — говорит он чуть задумчиво. — Байрон талантлив, это спору нет. Только вот… Он делает паузу. Взгляд скользит по её позе: этой нарочитой небрежности, за которой прячется всё, что она не хочет показать. — …слишком любит играть в страдающего героя. Как будто сам себе пишет свои же стихи. Его голос звучит почти мягко, но всё ещё с той старой горечью, которая не отпускает его до конца. — А что касается чтения перед сном… Он делает шаг вперёд намеренно медленно. Теперь между ними только книга, которую он только что ей вручил. — Я искал именно вас. Слова вылетают резко, почти грубо. — Откровенность — это мой новый стиль, — добавляет он почти с вызовом. — Так что давайте закончим с этим… Вы действительно намерены обсуждать литературу, мисс Бриджертон? Или мы наконец перестанем притворяться, что вы пришли сюда за чем-то таким простым? В комнате становится жарче. Или это просто она чувствует, как сердце начинает биться быстрее. — Я… действительно пришла в библиотеку за книгой, — шепчет она почти про себя. — Но… Её голос набирает силу. — Я надеялась, что вы найдёте меня… И вы нашли. Она смотрит на него, не отводя взгляда. И ждёт. Филипп замирает. Его дыхание становится чуть глубже. В его глазах вспыхивает что-то неудержимое. — Значит, я угадал, — говорит он почти шёпотом. Мы стоим здесь, делая вид, что нас интересуют книги. Он смотрит на полки вокруг, потом снова на неё. — Как будто это возможно. Медленно, почти осторожно он поднимает руку. Палец касается её подбородка. — Вы дрожите, — шепчет он, его взгляд скользит к её губам. — Это потому, что боитесь? Или потому, что понимаете… если я сейчас поцелую вас, обратной дороги не будет? Где-то в доме часы бьют полночь. Филипп не отводит взгляда. Не двигается вперёд. Он даёт ей шанс. Выбрать. Элоиза расправляет плечи. — Я никогда не привлекала внимание джентльмена, — говорит она. — Только мои братья обращали на меня внимание. Но не так… Её голос становится чуть ниже, чуть дерзче. — А может, это я поцелую вас? Его глаза расширяются. Только на мгновение. Потом они темнеют. И становятся опасными. Он открывает рот, чтобы ответить. Но не успевает. Элоиза резко поднимается на цыпочки, хватает его за складки жилета и рывком притягивает к себе. Их губы сталкиваются сначала слишком жёстко, почти безумно. Потом — корректировка. Давление. Вздох. А потом — правильный угол. Филипп целует её так, словно вся его ярость, боль, одиночество вырываются наружу. Он прижимает её к книжным полкам плотно, так, что корешки томов упираются ей в спину. Когда они наконец разрываются, чтобы перевести дыхание, его голос звучит хрипло: — Теперь вы привлекли. Где-то в коридоре скрипит половица. Филипп не отпускает её. Но его пальцы на её талии слегка разжимаются. — Только теперь привлекла? — спрашивает она, чуть задрав нос. — Не раньше? Не тогда, когда я раздражала вас в саду? Её голос звучит легко, почти дерзко. Она хочет вернуть себе контроль. Или просто проверить, есть ли он у неё вообще. Филипп резко прижимает её к полке с новой силой. Его дыхание горячее, близкое, опасное. — Вы раздражали меня с первой секунды, — рычит он почти без пауз. — Когда назвали меня приведением садовника. Когда смеялись над моим домом. Когда стояли под этим чертовым дубом и смотрели так… будто видите меня насквозь. Он немного отстраняется, чтобы впиться взглядом в её лицо. — Как будто вы можете понять меня, даже если я не хочу быть понятым. Его рука скользит вверх, цепляется за волосы. Он слегка запрокидывает её голову, открывая шею. — Но сейчас… — его голос становится ниже, почти хриплым, — …вы не просто «привлекаете». Вы разрушаете. Он прикусывает её нижнюю губу. — И мне всё равно, кто из нас начал это первым. Плевать на правила. Плевать на вашу светскую репутацию. Его дыхание щекочет её кожу. — Плевать на мой долг. Где-то в доме хлопает дверь. Они оба вздрагивают, но не отрываются друг от друга. Филипп внезапно глухо смеётся прямо в её губы. — Ваш брат, наверное, снова вас ищет, — шепчет он. — На этот раз он может оказаться умнее. Может, он уже знает, что вы потеряны. Его руки не двигаются. Элоиза обхватывает его плечи, ладонями ощупывает их. До сих пор не может поверить, что они такие же твёрдые, какими кажутся на расстоянии. Она прижимается к нему ближе, почти вплотную и чувствует, как его дыхание сбивается. — Вы действительно сильный, — шепчет она почти шаловливо. — Никогда не понимала, почему другие девушки на балах вздыхают вслед потенциальным ухажёрам. Она морщит нос. Вспоминает всех тех бледных, слишком учтивых юношей, которые никогда не смотрели на неё так. — А я бы вздыхала вслед вам. Это был бы томный, глупый вздох… Её голос становится чуть выше, почти игривым: — …вслед вашим плечам. Она хихикает. Филипп резко прижимает лоб к её плечу. Его смех вырывается из груди — низкий, сдавленный, почти безумный. — Боже, вы невыносимы… — шепчет он почти про себя. Его руки скользят вниз по её спине медленно, прежде чем прижать её ещё ближе. — Томный вздох? — повторяет он почти насмешливо. И внезапно кусает её плечо. — Я покажу вам, что бывает с девушками, которые вздыхают вслед моим плечам. Шаги в коридоре становятся громче. Кто-то направляется сюда. Возможно, Колин, возможно, сама Марина. Но Филипп не отпускает её. Не сразу. Он делает последнее, почти отчаянное движение: разворачивает её спиной к двери, прижимая к себе так плотно, что её растрёпанные волосы и смятое платье окажутся вне поля зрения. — Через три секунды я сделаю вид, что показываю вам редкое издание, — шепчет он ей в ухо, голос хриплый, чуть прерывистый. — А вы сделаете вид, что вам интересно. Иначе, если эта дверь откроется сейчас… Его рука скользит по её шее, оставляя мурашки. — …я не смогу остановиться. И тогда ваш брат действительно получит повод вызвать меня на дуэль. Дверная ручка скрипит. Лёгкий поворот. Мгновение — и всё может рухнуть. Филипп отступает назад за долю секунды до того, как внешний мир успеет их поймать. Он хватает первую попавшуюся книгу — потёртый том в кожаном переплёте — и раскрывает её перед ней с идеально поддельным выражением спокойствия. Как будто они действительно говорили о литературе. Но его глаза… Его глаза всё ещё горят. Дверь остаётся закрытой. Кто бы ни стоял за дверью, он уходит. Элоиза поворачивается к двери, спиной к нему. Филипп застывает за её спиной. Его дыхание горячее на её затылке. — Он ушёл, — шепчет он, но не отступает. Наоборот — свободная рука медленно скользит по её талии, прижимая спину к своей груди. — Это было последнее предупреждение. Книга падает на ковёр с глухим стуком. Его пальцы находят край её рукава, медленно скользят по ткани. Он разворачивает её к себе. — Теперь у нас есть два варианта, — говорит он. — Первый: я провожу вас в гостевую комнату. И мы притворяемся, что ничего не было. Его ладонь прижимается к её спине, сокращая расстояние до нуля. Второй вариант висит в воздухе, не произнесённый вслух. Он в его глазах. В его пальцах. В его губах, которые снова находят её шею. — Выбирайте, мисс Бриджертон, — шепчет он, целуя кожу под челюстью. Она вздрагивает. — Но быстро. Потому что через десять секунд… я сделаю выбор за вас. Элоиза почему-то смеётся. Её руки сами обхватывают его плечи, сжимают. — Один… — начинает она, почти задохнувшись от ощущений. — Два… Три… Она дрожит. — Четыре… Пять… На счёте «шесть» он резко перекрывает её губы своим поцелуем. Его руки находят её талию. Один рывок, и она в воздухе, прижата к нему плотно. Он упирает её спиной в книжные полки. Корешки томов впиваются ей в кожу, но боль теряется в волне чего-то гораздо более острого. — Семь, — рычит он ей в губы, пальцы сжимают её бёдра, — восемь… — Его зубы скользят по её нижней губе. — Девять… Он отрывается внезапно. Дыхание сбито. Глаза почти чёрные. — Десять, — произносит он, почти шёпотом. И затем, не давая ей вымолвить ни слова, одним движением срывает с неё перчатку. Его губы касаются её запястья прямо на пульсе. — Теперь вы не сможете сказать, что не были предупреждены. Где-то наверху хлопает дверь. Но это уже не имеет значения. Теперь в этом полумраке, среди забытых книг и старых секретов, есть только они. И этот тихий, предательский звук, когда рвётся шёлковая ткань. Элоиза чувствует, как её рука дрожит в его ладони — слабость, которую он видит, а может, даже ценит. Она сжимает пальцы в кулак. — С предупреждением или без… Она делает паузу, потому что голос чуть срывается. — У вас есть преимущество надо мной. Её улыбка выходит нервной, почти потерянной. Филипп резко прижимает её сжатый кулак к своей груди — прямо над сердцем. — Преимущество? — его голос срывается на хриплый шёпот, почти болезненный. — Вы ошибаетесь. Если бы у меня было преимущество… я бы не стоял здесь, как мальчишка, который забыл, как быть мужчиной. Его пальцы разжимают её кулак. Ладонь к ладони. Пальцы переплетаются. — …дрожа от одной мысли, что вы можете передумать. Он целует её запястье чуть ниже, чем раньше, там, где кожа теплее, а пульс ещё громче. — Если бы у меня было преимущество… — продолжает он, почти задыхаясь, — я бы не терял голову из-за каждой вашей насмешки. Не ловил бы каждый ваш взгляд за столом. Не… не стоял бы сейчас вот так. В полной темноте. С вами. И внезапно он замолкает. Прижимает её руку к своему лицу, закрывая глаза. — Вы думаете, это свобода — стоять и знать, что один мой шаг вперёд разрушит всё, что вам дорого? Вашу репутацию. Вашу семью. Вашу… Филипп целует костяшки её пальцев — жест одновременно нежный и отчаянный. — Так где же моё преимущество, мисс Бриджертон? Элоиза просто… целует его. Медленно. Нежно. — Нет, — шепчет она, когда их губы наконец расходятся, — это не то, что я имела в виду. Вы имеете преимущество в знаниях, сэр Филипп. Её щёки вспыхивают, но она не прячет этого. — Те самые, о которых леди узнают, только когда выходят замуж. А я… — она закатывает глаза, пытаясь скрыть смущение, — очевидно, не обладаю ими. Филипп замирает на мгновение. Затем его губы медленно растягиваются в улыбке. — А… — говорит он почти шёпотом, — вы про это преимущество. И прежде чем она успевает ответить, он внезапно подхватывает её за талию и решительно пересаживает на массивный библиотечный стол. Его руки лежат по обе стороны от её бёдер, запирая её в пространстве между собой и деревянной поверхностью. — Позвольте исправить ваше заблуждение, мисс Бриджертон, — шепчет он, наклоняясь ближе, пока его дыхание не щекочет ей кожу. — Ни одна замужняя леди не знает того, чему я могу вас научить. Потому что я не собираюсь учить вас как леди. Его зубы задевают мочку её уха слегка, но достаточно, чтобы она вздрогнула. — Я буду учить вас как Элоизу. Его рука скользит по её колену медленно, намеренно. Пальцы поднимаются под край платья, играют с границей дозволенного. — Начнём с первого урока? — спрашивает он почти насмешливо. Элоиза смеётся. — Филипп… — произносит она медленно, растягивая имя. — Или профессор? Она снова смеётся чуть выше, чуть дерзче. — Как мне лучше обращаться к вам во время занятий? Её пальцы находят его лицо. Касаются его щеки, его челюсти, его губ. Она ещё не знает, как играть в эту новую игру. Но готова учиться. Филипп прикусывает её палец. Нежно, но с таким намёком на опасность, что у неё перехватывает дыхание. — Филипп, — поправляет он. — Потому что то, что я собираюсь с вами сделать… Его руки скользят под юбки. — …не требует титулов. И уж точно не терпит учтивых слов. Он внезапно резко срывает с неё вторую перчатку зубами. Не отводя взгляда, не пряча ни секунды своего намерения. — И если вы снова засмеётесь… — шепчет он, — я сочту это вызовом. А я всегда принимаю вызовы. Его ладонь наконец находит её голое колено и медленно, намеренно продвигается выше. Её хихиканье обрывается на полуслове, заменяется на короткий, удивлённый вдох. — Вот так-то лучше, — говорит он, целуя её в основание горла. — Урок первый: настоящая учёба всегда начинается… когда ученик перестаёт шутить. И прежде чем она успевает ответить, его рот накрывает её. Элоиза обнимает его плотно, нетерпеливо, почти жадно. — Я всегда находила повод для шутки, — шепчет она, задыхаясь. — Но сейчас… его нет. Какой второй урок ты мне преподашь, Филипп? Её голос звучит ниже, глубже. Филипп прижимает её к краю стола так, что дерево скрипит под ними. — Второй урок… — начинает он, голос — всего лишь хриплый шёпот между поцелуями, которые он оставляет вдоль её ключицы, — …касается практического применения знаний. Одним резким, уверенным движением он сдвигает с её плеча рукав. Его зубы скользят по обнажённому месту медленно, почти с благодарностью. — Например… — говорит он, и его ладонь продолжает движение по её бедру, заставляя её выгнуться, — как превратить теоретическую дерзость… в совершенно осязаемые последствия. Его рот накрывает её сосок сквозь ткань платья, и стон, который вырывается из её горла, растворяется в полумраке библиотеки. Но внезапно он отрывается. Делает шаг назад. — Хотите продолжить? — спрашивает он, и пальцы уже на поясе своих брюк, но они замирают. — Или вы всё-таки найдёте повод для шутки? Элоиза сидит на краю стола — растрёпанная, задохнувшаяся, с платьем, задранным до колена. Она смотрит на его пальцы на поясе. На своё платье. Опять на него. И на секунду ей кажется, что это — самый странный, самый безумный момент в её жизни. Но даже если бы она хотела найти слова для шутки, язык бы не повиновался ей. — Мне не о чём шутить, — говорит она, чуть задохнувшись. Её ладонь скользит к своей груди, к тому месту, где его зубы оставили след. — Я и не хочу шутить. Я хочу узнать, что будет после второго урока. Она смотрит на него сквозь полуопущенные ресницы. Филипп издаёт низкий, почти животный звук. Он снова прижимается к ней одним уверенным шагом. Его руки находят второй рукав, и он тоже сползает, оставляя её грудь открытой прохладному воздуху библиотеки. Но тепло его ладоней приходит быстрее холода. — Урок третий, — говорит он, — практическое изучение анатомии. Его ладонь скользит под юбками. Пальцы впиваются в кожу её бёдер, раздвигая их. — Видите ли, мисс Бриджертон, теория — это прекрасно. Но ни одна книга не расскажет вам… на что на самом деле способно ваше тело. Его рот находит её сосок, проводит языком по нему влажно, медленно. А пальцы продолжают двигаться внутри неё. Стол скрипит. Книги дрожат. — Вы всё ещё не шутите? — шепчет он ей в шею. — Или я ещё не достаточно убедителен? Элоиза ахает. Смотрит вниз, видит, как его пальцы исчезают в складках её платья. Как они заставляют её тело отзываться на него, даже если разум ещё не успел согласиться. — Вы очень убедительны, — шепчет она, цепляясь за его плечи. — Почти… энциклопедически. Она делает паузу, чтобы вдохнуть. Чтобы собраться. Затем дергает край его рубашки. — Теперь я хочу изучить вашу анатомию. Филипп издаёт хриплый, почти дикий смешок. Его дыхание горячее на её коже, когда он наклоняется и ловит её губы в поцелуй. — Энциклопедически? — рычит он прямо в её рот, его пальцы ускоряются внутри неё, заставляя её выгибаться. — Подождите, пока не дойдёте до прикладного раздела. Но её нетерпеливые пальцы уже рвут ткань его рубашки, дергают, расстёгивают. И он не останавливает её. Помогает. Одним резким движением сбрасывает сюртук, даёт доступ к своему телу, к мышцам живота, к шрамам. — Вот так, — он хватает её запястье и прижимает ладонь к своему животу, — изучайте. Тщательно. Его свободная рука резко распахивает её платье до талии, обнажая её — дрожащую, раскрасневшуюся, почти безумную от ощущений. Он прижимает лоб к её плечу. Её руки скользят ниже, к тому месту, где теория заканчивается и начинается практика. — Боже… — его голос срывается, когда её пальцы находят его, обхватывают, исследуют. — Вы слишком быстро учитесь, — выдыхает он почти с болью. — Это опасно. Один рывок, и он подхватывает её со стола под бёдра, прижимая к себе плотно. Теперь между ней и полками только тонкая ткань нижней юбки. А между ними — вообще ничего. Только жар, пот, и то, как он медленно, почти издевательски толкается в неё всего на дюйм. Достаточно, чтобы её ногти впились ему в спину. — Последний вопрос перед экзаменом, — шепчет он ей в висок, целуя щёку, уголок рта. — Вы действительно хотите это здесь? Сейчас? Со всеми этими неудобствами? Ответ она даёт раньше, чем он успевает закончить фразу. Её ноги обвиваются вокруг его бёдер. Её зубы впиваются в его плечо. Её тело говорит яснее слов. — Я люблю библиотеки, — шепчет она, задыхаясь. — Они подходят для… Её глаза блестят, а голос чуть дрожит. — Для моего… — она делает паузу, не находя подходящего слова. Филипп прижимает лоб к её плечу. — Падения? — предлагает он почти с насмешкой, но всё ещё с хрипотцой желания. — Или просветления? Его руки скользят ниже, подхватывают её бёдра, прижимают так плотно, что она задыхается. — Или… Он делает паузу, давая ей последний шанс найти ответ. — …просто начала? И одним медленным, уверенным движением он входит в неё до конца. Элоиза выгибается. И книги падают. Одни после других. — Пусть книги запомнят, — рычит он ей в ухо, его руки сжимаются на её бёдрах, — как вы трепетали. Как дрожали. Как… Сначала он двигается медленно, почти с издевкой выверенно. Даёт ей понять каждую секунду, каждый дюйм. Но когда она сжимается вокруг него, ногтями впиваясь в его спину, его ритм сбивается. Филипп целует её шею. — Как вы чувствовали. Полки скрипят в такт их движениям. — О, Боже… — вырывается у Элоизы, почти крик, но смягчённый его губами. Она не готова к тому, как быстро её тело отзывается на него. Как волна накатывает внезапно, разрушительно, оставляя её мягкой, дрожащей, почти потерянной. Филипп ловит её. Его руки остаются твёрдыми, уверенными, даже когда она обмякает в его объятиях. Он не даёт ей упасть. — Только не сейчас, — хрипит он, прижимаясь губами к её шее, к плечу. — Ты должна почувствовать… каково это… Его голос срывается. — …когда я теряю контроль. Он входит в неё ещё глубже одним резким, почти жадным толчком. Её тело снова отзывается слабо, но всё ещё чувственно. Его движения становятся хаотичными. Грубыми. Он прижимает её к полкам, к холодному дереву. Его рот скользит по её плечу — то ли поцелуй, то ли укус, то ли попытка оставить след. И в этот момент он отпускает себя полностью, заполняя её теплом, дрожью. Они замирают так — сплетённые, липкие от пота, задыхающиеся от того, что произошло. — Вот… — говорит он, чуть отстраняясь, и его пальцы дрожат, когда он проводит ими по её губе. — Теперь ты знаешь, что значит «энциклопедически». Его губы находят её лоб. Оставляют медленный, почти осторожный поцелуй. — И да. Библиотеки… — он делает паузу, оглядывая разгром вокруг: сброшенные тома, её платье, застрявшее между корешками, — …действительно прекрасное место. — Самое прекрасное, — бессвязно бормочет Элоиза, её пальцы всё ещё цепляются за его плечи. Она прижимается к нему. — Такое прекрасное… Филипп прижимает её к себе. Его смех — тихий, хриплый, довольный — вибрирует прямо в её волосах. — Ты выглядишь… — шепчет он, целуя её в висок, — …как будто прочитала самую захватывающую книгу в своей жизни. Осторожно, почти нежно он помогает ей спуститься с полки. Её ноги дрожат. Пальцы медленно разжимаются на его плечах. — Мы уничтожили половину моей библиотеки, — говорит он, оглядывая последствия их «урока». — И, кажется, твоё платье теперь официально стало закладкой. Его пальцы находят край ткани, застрявшей между корешками, и он с лёгким усилием освобождает её, прежде чем аккуратно обернуть вокруг её плеч. — Тебе нужно… — он делает паузу, почти замолкает, — …отдохнуть. Прежде чем мы перейдём к следующему тому. Элоиза медленно оглядывает разгром. Потом просто прижимается к нему устало, почти повисает, доверяя вес, который до этого держала только гордость. — Да, я всегда хотела стать частью библиотеки, — говорит она почти шёпотом, — но теперь… Она замолкает, позволяя себе немного собраться. — Теперь я хочу стать частью тебя. Филипп замирает. Его руки, ещё секунду назад такие уверенные, слегка дрожат на её спине. Он аккуратно ладонью отводит её лицо, заставляя посмотреть ему в глаза, и в них — что-то тёплое. Почти беззащитное. — Ты уже часть меня, — говорит он почти шёпотом. — С первой минуты, когда ты назвала меня «привидением». Его большой палец скользит по её губам медленно, осторожно. Смахивает каплю пота… — С первого взгляда, которым ты посчитала меня стоящим изучения. В его голосе снова просыпается насмешка, но теперь она нежная. — Ты думаешь, я пустил бы тебя в свою библиотеку, если бы это было не так? — спрашивает он чуть хрипловато. И прежде чем она успевает ответить, он внезапно подхватывает её на руки. Он несёт её к кожаному дивану у окна, прижимая к себе плотно. — Но если ты хочешь больше доказательств… — шепчет он, укладывая её среди разбросанных подушек, — …я готов предоставить. Глава за главой. Элоиза лежит под ним, растрёпанная, задыхающаяся. Смотрит на него сквозь полуопущенные ресницы почти дерзко, почти робко. — Каждая книга требует названия… — бормочет она, проводя пальцами по его плечам, рукам, груди. — Какое у моей… нашей… — делает паузу, полную смысла. — «Любовница»? Она краснеет от этого слова. И стыдливо улыбается. Филипп задерживается над ней, его тень падает на лицо Элоизы. Он медленно переплетает свои пальцы с её ладонью, прижимая её руку к дивану рядом с головой. — «Любовница» — слишком просто, — говорит он, чуть ниже опускаясь, целуя её запястье. Там, где кожа тонкая, а пульс снова начинает учащаться. — Это звучит как… временное. Как что-то, что можно вернуть в библиотеку после прочтения. Его голос становится хриплым. Сожалеющим. — А я не хочу тебя возвращать. Его губы скользят по внутренней стороне локтя, по плечу, пока не находят шею. — Назовём это… — шепчет он почти у самой её кожи, — «Элоиза Бриджертон и совершенно неприличное использование библиотечных фондов». Она фыркает — короткий, нервный смех, который он тут же ловит своим поцелуем. — Или… — его рука скользит между ними, палец оставляет влажный след на её животе, — «Трактат о практическом применении ботаники: том первый». Или… — вдруг серьезнеет он, — просто «Начало». Потому что то, что между нами… Его пальцы снова находят её увереннее, жестче, заставляя выгнуться в ответ. — …очевидно потребует многотомного издания. Элоиза выгибается под его прикосновением, тянется рукой к его твёрдости, не пряча желание. Её взгляд встречается с его глазами уязвимо, почти дерзко. — Этот многотомник… — выдыхает она, чуть колеблясь на последнем слове, — будет иметь счастливый конец? Филипп замирает. Его пальцы перестают двигаться. Дыхание сбивается. Он смотрит в её глаза и что-то в них заставляет его лицо смягчиться, а голос стать ниже, грубее, но, странное дело, искренним: — Нет. Её глаза расширяются. В них просыпается тревога. И он наклоняется, чтобы поймать её губы в поцелуе. — Потому что не будет конца, — шепчет он, его дыхание сливается с её кожей. — Будет… «Продолжение следует». Глава за главой. Год за годом. Его рука ложится на её пальцы, направляя их ниже — к тому месту, которое всё ещё жаждет её. — Каждый раз, когда ты захочешь начать заново. Он хрипло смеётся, целуя её шею. — Счастливый? Нет. Это будет яростный. Неудобный. Громкий. Со скандалами, ссорами и, чёрт возьми, вероятно, ещё парой разгромленных библиотек. Но если ты ищешь счастливый конец… Он снова входит в неё медленно, давая почувствовать каждый дюйм. — …то каждый раз, когда я буду внутри тебя, как сейчас… это и будет он. Снова и снова. После всего этого Элоиза лежит на его груди, слушает стук сердца. Водит пальцами по его коже, рисует невидимые узоры. Затем она поднимает голову и смотрит на Филиппа. — Ты думаешь обо мне хуже? — спрашивает она почти шёпотом. — То, что я позволила тебе сделать со мной… То, что леди не позволяют до брака… ещё и с чужим мужем, которого встретила меньше дня назад. Она чуть запинается, осознаёт, что произносит слишком много. Слёзы начинают собираться в уголках её глаз. Она не понимает, почему они появляются. Но они есть. Филипп резко садится, подтягивая её за собой почти бережно. Его руки крепко обхватывают её. — Я думаю, — говорит он медленно, выверяя каждое слово, — что ты — единственный человек за последние годы, кто увидел во мне не сэра Филиппа Крейна, не привидение, не жалкого мужа. А просто меня. Его пальцы осторожно стирают слезу с её щеки — ту, которую она сама не успела остановить. — И если кто-то здесь заслуживает осуждения, так это я. Он сжимает челюсть. — Я старше. Я связан узами, которые… давно превратились в пустую формальность. Но это не оправдание. Он берёт её лицо в ладони и заставляет смотреть себе в глаза. — Ты не позволила. Ты выбрала. Его губы касаются её лба. — И если в этом есть грех… то я беру его полностью на себя. Он откидывается назад, но не отпускает её. — Марина и я… мы никогда не были мужем и женой по-настоящему, — говорит он. — Она любила другого. А я… просто пытался спасти её от позора. Его пальцы сжимаются на её коже. — Но теперь… Теперь я понимаю, что мы оба заслуживаем большего. И если ты готова, я найду способ освободить нас обоих. Элоиза садится на его колени, растрёпанная, задыхающаяся. — Я готова, — шепчет она почти с вызовом. — Даже если это сделает меня одной из тех глупых дебютанток, над которыми я всегда смеялась. Она делает паузу, позволяя себе чуть улыбнуться сквозь слёзы. — Влюблённых с первого взгляда. Филипп хрипло смеётся — звук глубокий, тёплый. Его грудь вибрирует под её ладонью. — Ты? Глупая? — переспрашивает он почти презрительно, но в глазах — что-то нежное. — Ты забыла, кто первым назвал это поместье домом с привидениями? Его пальцы находят её подбородок. — Кто сразу понял, что садовник здесь — единственный, кто ещё жив? Большой палец скользит по её нижней губе. — Это не «любовь с первого взгляда», — говорит он почти серьёзно. — Это… мгновенное взаимное опознание. Двух людей, которые слишком умны для своей же пользы. И он перекатывается вместе с ней медленно, уверенно, беря верх без лишней жестокости. Теперь он над ней, его вес прижимает её к дивану. — И если уж на то пошло… — его губы скользят к её уху, шепчут, — я — тот, кто влюбился в девицу, назвавшую меня привидением. Так что моя глупость, кажется, перевешивает твою. Где-то в доме скрипят половицы. Возможно, Колин наконец отправился спать. Но Филипп на секунду замирает, будто слышит не шаги, а начало конца. — Но теперь, когда ты… — он делает паузу, — …глупо влюблена. Я обещаю: твоя история не закончится позором. Даже если мне придётся сжечь это поместье дотла. Элоиза смотрит на него долго, задумчиво, потом смеётся легко, дерзко. — Ты влюбился? — спрашивает она, чуть выше, чем хотела бы. — Ну разумеется. Её улыбка становится шире, почти высокомерной. — Никто не может устоять перед моим «кокетством». Либо убегают. Либо влюбляются. Она закатывает глаза, издеваясь над собой. — Похоже, тебе не повезло. Филипп резко приподнимается на локте, нависая над ней, его глаза сужаются. — О, так вот как мы играем? — Он прикусывает её плечо, заставляя её вздрогнуть, прежде чем продолжить: — Ты думаешь, это кокетство свело меня с ума? Не твои острые как бритва слова? Не твой чёртов ум, который светится даже когда ты притворяешься дурочкой? Его рука сжимает её бедро, пальцы впиваются в кожу. — Да, я влюбился. — Он целует её. — Не в дебютантку. Не в Бриджертон. В тебя — дерзкую, невыносимую, блестящую. Он отрывается, его дыхание неровное, глаза горят: — И если ты сейчас снова засмеёшься… — Его ладонь скользит между её бёдер, находит то место, где она всё ещё чувствительна, — я докажу тебе это ещё раз. И ещё. Пока ты не перестанешь сомневаться. Её тело тут же откликается на его прикосновение. Элоизе это нравится куда больше, чем она готова признать. — Я не сомневаюсь, — она обнимает его. — Я просто удивлена или скорее ошеломлена, что мои чувства взаимны… — она целует его в плечо, находит губами шрам на шее и облизывает его. — Это делает меня безумно счастливой. Филипп резко вдыхает, когда её язык скользит по шраму. Его тело напрягается. Он хватает её за подбородок, заставляя поднять глаза, и в его взгляде — что-то дикое, почти неконтролируемое. — Ты… — Его голос срывается, пальцы дрожат на её коже. — Ты единственная, кто посмел это сделать. Он внезапно переворачивает её, прижимая спиной к своей груди, его руки опутывают её. Его губы находят её шею, зубы слегка задевают место, где бьётся пульс. — И если ты хочешь знать, что значит «безумно счастлив»… — Одна рука скользит вниз по её животу, другая — вверх, к её груди, захватывая её полностью, — то почувствуй это. Его движения — одновременно нежные и требовательные. Каждый дюйм его тела говорит ей: «Ты моя». Каждый стон, который вырывается из её горла, отвечает: «Я твоя». — Это не просто взаимность, Элоиза, — рычит он ей в ухо. — Это одержимость… Та, что заставит меня сжечь весь мир… если ты попросишь. И когда она снова теряет контроль, он держит её. Крепко. — Вспоминай это, — шепчет он, обвивая её локоны вокруг своих пальцев, — каждый раз, когда усомнишься. За окном рассвет начинает красить небо в розовый цвет. Но здесь, в полуразрушенной библиотеке, среди книг они создают свою собственную вселенную. Где нет правил. Нет условностей. Нет прошлого. Только эта странная, невозможная, неоспоримая правда: Они нашли друг друга. И не собираются отпускать.