Драконье сердце

      Воздух над Берком клонится к вечеру, насыщенный запахами дымящихся очагов, соленого ветра и усталости долгого дня. Но в этот час, когда солнце, огромное и багровое, тонет в океане, окрашивая небо в цвета расплавленного золота, кровавого рубина и глубокого индиго, запахи кажутся иными. Тяжелее. Тревожнее. Папоротники на склонах отдают влажной, прелой сыростью. Сосны источают густую, почти одурманивающую смолистую терпкость. А внизу, в бухте, где волны с глухим рокотом бьются о черные базальтовые скалы, витает острый, неумолимый дух моря. Изуку стоит на стартовой площадке за Домом Вождя, втягивая этот воздух полной грудью, пытаясь заглушить дрожь в коленях — дрожь, которая всегда приходит перед полетом. Но сегодня она сильнее. Сегодня они летят под покровом надвигающейся ночи.       Под ногами — шершавый, остывающий камень. Впереди — бездна уходящего солнца и наступающих сумерек, готовые поглотить мир. Красота, завораживающая, пугающая высотой и тайной, что их ждет.       «Опять…» — мелькает мысль, и он сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Знакомая боль лишь на миг отвлекает от подступающей тошноты.       Рядом, переминаясь с ноги на ногу и нетерпеливо постукивая когтистой лапой по камню, ждет Иида; дракон-молния, сама стремительность, воплощенная в чешуе и когтях. Его обтекаемое, мощное тело блестит гладкой, как полированный обсидиан, чешуей глубокого синего цвета с ярко-белыми, почти светящимися полосами. Ярко-красные глаза с вертикальными зрачками смотрят на Изуку с терпеливым, но явным ожиданием. На мощной шее, чуть ниже затылка, четко выделяется метка — сложный узор из переплетающихся линий и завитков, напоминающий след молнии. Этот узор — зеркальное отражение того, что красуется на левом запястье Очако, уже сидящей в седле.       Очако выглядит взволнованной. Предвкушением полета, нервозностью их ночной миссии. Ее щеки бледнее обычного, карие глаза блестят в последних лучах солнца. Она гладит шею Ииды, ее пальцы скользят по идеально гладкой чешуе.       — Ну же, Изуку! Темнеет! — шепчет она, и ее голос, обычно звонкий, звучит приглушенно в наступающей тишине. — Чем позже, тем опаснее перелет.       Изуку чувствует. Он чувствует едва сдерживаемую энергию, исходящую от Ииды, словно низкое гудение перед грозой. Он чувствует запах дракона — озон и что-то острое, металлическое. Он чувствует, как его собственный желудок сжимается в тугой, болезненный узел.       — Д-да, иду! — выдыхает он, ступая вперед. Каждый шаг к краю платформы дается с усилием. Он подходит к Ииде, стараясь не смотреть вниз, где тени уже сгущаются, превращая лес в темное море. Дракон наклоняет голову. Изуку хватается за ремень седла. Чешуя под пальцами твердая, но не холодная — сквозь нее ощущается тепло могучего тела, живая пульсация энергии. Он вставляет ногу в стремя и, с трудом преодолевая головокружение, вскарабкивается в седло позади Очако. Его место. Место пассажира. Чужака. Обузы.       — Держись крепче! — шепчет Очако, беря в руки поводья. Ее метка на запястье скрыта рукавом. Иида издает низкое, громкое урчание — звук готовности. Его мускулы напрягаются под Изуку. Мир резко уходит из-под ног.       Взлет в сумерках еще страшнее. Ощущение невесомости смешивается с коварным ускорением, вдавливая Изуку в седло. Ветер свистит в ушах, превращаясь в рев. Он вцепляется в Очако, закрыв глаза, чувствуя, как слезы вышибает потоками воздуха. Горло сжимает тошнотворный спазм. Берк, освещенный последними лучами и первыми огнями очагов, быстро уменьшается внизу, становясь игрушечным. Солнце касается горизонта, заливая океан огнем, который быстро гаснет, уступая место лиловым и синим сумеркам. Воздух становится холоднее, резче. Изуку знает, что это должно быть величественно. Духоподъемно.       Но его тело не знает — все органы чувств бунтуют, холодный пот стекает по вискам, желудок сжимается, слюна обильно наполняет рот.       — Изуку? Ты как там? — Очако оборачивается, и ее взгляд полон привычной тревоги за него.       Он не успевает ответить. Очередной порыв ветра, резкий маневр Ииды, ловящего устойчивый ночной поток… Изуку резко наклоняется через плечо Очако, и его скудный ужин возвращается обратно, разбрызгиваясь на синюю чешую Ииды.       Дракон издает резкое, недовольное шипение, похожее на звук раскаленного металла, опущенного в воду. Клубок пара вырывается из его ноздрей.       — Изуку! — вздыхает Очако, больше с досадой, чем со злостью. Она похлопывает шею Ииды. — Прости, красавчик. Он не специально.       Иида фыркает, выпуская маленькое облачко дыма. Стыд сжимает сердце Изуку тисками, горячее и горьче, чем желудочная кислота. Он вытирает рот рукавом, не в силах поднять глаза.       — П-простите… — бормочет он, голос срывается. — Я… я не могу…       — Ничего, Зуку, — Очако старается звучать бодро, но фальшь сквозит в ее тоне. — Знаем, знаем. Потерпи.       Они летят дальше, уже медленнее, плавнее. Изуку заставляет себя смотреть вдаль, на бескрайний океан, сливающийся с темнеющим небом. Он видит, как Очако и Иида сливаются воедино: ее легкие движения поводьями, его мгновенная реакция, их синхронное дыхание. Гармония. Предназначение. То, чего он лишен с самого рождения. Метка.       Изуку родился без неё.       Это его клеймо. Его проклятие. Его пустота.       Он первый. За всю историю Берка, за всю память старейшин, не было ни одного человека, рожденного без отличительного знака судьбы. Ни одного.       Самые ранние воспоминания — это мать, с любовью и всепоглощающей тревогой разглядывающая его кожу после купания. Ее теплые, работящие руки осторожно перебирали его ручки, ножки, спинку, ища ту самую уникальную отметину, дар судьбы, знак принадлежности к великому циклу жизни их народа. Знак того, что где-то в горах, пещерах или небесах ждет его вторая половина, его крылатый дух. Но кожа Изуку оставалась чистой, лишь с редкими веснушками да царапинами от игр.       — Ничего, малыш, — шептала мама, прижимая его к себе, и он чувствовал, как дрожит ее голос. — Ты особенный. Твоя метка… она просто спрятана глубже. Или придет позже.       Но годы шли, а метка не появлялась. Лекари разводили руками. Старейшины качали головами. Шептались, что это знак гнева богов или проклятие.       Потом — другие дети. День Первой Метки, когда четырнадцатилетним подросткам впервые показывали их отметины, объясняли их значение, рассказывали о великом поиске, который им предстоит. Праздник, полный надежды и трепета. Изуку стоял в стороне, в своем чистом, неотмеченном теле, и смотрел, как его сверстники с гордостью демонстрируют свои узоры. Кацуки, его бывший друг, а потом главный мучитель, с презрительной усмешкой показал ему свою метку — взрывчатый узор алого и золотого на внутренней стороне предплечья.       — Смотри, неудачник! — орал он. — Вот это — знак Силы! Знак того, что мой дракон будет самым мощным! А у тебя — пустота! Ты никто! Ничтожество! Даже твой отец не смог тебе помочь! Ты первый такой урод за всю историю!       Слова Кацуки жгли сильнее пламени. И самое страшное — в них была правда. Его отец, Яги, легендарный вождь Берка, прозванный Всемогущим за свою невероятную силу, мудрость и легендарную связь со своим драконом, гигантским Тундровым Опустошителем, чья метка — сияющий солнечный диск — украшала его грудь. Но даже Всемогущий не мог найти ответа, не мог подарить сыну то, что давала только судьба. Его взгляд, обычно полный огня и уверенности, становился печальным и усталым, когда он смотрел на Изуку. Попытки отца научить его драконьим законам, боевым приемам, истории племени — все это разбивалось о простую истину: без дракона Изуку никогда не будет полноценным викингом. Он был аномалией. Белой вороной. Пустым местом. Изгоем.       Насмешки Кацуки и его приспешников стали повседневностью. Толчки, обидные прозвища, сплетни за спиной. Даже добрые взгляды других жителей Берка казались Изуку пропитанными жалостью или суеверным страхом. Он видел, как подростки, обретя своих драконов после долгих поисков, возвращались в деревню верхом на своих небесных партнерах под восторженные крики толпы. Видел их сияющие лица, гордость, чувство завершенности. Видел, как драконы, впервые обретя человеческий облик, неуклюже, но с горящими глазами учились ходить, говорить, смеяться среди людей, их чешуя мерцала на сгибах локтей, рога сверкали на головах, хвосты неуклюже волочились по земле. Видел, как пары поднимались в небо, сливаясь в танце полета. Предначертанности.       А он стоял внизу. Смотрел вверх. И чувствовал, как его сердце разрывается от тоски и зависти. Он был прикован к земле. Отвергнут самой Судьбой. Его предназначение — быть обузой на спине у дракона друга или смотреть на небо снизу, с комом горечи в горле. Первый и единственный. Навеки одинокий.       Но есть и другая правда. Тайная. Священная. Известная только ему.       Его сны.       Когда Берк затихает, окутанный серебристым светом луны и мириадами звезд, Изуку пробирается на пустую стартовую площадку или на дальний утес над морем. Он ложится на спину на прохладный камень, вдыхает ночной воздух, насыщенный ароматом ночных цветов и далекого океана, и закрывает глаза. И тогда… тогда он летит.       Не так, как с Очако и Иидой. Во сне нет тряски, нет ревущего ветра, нет тошноты. Есть… полет. Чистый, безграничный, естественный, как дыхание.       Он ощущает, как мощные мускулы работают под его кожей, как огромные крылья, сильные и легкие, рассекают прохладную ночную гладь воздуха. Ветер не бьет в лицо — он скользит по коже, ласковый и быстрый, обтекая его, как вода. Он чувствует каждый восходящий поток теплого воздуха, каждое дуновение, идущее от земли. Он может поворачивать, набирать высоту или пикировать вниз с головокружительной скоростью, и это не вызывает страха — только восторг, ликование, чувство абсолютной свободы и мощи. Звезды так близко, что кажется, можно дотронуться. Луна освещает мир серебристо-голубым светом, подчеркивая изгибы гор, блеск рек, пену прибоя на далеких берегах. Воздух имеет вкус — вкус свободы, высоты, бесконечности. Он холодный, чистый, как горный родник, и наполняет легкие живительной силой. Изуку чувствует, как его сердце бьется в унисон с ритмом крыльев, с пульсом самой ночи. Он не пассажир. Он часть полета. Часть неба.       И всегда, в этих снах, его сопровождает чувство… связи. Глубокой, необъяснимой, зовущей. Чувство, что он не один. Что где-то там, в безбрежном мире под луной, есть другой. Тот, кто ждет. Тот, чье отсутствие он ощущает каждой частью своего существа днем, когда прикован к земле.       Эти сны — его спасение и его проклятие. Они питают упрямую, неистребимую надежду, вопреки всем насмешкам, всем доказательствам его «неполноценности». Надежду, что его уникальность — не клеймо, а ключ. Что его дракон… он тоже не такой, как все. Что он где-то есть. Живой. Реальный. И ждет его — не по воле метки, а по зову чего-то большего.       Именно эта надежда, подпитываемая ночными полетами, заставляла Изуку снова и снова тайком просить Очако и Ииду об одном и том же.       — Пожалуйста, — его голос дрожал, но в глазах горело упрямство. — Отвезите меня на Северный Мыс. Говорят, там гнездятся Снежные Призраки… Может… может он там?       — Изуку, там опасно! Ледяные шквалы… — возражала Очако.       — На Западные Болота? Там пещеры, где водятся Болотные Тени…       — Тени? Они же чуть не разорвали Кацуки в прошлом году, когда он туда совался без разрешения!       — На Остров Дымящихся Гор? Там…       — Там вулканы, Изуку! И драконы там злые, как осы!       Но видя его глаза — полные отчаяния и неистребимой надежды — Очако и Иида всегда в итоге сдавались.       И вот они летели. Изуку стискивал зубы, терпел тошноту, унижение, страх. Они приземлялись на затерянных клочках земли, омываемых ледяными водами, или на краю зловонных болот, где воздух был густым от испарений и роились огромные москиты, или на склонах мрачных вулканических островов, где земля дышала жаром и пахла серой. Изуку оставался один. Он брал скудные припасы — сушеную рыбу, хлеб, флягу с водой, нож, факел — и отправлялся вглубь. На поиски. На зов сердца, который был громче страха и сильнее тошноты.       Дни превращались в череду испытаний. Он карабкался по обледенелым скалам, где ветер выл, как потерянная душа, и вырывал дыхание из легких. Он пробирался сквозь топи, где темная, маслянистая вода хлюпала под ногами, а корни деревьев-великанов сплетались в ловушки, и воздух был тяжелым и сладковато-гнилостным. Он исследовал пещеры, где царила вечная тьма, нарушаемая лишь светом его факела, а стены были усыпаны блестящими кристаллами или покрыты скользким мхом, а из темноты доносилось шуршание и шипение невидимых обитателей. Он видел драконов. Множество. Стайку Стремительных Убийц, пронесшихся над головой со свистом, их чешуя переливалась металлическим зеленым. Огромного Каменного Горба, мирно жующего куст папоротника, его спина была покрыта мхом и лишайником, а маленькие глазки смотрели на Изуку с тупым безразличием. Свирепую Ночную Фурию, вылетевшую из пещеры с оглушительным ревом и залпом шипящего пламени, едва не пронзившего его насквозь.       Каждая встреча заканчивалась одинаково. Драконы чуяли его. Чуяли его чужеродность, его отсутствие связи. Они не видели в нем наездника — видели угрозу. Добычу.       Изуку научился читать их намерения по блеску глаз, по положению ушей, по напряжению мышц. И научился бежать — быстро, отчаянно. Прятаться, замирать, сливаясь с камнями и тенями, пока грозный рев или свист крыльев не стихал вдали. Сердце колотилось, как барабан, легкие горели, а в душе поселялась новая трещина разочарования. Но надежда, словно упрямый сорняк, пробивалась снова. Может, в следующей пещере? За следующим хребтом?       Он возвращался на место высадки, исцарапанный, уставший, пропахший болотом или серой, но с непотухшим огоньком в глазах. Очако и Иида забирали его. Иида иногда фыркал дымком, явно недовольный запахом, а Очако смотрела на него с грустным пониманием и облегчением, что он цел. И они летели обратно на Берк. Изуку снова закрывал глаза, снова боролся с тошнотой, снова чувствовал себя обузой. Но в его кармане лежал странный камень, похожий на звезду, или перо неведомой птицы, или кусочек кристалла — трофеи с края света, напоминавшие, что он ищет. Что он должен искать.       Нынешняя поездка была отчаянной авантюрой даже по его меркам. Остров Грозового Шпиля — небольшой, но коварный клочок суши в двух часах стремительного полета от Берка на северо-запад. Говорили, что там водятся редкие и опасные драконы, не терпящие чужаков. Говорили о странных огнях по ночам. Говорили, что сам воздух там насыщен древней магией.       — Зуку, ты уверен? — Очако сомневалась сильнее обычного, когда он попросил их лететь туда втайне ото всех, глубокой ночью. Даже Иида издал настороженное ворчание.       — Я должен, Очако, — Изуку смотрел на нее с такой интенсивностью, что она отступила на шаг. Лунный свет падал на его лицо, подчеркивая решимость в зеленых глазах и тени под ними. — Я чувствую… это глупо, но я чувствую, что там… что-то есть. Пожалуйста. В последний раз.       И они соглашаются.       Полет — ад. Ночь, темнота, лишь луна и звезды освещают бескрайнюю, бурную черноту океана внизу. Иида летит на пределе, стремясь сократить время муки для Изуку. Ветер воет, как демон, бросая их вверх-вниз. Изуку вжимается в седло, обхватывая Очако так, что она кряхтит, и молится лишь об одном — не опозориться снова. Тошнота чудовищная, пульсирующая. Он стискивает зубы до боли, глотая слюну, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под одеждой. В ушах стоит гул. Но он выдерживает. Выдерживает, потому что надежда горит в нем ярче страха.       Остров Грозового Шпиля предстает мрачным силуэтом на фоне звездного неба. Высокие, острые скалы, похожие на обломанные клыки какого-то гиганта. Никакой зелени, лишь голый камень, покрытый лишайником и мхом, блестящим в лунном свете. Воздух здесь другой — прохладный, влажный, пахнущий озоном и… чем-то электрическим, как перед грозой. Иида, осторожный, делает круг над единственным относительно ровным плато у подножия самой высокой скалы и плавно приземляется. Изуку едва не вываливается из седла, его ноги подкашиваются, когда он ступает на каменистую землю. Он глубоко, с хрипом вдыхает, пытаясь унять дрожь и вернуть равновесие.       — Ты уверен, что хочешь остаться? — Очако слезает с Ииды, ее лицо серьезно в лунном свете. — Это место… кажется недружелюбным.       — Да, — Изуку выпрямляется, стараясь выглядеть увереннее. — Я пробуду пару дней. Максимум неделю. Если не найду… значит, не судьба.       Последние слова даются ему с трудом.       Иида издает короткий, одобрительный звук и тычет холодной мордой в плечо, подбадривая. Очако обнимает Изуку быстро, крепко.       — Будь осторожен. И… удачи.       В ее глазах читается та же надежда, что горит в нем, смешанная с тревогой.       Они взлетают. Изуку смотрит, как их силуэты — девушка и дракон — сливаются с ночным небом, становятся меньше, пока не исчезают за черным гребнем скал. Тишина накрывает его, внезапная и гнетущая. Лишь шум ветра в расщелинах да далекий рокот океана. Он один. Совершенно один. На краю мира, который, кажется, не хочет его видеть.       Дни на Острове Грозового Шпиля сливаются в череду усталости, осторожности и разочарования. Изуку исследует его методично. Пещеры мрачные и пустые, лишь с остатками чьих-то трапез — костями рыб и птиц. Скалы отвесные и скользкие. Воздух постоянно вибрирует от какого-то низкого, почти неслышного гудения, исходящего, кажется, из самой земли. Драконов он видит лишь однажды — стаю маленьких, юрких Острокрылов, проносящихся над головой с пронзительными криками. Они игнорируют его. Никаких следов крупных, необычных существ. Никакого намека на присутствие его дракона.       К вечеру шестого дня Изуку сидит у своего маленького костра под навесом скалы, жует последний кусок черствого хлеба и чувствует, как надежда тает, как снег под солнцем. Холод проникает под одежду, усталость ломит кости. Горечь подступает к горлу. Может, Кацуки прав? Может, он и вправду ошибка? Первый и последний в своем роде урод? Злость, внезапная и жгучая, сжимает его кулаки. Злость на судьбу, на себя самого. Он швыряет огарок хлеба в темноту, слыша, как он глухо ударяется о камень.       Он решает утром идти к месту высадки, разжечь сигнальный костер и ждать Очако. Пора домой. Пора смириться. Смириться с пустотой.       Но ночь приносит с собой не смирение, а чудо.       Изуку не может уснуть. Гул земли, кажется, усиливается, проникая в кости. Луна, почти полная, заливает остров холодным, серебристым светом, превращая скалы в фантастические скульптуры. Он встает и идет бродить без цели, движимый каким-то внутренним беспокойством. Его ноги сами несут его вглубь острова, к подножию самой высокой скалы — Грозового Шпиля.       И тут он слышит. Сначала это едва уловимый звук, похожий на шелест огромных крыльев по шелку, смешанный с тихим, мелодичным звоном. Звук, идущий сверху. Изуку поднимает голову — на фоне луны, на самом краю Шпиля, он видит силуэт. Грациозный, изящный, с длинной шеей и плавными линиями тела. Дракон. Но не такой, какого Изуку видел раньше. Этот кажется… легче. Почти невесомым.       Дракон отталкивается от скалы и плавно, бесшумно пикирует вниз. Изуку, затаив дыхание, ползет за ним, используя валуны и выступы как укрытие. Его сердце колотится, но на этот раз не от страха. От предчувствия.       Он прокрадывается через узкий каньон и выбирается к небольшому, почти круглому озеру, спрятанному в углублении скал. Вода в нем черная и неподвижная, как полированный обсидиан, лишь блики луны дрожат на ее поверхности. Воздух здесь тихий, наполненный запахом чистой воды, влажного камня и… чего-то еще. Свежего, холодного, как горный воздух после грозы, с легким оттенком чего-то неизвестного, металлического и чистого.       Дракон парит над озером. Изуку замирает, прижавшись к холодной скале, и не может оторвать глаз.       Он… прекрасен. Не мощный, как Иида, не грузный, как Каменный Горб. Изящный. Совершенный. Его тело длинное и гибкое, покрытое чешуей, которая в лунном свете переливается невероятными оттенками: одна половина тела, от кончика морды до кончика хвоста, сияет чистым, ледяным серебром, как лунный свет, выкованный в металл; другая половина — пламенным, глубоким красным, как раскаленная лава или самый насыщенный закат. Граница между цветами не резкая, а плавная, как смешение двух стихий. Его крылья большие, тонкие, почти прозрачные на концах, и когда он парит, они кажутся вуалью из света и тени. Длинный хвост заканчивается изящным плавником. На голове — два изогнутых, острых рога, один серебристо-белый, другой — кроваво-красный. И глаза… огромные, миндалевидные, светятся в полумраке собственным светом — левый холодным, пронзительно-бирюзовым, как глубина тропического моря, правый — яростно-серым, как грозовая туча.       Дракон делает широкий, неспешный круг над озером, его отражение скользит по черной воде. Каждое движение исполнено невероятной грации и силы. Он не летит — он парит, как воплощенная стихия воздуха. Изуку чувствует, как воздух вокруг вибрирует от его присутствия, наполняется той самой свежестью и холодом, что он уловил раньше, смешанной с легким запахом озона и… чего-то дикого, древнего, не принадлежащего этому миру.       Дракон складывает крылья и плавно, бесшумно ныряет в озеро. Вода принимает его без единого всплеска, лишь легкие круги расходятся от точки входа. Он скользит под поверхностью, длинное тело извивается с удивительной гибкостью, как водяной змей из легенд. Серебристо-красная чешуя мерцает в темной воде, как далекие звезды. Он невероятен. Завораживающ.       Изуку забывает дышать. Его сердце замирает, а потом бьется с такой силой, что, кажется, вырвется из груди. Это он. Сердце знает, кричит об этом. Этот дракон… он не похож ни на одного другого. Он уникален — не по воле метки. По своей сути.       Но разум тут же подбрасывает ледяную глыбу сомнения. Дракон выныривает недалеко от берега, и вода вокруг него словно закипает не от температуры, а от энергии. Его тело начинает стремительно меняться, сжиматься, перестраиваться с пугающей, неестественной плавностью. Чешуя не исчезает, а словно вплавляется в кожу, оставляя узоры на конечностях. Крылья втягиваются, хвост сокращается до тонкого, гибкого отростка. За считанные мгновения на берег, обливаясь лунной влагой, ступает обнаженный юноша. С длинными, гладкими волосами, спадающими до плеч — половина белоснежно-белыми, как первый снег, половина — ярко-алыми, как кровь. На его голове горделиво возвышаются изящно изогнутые рога — один сияюще-белый, другой — темно-красный. Его руки и ноги, стройные и сильные, частично покрыты чешуей, на пальцах — острые, слегка изогнутые когти, переливающиеся, как металл. Его лицо прекрасное и дикое одновременно, с резкими скулами и сильным подбородком, спокойное, почти задумчивое в лунном свете. А глаза… те же глаза. Левый — бирюзовый, пронзительный, мерцающий холодным светом глубины. Правый — серый, яростный, как сталь перед ударом. Он стоит, вода стекает по его нечеловечески совершенному телу, и оглядывает озеро с видом хозяина.       Он умеет превращаться.       Мысль бьет Изуку, как обухом.       Он умеет превращаться в человека. Значит… значит у него есть наездник? Значит, он уже нашел свою пару? Значит, Судьба все же обошла меня стороной?       Логика кричит об этом. Без связи с наездником, без предначертанной встречи, дракон не может обрести человеческую форму, не может научиться ее контролировать. Эта способность пробуждается только в момент воссоединения с человеком, носящим его метку. Отчаяние, острое и горькое, подкатывает к горлу Изуку. Он сглатывает ком. Значит, этот невероятный дракон… уже принадлежит кому-то другому? Его уникальность, его непохожесть — все это уже отдано другому человеку? Сердце Изуку сжимается от боли, будто в него воткнули ледяной клинок.       Но… почему он здесь один? Почему его наездника нет рядом? И почему… почему это чувство тяги, этого глубочайшего, почти физического магнетизма, не исчезает? Оно, наоборот, усиливается, пульсирует в груди жаркой волной, вопреки логике, вопреки очевидному выводу. Оно шепчет, настойчиво и властно:       Он такой же, как ты. Без метки.       Это безумие. Полное отрицание всех законов их мира. Но Изуку чувствует это каждой фиброй своего существа. Эта связь, это притяжение — оно глубже метки, древнее предначертанности. Это… выбор сердца?       Завороженный, потерявшийся в буре противоречивых чувств — восхищения, отчаяния, надежды и этой необъяснимой, всепоглощающей тяги — Изуку неосознанно делает шаг вперед. Его нога, одеревеневшая от долгого неподвижного стояния, неуклюже ступает на рыхлый камешек у края его укрытия. Камень катится, ударяясь о другой, побольше, и этот звук — негромкий, но отчетливый, как щелчок в тишине, — разносится по каменному амфитеатру озера.       Юноша-дракон вздрагивает, как от удара, его голова резко поворачивается в сторону звука. Прекрасное, дикое лицо искажается гримасой чистой, первобытной ярости и панического страха. Те спокойные, задумчивые глаза вспыхивают нечеловеческим светом, превращаясь в огниво чистой ненависти. Он издает не звук, а шипящий выдох, полный угрозы.       Изуку видит, как мышцы на спине юноши напрягаются под остатками чешуи. Воздух вокруг него густеет, дрожит. Превращение — но не плавное, а стремительное, взрывное, наполненное яростью: кожа словно лопается, выпуская наружу серебристо-красную чешую, которая стремительно расползается по телу; позвоночник вытягивается с хрустом, хвост вырывается наружу, длинный и гибкий; крылья, огромные и перепончатые, разрывают воздух, расправляясь с оглушительным хлопком. За долю секунды на берегу, залитый уже не водой, а чистой, неконтролируемой энергией, стоит не юноша, а разъяренный дракон. Невероятный и прекрасный, но теперь его глаза пылают безумной ненавистью, а из пасти вырываются клубы пара с шипением раскаленного металла.       Он не раздумывает, не ревет. Действует.       Голова дергается вперед, шея вытягивается, как пружина. Пасть распахивается, обнажая ряды острых, как бритвы, зубов. И оттуда, из самой глотки, вырывается не поток огня, а сконцентрированный, ревущий шар пламени — но не желто-красного, как у других драконов. Это голубое пламя. Кобальтово-синее, ослепительно яркое, с белым ядром невероятной температуры. Оно шипит и трещит, прожигая воздух, и летит прямо на Изуку с ужасающей скоростью.       Инстинкт, отточенный годами побегов от разъяренных драконов, срабатывает быстрее мысли. Изуку рвется в сторону, в узкую расщелину между скал, едва успевая отпрыгнуть. Голубой шар пламени проносится в сантиметрах от него, ударяя в скалу, на которой он только что стоял. Камень не взрывается — он испаряется с оглушительным шипением и облаком белого пара, оставляя после себя гладкую, оплавленную воронку. Запах озона и раскаленного камня ударяет в нос, обжигая горло.       Изуку не оглядывается. Он бежит, бежит так, как не бегал никогда. Сердце колотится, как бешеный барабан, легкие горят, ноги едва слушаются. Он слышит за спиной нечеловеческий рев — смесь ярости и… боли? Отчаяния? Он мчится через каньон, спотыкаясь о камни, царапаясь о скалы, не разбирая дороги. Одно ясно — он должен убраться с этого острова. Сейчас же.       Он бежит, пока силы не оставляют его. Вываливается на знакомое плато у подножия Шпиля, где его высадили. Без сил, дрожа всем телом, он рухает на холодные камни, судорожно глотая воздух. Тело ноет от царапин и ушибов, одежда порвана. Но физическая боль ничто по сравнению с бурей внутри.       Он видел его. Видел этого невероятного, прекрасного, яростного дракона. Его серебристо-красную чешую в лунном свете. Его грацию в полете и под водой. Его человеческий облик — дикий, рогатый, когтистый, покрытый чешуей. Его глаза, полные первобытного огня и льда.       Все смешивается в голове: страх, восхищение, непонимание, надежда, отчаяние, и та самая, необъяснимая тяга. Он лежит на спине, глядя в бескрайнее, усыпанное звездами небо, которое так часто видел во сне. Воздух все еще пахнет озоном и холодом, а в ушах все еще стоит рев и шипение голубого пламени.       Он закрывает глаза. Перед ним снова встает тот образ. Дракон, парящий над черным озером. Юноша, вышедший из воды, прекрасный и ужасный. Голубой огонь, испепеляющий камень.       Изуку открывает глаза. Звезды мерцают холодным светом. Он глубоко, содрогаясь, вдыхает и выдыхает одно-единственное слово, тихое, полное потрясения, страха и неистребимого, безумного восхищения:       — Вау…