nana petrescu II.III
18 августа 2025 г., 15:07
Конец августа принёс в Палермо очередную засуху — знойную жару, от которой спасались крохотные человечки, спешившие на работу спозаранку, закрывая свои головы — будь то шляпами или даже своими портфелями и сумками, лишь бы не схватить солнечный удар прямо в начало рабочей недели.
До конца летних каникул оставалось всего ничего.
Нана, должно быть, с приятной, пусть и горечью, вспоминает о том, как в начале лета они отпраздновали свой выпускной из школы: послушали пламенную и наигранную речь директора, бесконечно радовавшегося тому, что самый несносный класс старшей школы за последние десять лет, наконец-то, покидает стены заведения. А потом, отдельно ото всех одноклассников, купили алкоголя и напились так, что, помнится, Гонзагу пришлось доставать из моря, когда она решила исполнить пьяные пируэты, чтобы доказать подруге, что взаправду занималась балетом будучи маленькой.
Нана скучает по Алисе.
Расставание Уайта и Алисы обломало всё на корню. Гонзага ретировалась на всё лето в своё палаццо на Устике — как она заявила: в одиночестве плавать в Тирренском океане и каждый день есть сраных креветок, попивая дорогущее шампанское, — предварительно смыв телефон в унитаз.
Нана не перечила. Даже не возразила, когда осталась одна и всё лето проторчала с друзьями Джереми в их гараже или на улице. За что особенно сильно хотела бы выдрать Уайту все зубы.
Она, в общем-то, планировала всё своё оставшееся свободное время провести рядом — брынчать на гитаре, искать нового барабанщика, спасать загорелую задницу итальянки из всяких передряг, в которые та обычно ввязывается. Но, наверное, Алисе нужно было время.
Она смотрит на маленьких, глупеньких и суетливых работяг — судорожно прыгающих в свои навороченные автомобили, пинающих в спешке андроидов, убирающих засохшую от жары листву. На суету. На гам, шум, на прохожих бедняков, просящих милостыню.
Смотрит, облокотившись на перила балкона, и подмечает, что для дорогостоящего отеля, за ночь в котором Джереми истратил все свои карманные деньги за месяц, тут слишком отвратительный пейзаж.
— Какая красота, — будто назло хмыкает позади Джереми, разглядывая обнажённые изгибы девушки, и пытается дотянуться рукой до округлости бедра, соприкоснуться с мягкой белой кожей.
— Когда-нибудь тебе надоест, — бурчит она, разворачиваясь.
Джереми разводит руками, улыбается во все тридцать два, садится на кирпичный порог своей голой задницей и хлопает по нему, предлагая сесть рядом.
— Вообще-то, я тебя не только нахваливать пришёл, — качает он головой и прижимает ближе, стоит ей только упасть рядом.
Парень крутит на своих часах колесико, открывая проекцию письма, вертит его, листает вниз.
Нана тяжело сглатывает, бегло читая про себя обрывки слов в тексте. Длинное, ужасно длинное и монотонное ответное письмо, которого они ждали всё лето. Все эти благодарности, почести, долгие речи — монотонное чтиво, ужасная пытка, заставляющая вырвать себе волосы в предвкушении, перед тем как прочитать вердикт. Простое «Да» или «Нет».
«Джереми Ричмонд, исходя из заключения комиссии и ваших вступительных экзаменов, вы рекомендованы к зачислению в Академию Вернера Ван Арта».
Нана вскакивает — вскакивает словно умалишённая, словно ей в голову ударила молния, словно забыла выключить утюг или что похуже. Хватается за ручку, распахивая дверь внутрь — в уютную белую спальню, так некстати загаженную их разбросанными по полу вещами, усеянную одеждой на перевёрнутых подушках, когда-то аккуратно сложенных на идеально заправленной кровати, и кусками пестрого лифчика в стороне, который Джереми случайно разорвал, за что получил по лбу.
Она хватает свой телефон, одиноко валяющийся на угловой софе, судорожно пытаясь разблокировать экран, который каждый раз с её дрожащим прикосновением не принимает пароль — криво написанный тонкими пальцами.
— Милая, я видел и твоё письмо, — хохочет Джереми, застревая в проходе и качая головой.
— Ты поступила, Нана Петреску.
