rebel waltz zero: the lost days

      Горячий, почти до боли обжигающий песок касается потрёпанных военных ботинок, испачканных невесть чем, пока долговязый юноша неспешно пробирается вглубь пустоши, насвистывая какую-то мелодию.       Погода сегодня действительно подводит, предательски опаляя руины того, что когда-то называлось Таунсвиллом, нагревая ржавые от старости и одиночества сломанные, растасканные на запчасти подобия машин.       Майкл щурится, поправляя свои очки, подаренные отцом на шестнадцатилетие, с желтоватыми стёклышками, вырезанными словно из бутылки пива.       Он облизывает солёные губы, вытирает испарину со лба, закрывает загорелыми руками лицо, прячет голову от нещадного пекла.       Летом тут по-особенному погано — то ещё марево, косящее с ног всех вокруг, заставляющее изнывать от жары даже в тени, даже после умывания чистой водой и купания в единственном уцелевшем в округе озере.       Зимой здесь тоже несладко: лет тридцать назад в обычный январский день тут можно было ходить в одной футболке, а сейчас, ближе к осени, все жители поселения на руинах сбиваются в кучи, жгут резину и мусор, кутаются во все свои вещи, словно в капусту, моля пережить ещё одну холодную ночь.       Майкл сам не застал времена, когда по Аутбэку мирно бегали кенгуру, поколачивавшие туристов, приехавших посмотреть на чудеса Австралии.       Он не застал времена, когда пепел руин и обшарпанных домов назывался городом, из которого за пару дней можно было доехать до Сиднея, чтобы посмотреть на Харбор-Бридж или сходить в этот несчастный оперный театр.       Его отцу было около шести, когда на срочном саммите ООН приказали стереть континент с лица Земли: выжечь напалмом, сбросить ядерную — а может, и грязную — бомбу.        Главное — чтобы дрянь, которая так сочилась выйти за край страны Оз, не просочилась в остальной мир.       Майкл Адкинс-старший не расскажет ЭмДжею, что тогда случилось — он сам не помнит, был ли это вирус, убивающий всё живое, или утечка радиации, а может, просто очередная перепалка вновь не поделивших что-то политиков.       — ЭмДжей… — шепчет женщина, убирая выбившуюся прядь его растрёпанных волос обратно за ухо, оставляя нежный след от мочки уха до шеи кончиками пальцев.       Майкл помнит, как это бывает. Как случается: когда она залезает к нему в постель, будто это должное.       Эттель не просила. Не смотрела в глаза.       Эттель просто брала то, что принадлежит ей по праву.       А он?       Он думает, что это и есть любовь. Даже когда тебе больно, и ты всю жизнь ползёшь.       Даже когда ты мечтаешь о том, чего не бывает.       Даже если она старше тебя на десять долбанных лет, а ты, словно покорный щенок, ползёшь к ней снова и снова.       Даже если это неправильно.        Даже если так нельзя.       У Майкла нет имени, нет паспорта, нет дня рождения. Помнит только месяц — середина декабря.       Майкл — это «ЭмДжей».       Это голос великовозрастной девицы, наступающей ему на горло. Это строгие нотации отца. Это просьбы матери не лезть в банду Эттель Морриган, в свору страшных, гнилозубых гиен, сносящих последние живые поселения Австралии, грабящих всё на своём пути.       Хорошо, что мамочка и папочка не знают, какой ценой они живут, едят и дышат.       Холодная сталь охотничьего ножа красуется в загорелых, рельефных женских руках, оставляя у его шеи маленькую саднящую царапинку — тоненькую струйку крови, мерзко стекающей вниз по липкому юношескому телу.       — Тварёныш… — шипит женщина, надавливая остриём глубже, костяшками пальцев касаясь выступающего кадыка.       Он сглатывает, прячет под очками свои виноватые, светлые глаза — лишь бы не смотреть в её: усталые, вымазанные сажей и пылью.       Майкл всю жизнь думал, каково это — жить в мире, где есть телевизор, ежедневный душ, тёплая постель в кондоминиуме и вкусный фастфуд. Например, жирный гамбургер, красующийся на заржавевшем и накренившемся в землю билборде у входа в их скромную обитель ворья и отребья.       Он прекрасно знал, как это будет. Как это закончится.       Знал, как это бывает.       — Ты сдохнешь через два дня, ЭмДжей, так и не пересёкши границу Австралии. Подохнешь где-нибудь в Аутбэке, где тебя выклюют птицы, а я даже и не вспомню, как тебя зовут, — вторит она невнятно, разжимая его куртку, отпуская на землю.       — Моё имя Майкл, Морриган, — жмётся он, смазывая багряную полоску, пачкая всю свою длинную шею кровью, пожимает плечами, смотрит так, будто выиграл в лотерею.       Всё равно — обратной дороги нет.