rebel waltz zero: the lost days

      Алиса громко и отчаянно хнычет, брыкается от страха ногами, притворно хлюпает носом и просит старшего брата отпустить её вниз, на кафельную плитку.       — Отпусти! — верещит она, цепляясь за балюстраду, пока тот, заливаясь смехом, благополучно ставит её на землю, оставляя ту растирать наигранные слёзы по румяному личику.       — Всё-всё, я тебя отпустил,— говорит он, нащупывая тонкими пальцами на столе бумажную тарталетку с пирожным, и смотрит на сестру, пока та обиженно отворачивается от его взгляда.       Алиса не смотрит в его оливковые глаза, которые всегда напоминали мамины, не вглядывается в нос с горбинкой, отчётливо вырисовывавшийся на худом, болезненном лице, со впалыми щеками и потрескавшимися уголками губ.       Она не хочет запомнить его таким. Хочет вечно смотреть на их общую семейную фотографию — где смиренно, как солдат, по струнке стоит мама, где папа держит дочь на руках, а кудрявый сорванец в самый последний и ответственный момент гримасничает сродни обезьяне.       Но в целом Карл до сих пор неотразим — словно сошёл с картин Боттичелли. Сводит с ума всех знакомых ровесниц, да и незнакомых тоже. Правда, в последнее время всё чаще кашляет и в постели времени больше, чем хотелось бы ему или маленькой Гонзаге.       — Если бы уронил? — дует щёки она и следует примеру брата, хватая очередную сладость — маленькое, аппетитное пирожное, украшенное шапочкой белкового крема и лимонной цедрой сверху.       — Не уронил бы, — щурится он, щёлкая девочку по носу, и пачкает его кончик в креме, заставляя её в очередной раз верещать.       Восьмилетняя Алиса — настоящий Цезарь в юбке, строящий по линейке (или пытающийся) всех, кому не лень. Через пару недель после покупки морских свинок она лично выдрессировала их ходить за ней следом, а в первый год школы деспотично лупила одноклассников по лицу, стоило им только возразить или ослушаться Алисиных поручений. Может быть, поэтому у неё никогда не было друзей, но её это особо не волновало, пока дома ждал её главный идейный вдохновитель на проказы — старший брат.       Они синхронно, будто пловцы, взмахивают руками к небу, чтобы через секунду прекраснейший лимонный тарт, украденный ими из-под носа кондитеров с кухни, прилетел прямо промеж глаз какому-нибудь особо деловому джентльмену или незаурядной девице, отчаянно спешащей не опоздать на первое свидание.       Карл и Алиса заливаются хохотом, когда прохожие кричат, рвут связки, звонят в полицию, снимают ботинки, кидаясь в них в ответ, вторят — как сильно им сейчас прилетит.       Не прилетит. И они оба это прекрасно знают.       Знают — и берут очередной кусок лимонного тарта, так и норовя попасть в открытый от гнева рот, из которого сыплются проклятия, как снег зимой.       Алиса виснет на нём, крепко обнимает исхудавшее практически до костей тело, жалуясь, что в мире нет больше никого, кто смог бы понять её хоть на минутку — как Карл.       Он улыбается, перебирая струны на акустической гитаре, из которой каждый раз рождается новая, незнакомая ей мелодия, озаряя центр Палермо музыкой фламенко, которую он так полюбил после их семейной поездки семь лет назад, когда Алиса была ещё совсем крошечной — но такой же несносной, словно маленький ураган.       Она заворожённо сидит и смотрит, как пожелтевшие, ловкие пальцы скользят по ладам, как отточенно перебирают аккорды, как зеваки снизу собираются и смотрят на них, хлопают в ладоши, свистят — хотя пару часов назад прохожие осыпали их разве что пожеланиями о смерти.       Брат обещает Алисе, что на её девятилетие он обязательно подарит ей гитару: большую, красную, а главное — совместно расписанную. Он обещает, что обязательно научит так же играть, обучит всему, что знает сам, и даже больше. Пока Алиса ждёт этого дня, отчитывая его ежедневно в календаре, даже если до него чуть больше полугода.       Карл Гонзага скончался от неизвестной продолжительной болезни 15 сентября 2054 года, не дожив пяти дней до дня рождения сестры.