rebel waltz zero: the lost days

      Солнце на Устике — опаляющее, знойное, пробирающееся по всем уголкам маленьких улочек и двухэтажных домов, припекающее неспешных туристов на каменных пляжах, бликами играющее с морем, омывающим крошечный остров посреди Тирренского моря.       Алиса выныривает из водной глади бассейна, облицованного кирпичиками голубой мозаики, выстеленной странными завитушками — красивым узором, который, сколько ни гляди, — разобрать навряд ли получится.       Она трёт глаза, раскрасневшиеся от хлорки, стряхивает с ныне коротких волос капли воды, словно собачка, и рывком вылезает на поверхность, усаживаясь на холодный белоснежный мрамор.       Последний месяц выдался самым паршивым из всех паршивых месяцев, какие она вообще может вспомнить. Расставание с Уайтом подкосило её больше, чем ей бы хотелось. Чем хотелось кому-либо из них.       Она вздыхает, пока холодная металлическая рука робота-служанки касается её плеча, аккуратно обтирая капельки воды, блестящие на загорелой коже, словно маленькие кристаллы Сваровски. Точно такие же, какие были в кольце, подаренном Ричмондом и благополучно выброшенном в бескрайнее море.       Алиса опускает глаза, уныло смотрит в свою тарелку, будто очередное блюдо от личного шеф-повара превратилось в кучу шевелящихся насекомых — мерзких, отвратительных личинок, — а не в такой привычный до тошноты нисуаз.       Отец напротив спокоен — особенно подозрительно для того, с кем на протяжении всего месяца Гонзага бесконечно припирается и ругается, то разбивая в одночасье стеллаж с посудой из муранского стекла, то убегая в местную тратторию, от которых уже тошно.       Алиса бы никогда не призналась в том, как сильно скучает по Нане. Особенно сейчас.       Скучает по её дурацким шуточкам, по тому, как та катается от смеха по полу, заприметив что-то особенно глупое, как пытается вывести на эмоции, как за ней, словно хвостик, повсюду по пятам ходит Джереми — в одночасье руша всю ту идиллию своим присутствием и утягивая одеяло на себя, да отхватывая кусок пирога послаще.       На неделе она выкинула телефон куда-то в кусты и до сих пор не нашла — стоило ей только увидеть, как Петреску в его компании веселится на летнем фестивале, о котором жужжала ей весь последний семестр. Когда это мерзкое, курносое существо укатило обратно в Бостон — обитель, как ей казалось, таких же придурков, как он и его брат.       Джереми.       Даже от его противного, до одури простого и дурацкого имени у Алисы внутри скручивается узел, а к горлу подступает ком. Алиса встречала много придурков — многие были удостоены от неё звонкой пощёчины или вычурного оскорбления, но никто даже не думал вытворять что-то в ответ.       Джереми — курносый, самодовольный мальчишка, всем и ничем похожий на своего старшего ублюдка-брата, — всегда искоса смотрел на неё, стоило ей только появиться на пороге их дома, и громче всех скулил, стоило ему где-то оступиться.       Смотря на выбор Наны, она невольно хочет потянуться за заряженным револьвером в сейфе отца — и пустить себе пулю промеж глаз.       Гонзага подкуривает сигарету, выдыхая густой синий дым в лазурное, нещадно светлое небо, укрытое огромными хлопковыми облаками, неспешно плывущими куда-то на запад — в область коммуны Трапани.       Голова кругом. Всё кругом. Вся жизнь сейчас кажется такой противной и неприятной историей — неудачной мелодрамой Вуди Аллена, не выпущенной в прокат.       Не то чтобы она любила Уайта Аллена Ричмонда, двадцатилетнего куска дерьма. Просто это было слишком больно. Настолько, что ей даже порой стыдно — и хочется плакать, словно ей опять мало лет, и словно она снова боится спать одна.       Не то чтобы она сильно страдала по их разрыву — просто в импульсе бросила всё и всех, укатив сюда и заверив Нану, что просто устала от всех. Сказав, что будет прекрасно проводить время в компании морских гадов, ныряя с трубкой, — которых потом благополучно переварит в желудке, запивая всё прекрасным кисловатым шампанским. Что будет ежедневно ходить на шопинг, терроризируя банковскую карту отца, и наконец-то привезёт подруге несчастные туфли от известного итальянского кутюрье, имя которого та выписала в заметки потерянного мобильника.       Она не соврала. Но в душе всё ещё почему-то отвратительно пусто.       Отец непреклонен. Он сидит напротив в кресле, в сотый раз вторя одно и то же, откусывая кончик толстой сигары и тяжело вздыхая, пока Алиса, словно меченая, носится по его кабинету.       — Я поеду. Я поеду! — скандирует девушка, сжимая кулаки в карманах своих штанов из вискозы.       Она устала. Устала, что Ачиль её не слышит, не понимает, не хочет понимать.       Устала быть маленькой девочкой, любимой дочкой.       Устала быть задушенной этим вниманием. Этой жизнью.       — Ты не знаешь, что творишь, — тихо повторяет Ачиль. — Они тебя сожрут.       — Пусть! Пусть сожрут! Я еду в Вернер с Наной. Это моё окончательное решение.       Бутылка арманьяка Château de Laubade 1970 — выдержкой более восьмидесяти четырёх лет — разбилась в десяти сантиметрах от головы Ачиля Гонзаги об колонну из каррарского мрамора.