Драконье сердце

      Холод камня под спиной — единственная реальность. Изуку лежит в узкой расщелине, куда втиснулся после бегства от голубого кошмара, и дрожит. Не только от холода — каждая мышца звенит адреналиновой немотой, а в ушах все еще стоит рев, шипение испаряющейся скалы и тот ледяной ужас в разноцветных глазах — бирюзовом и сером. Он не знает имени дракона, но закрывает глаза и видит только его: серебристо-алое сияние в лунном свете, грацию ныряющего тела, а потом — искаженное яростью человеческое лицо, когти, рога и этот… этот голубой ад пламени.       — Нельзя соваться обратно, — шепчет он себе, голос срывается на хрип. Голос разума, заглушающий безумный зов сердца, тянущий его к озеру, к опасности.       Он убьет. Сожжет дотла.       Разум прав. Дракон — не просто дикий. Он изгой, как и Изуку, но изгой, напитанный ненавистью и страхом, с силой, испепеляющей камень. Изуку прижимает ладони к лицу, вдыхая запах гари, въевшийся в одежду, и пыльный дух камня.       Возвращаться на Берк? С пустыми руками, с новой порцией унижения? Рассказывать о драконе, который чуть не убил его, о драконе, который превращался без связи с человеком? Кто поверит «безметочному неудачнику»? Кацуки будет ржать до упаду. Отец… отец посмотрит с новой глубиной печали. Нет. Он не может. Еще не может.       Он лежит так, пока луна не начинает клониться к западным скалам, а холод не пробивает кожу насквозь. Жажда скручивает горло сухим спазмом, а желудок напоминает о себе болезненным урчанием. Припасы — жалкая горсть сушеной рыбы и пустая фляга — остались у потухшего костра в пещере. Нужно рискнуть — хотя бы за водой.       Выбравшись из расщелины, Изуку замирает, втягивая воздух. Остров спит, окутанный серебристой дымкой и тишиной, нарушаемой лишь далеким рокотом океана и скрипом камней, остывающих после дня. Воздух пахнет озоном, морской солью и свежестью грозы, хотя небо безоблачно.       Драконий дух?       Изуку трясет головой, отгоняя навязчивую мысль. Нужно к ручью, что журчит внизу, у подножия Шпиля. Осторожно, как тень, он начинает спускаться, ступая на цыпочках, выбирая каждый камень, каждую щель. Его глаза впиваются в темноту, уши ловят малейший шорох. Мысли, однако, упрямо возвращаются к озеру, к тому мгновению, когда он увидел дракона-человека. Не только ярость. Было в нем что-то… потерянное. Одинокое.       Изуку думает о Великой Войне, о веках взаимных нападений — драконов на поселения, людей на драконов. О крови, страхе и недоверии, которые стали нормой. Лишь появление магических Меток принесло хрупкое перемирие — без них драконы видят в чужаках лишь угрозу и не подпускают близко. Но Изуку всегда сомневался: а что, если люди никогда не пытались понять драконов? Не искали причину их ярости? Викинги видят угрозу — и отвечают мечом. А если драконы поступали так же? Не из врожденной ненависти, а из животного инстинкта? Возможно, это не ненависть, а просто страх? И этот страх, как ржавчина, разъедал поколения.       Он приближается к ручью. В лунном свете у воды копошатся три Сверкающие Чешуйки; их маленькие тела переливаются зеленовато-голубым. Заметив Изуку, они замирают, шипят, их тонкие голоса тревоги разрезают тишину. Одна, чуть крупнее других и, может, чуть смелее, делает неуверенный шаг вперед, выгибая спину и готовясь к атаке, ее переливающаяся чешуя ловит лунный свет, как мозаика из морской пены и бирюзы. Изуку замирает, чувствуя, как ледяная волна страха подкатывает к горлу, сжимая его сухим комом, но вместе с ней, как ответный удар сердца, вспыхивает и глухая ярость — ярость на эту вечную, невидимую стену недоверия, что встает между ним и всем этим диким, прекрасным миром.       Он не враг!       Сознательно смиряя учащенное дыхание, он ослабляет напряжение в плечах, делает следующий шаг медленнее, словно движется сквозь густую воду, и снова показывает пустые ладони, поворачивая их так, чтобы лунный свет мягко ложился на кожу — жест безоружного, жестоко непривычный в этом мире клыков и когтей. Чешуйки, все еще шипя, но уже без прежней ярости, следят за каждым его движением, их крошечные глазки-бусинки полны настороженного любопытства. Изуку, чувствуя, как дрожь в коленях грозит предать его, медленно, с величайшей осторожностью, словно на тончайшем льду, опускается сначала на корточки, а затем и на колени, стараясь уменьшить свой силуэт, стать менее угрожающим, почти частью ландшафта — камнем, поросшим мхом. Он замирает, превращаясь в неподвижную статую, лишь легкое, почти неслышное движение груди выдает жизнь внутри. Веки его полуприкрыты, чтобы прямой взгляд не пугал маленьких созданий, а сам он сосредотачивается на медленном, глубоком вдохе и выдохе, пытаясь унять бешеный стук сердца у самых висков.       Он ждет. Секунды растягиваются в минуты под пристальным, шипящим наблюдением, под мерное журчание ручья и далекий рокот океана. И постепенно, с невероятной нежностью пробивающегося ростка сквозь камень, шипение начинает стихать, смягчаться, уступая место тихому, недоуменному пощелкиванию. Напряженные спинки расслабляются, чешуйки перестают сверкать угрозой. Самая любопытная, та, что первой шагнула, подходит совсем близко, ее влажный, теплый нос осторожно касается его колена, втягивая запах соли, страха и человеческого тепла. Другая, ободренная, подкрадывается сбоку, ее крылья трепещут. Третья, самая маленькая, внезапно совершает легкий прыжок и приземляется прямо ему на колени; ее крошечное тельце излучает удивительное для такого размера тепло, а при движении чешуйки издают чистый, звенящий звук, подобный касанию хрустальных капель.       Изуку едва сдерживает вздох глубокого, щемящего облегчения. Он не шевелится, лишь позволяет кончику указательного пальца с величайшей осторожностью коснуться бока маленького дракончика, там, где чешуя становится мягче, почти бархатистой, и начинает медленно, ритмично водить по ней. Существо на его коленях замирает на миг, всем существом ощущая прикосновение, а потом издает тихий, довольный звук — мелодичный перезвон, словно отклик на его молчание, и прижимается теплым боком к его ладони. В груди Изуку что-то сжимается — теплое, огромное и невероятно хрупкое. Глядя на доверчиво пристроившегося дракончика, ощущая его легкую тяжесть и слыша этот чистый звон, он, сам не осознавая того, начинает тихонько напевать — колыбельную, что пела ему мать в далеком детстве, когда мир казался безопасным, — простую, убаюкивающую мелодию, полную тихой грусти и утешения. Его тихий голос, хрипловатый от недавнего страха, сливается с журчанием воды, с шелестом ночного ветра в скалах, становясь частью островной симфонии.       И только когда дракончики, словно забыв о его существовании, занимаются своими вечерними делами у кромки воды, исследуя камни или ловя отблески луны, а маленький звоночек у него на коленях, убаюканный теплом, сладко дремлет, издавая во сне едва слышное звенящее посапывание, Изуку позволяет себе медленно оглядеться. Его взгляд падает на воду, и он видит, как в темной глади ручья, серебрясь чешуей при лунном свете, плещется рыба. Желудок, словно эхо забытой потребности, снова урчит.       Медленно, очень медленно, Изуку достает из ножен свой небольшой нож. Чешуйки напрягаются, шипение возвращается — но Изуку не направляет нож на них. Он находит крепкую палку и начинает затачивать ее конец, делая примитивную острогу для рыбалки. Он сосредоточен на палке, стараясь не делать резких движений. Чешуйки постепенно успокаиваются, наблюдая за его действиями с любопытством, перестают шипеть.       Изуку вздрагивает и резко поднимает голову, услышав рык сверху. Сердце колотится. Он видит его — огромного, серебристо-алого дракона, выглядывающего из листвы на скале над ручьем. Глаза дракона горят яростью, устремлены прямо на нож в руке Изуку. Он издает рык снова, громче, демонстрируя клыки. Испуганные Чешуйки разлетаются с писком.       Изуку видит гнев в глазах дракона, но видит и что-то еще — ожидание нападения, готовность к обороне. Страх. Инстинкт велит защищаться, но память о размышлениях у ручья, о маленьких дракончиках, переставших бояться, когда он показал, что не опасен… Изуку делает выбор — резко отбрасывает заточенную палку и швыряет сам нож далеко в воду ручья. Лезвие с глухим всплеском исчезает в темной воде.       Рык дракона обрывается. Он замирает, удивленно глядя то на место, где исчез нож, то на пустые руки человека внизу. Ярость в его глазах сменяется глубоким, растерянным недоумением.       Изуку стоит, тяжело дыша, глядя вверх на затаившегося дракона.       — Видишь? — тихо говорит он. — Я не хочу воевать.       Дракон лишь смотрит на Изуку сверху вниз, его взгляд все еще настороженный, но замешательство явно берет верх. Он не рычит, не делает угрожающих движений. Его поза теряет агрессивную напряженность, хотя он все еще скрыт в листве, наблюдая.       Изуку видит в этом свой шанс.

***

      Тяга физическая. Тягучая, манящая, как сладкие плоды на деревьях — Шото ненавидит это чувство. Ненавидит слабость, которую оно в нем пробуждает. Этот человек… этот нарушитель… должен был умереть. Он видел его страх, видел, как он бежал, жалкий и дрожащий. Но Шото не должен был дать ему уйти. Он приведет других — больших, со странными сетями и палками, которые бьют огнем; как те, что он видел однажды издалека, когда ловили Скального Прыгуна, пытавшегося сопротивляться магии Метки. Люди будут тыкать в него, изучать, пытаться заставить служить… Нет!       Он кружит над островом в драконьем облике, его зоркие глаза осматривают каждый камень, каждую тень. Его ноздри ловят запах — тот странный, человеческий запах, смешанный с потом, страхом и… чем-то еще. Чем-то чистым, как горный ветер; этот запах сводит с ума. Он ведет его вниз, к подножию Шпиля, к месту, где журчит ручей.       Шото бесшумно приземляется на выступ скалы над ручьем, делает пару шагов к ее краю и замирает — то, что он видит, выбивает из него весь воздух.       Человек сидит на корточках у воды. Тот человек. Но он не прячется, не дрожит. Он… улыбается — вокруг него копошатся Сверкающие Чешуйки. Пугливые, стреляющие искрами при малейшей опасности, они прыгают вокруг него, одна даже спит у него на коленях, издавая тихий звон. Человек осторожно гладит их, его пальцы скользят по чешуе, и он… напевает.       Мелодия простая, повторяющаяся, негромкая — но для Шото она звучит как удар грома. Он знает эту мелодию — он сам напевал ее тысячу раз, одиноко сидя у озера в человеческом облике. Ту самую бессловесную песню тоски и чего-то невыразимого, что жило у него внутри.       Откуда этот человек…?       Шото чувствует, как чешуя на его спине встает дыбом. Это колдовство. Обман.       Но он не может оторвать глаз. Человек выглядит… мирным. Совсем не таким, какими изображал людей его отец. Не глупым зверем, не жестоким охотником. Он спокоен. Терпелив. И Чешуйки… они не боятся его. Шото чувствует странное сжатие в груди — не ярость, а что-то другое, что-то теплое и колючее одновременно. Он наблюдает, как человек находит палку, достает что-то блестящее, острое.       Оружие.       Знакомый знак угрозы. В груди Шото закипает холодная ярость; он напрягается, готовясь к прыжку, к атаке. Низкий, угрожающий рык рождается в его глотке — предупреждение и последний шанс.       Человек вздрагивает и поднимает голову. Его зеленые глаза, широко распахнутые, встречаются со взглядом Шото. Шото рычит, низко и предупреждающе, демонстрируя клыки — но человек не бежит. Не кричит. Он медленно встает, не сводя с Шото глаз. И вдруг — выбрасывает своё оружие в воду.       — Видишь? — тихо говорит он. — Я не хочу воевать.       Шото в недоумении застывает. Он был готов к чему угодно от человека: к его нападению, побегу. Но не к этому.       — Привет, — негромко продолжает человек. Голос хрипловатый, но не дрожит. — Я… я не хотел тебя напугать. Раньше. Я просто… увидел тебя. Ты… Ты невероятный.       Шото фыркает, выпуская клубок пара. Ложь! Лесть! Он делает шаг вперед, расправляя крылья, чтобы казаться больше, страшнее. Человек не отступает. Он смотрит… с тем же восхищением, что и у озера, и еще с чем-то… печальным. Понимающим.       — Меня зовут Изуку, — говорит человек. Он медленно поднимает руку, ладонью вверх. Пустой жест. Глупый. Шото рычит громче, чувствуя, как внутри закипает голубой огонь. Он видит, как человек напрягается, но руку не опускает.       — Я уйду, — говорит человек. — Сейчас. Но… я вернусь. Я обещаю.       Он медленно начинает отступать, не поворачиваясь спиной, его глаза все еще прикованы к Шото.       Шото не нападает. Он смотрит, как человек, этот Изуку, осторожно уходит в сторону плато. Почему? Почему он не сжигает его сейчас? Шото не знает. Он лишь знает, что не может убить того, кто напевал его песню и смотрел на него без страха. Он спрыгивает к ручью, прячется за деревом и долго украдкой смотрит вслед удаляющейся фигуре, пока та не скрывается из виду. Запах человека, смешанный с запахом воды, мха и довольных Чешуек, еще долго витает в воздухе.

***

      На следующий вечер Изуку снова стоит у черного зеркала озера. Он знает, что это безумие, а Очако и Иида могут вернуться в любой момент. Но он должен попробовать. После вчерашнего… после того, как дракон не стал нападать… в нем теплится надежда. Тусклая, как уголь под пеплом, но живая.       Он подкрадывается к знакомому укрытию — груде мшистых валунов — и замирает, затаив дыхание. Дракон здесь, в человеческом облике. Он сидит на плоском, отполированном водой камне у самой кромки озера; лунный свет льется серебристой глазурью на его красно-белые волосы, которые, как пламя и снег, спадают на плечи, контрастируя с бледной кожей. Поза его погружена в сосредоточенную тишину; он согнулся над чем-то, сокрытым в ладонях. И тогда Изуку слышит — едва различимый, сливающийся с шелестом воды и ночным ветром, но такой знакомый напев. Это не просто тихое мурлыканье, а та самая колыбельная, что живет в его собственной памяти. Мелодия тихо плывет, трепещущая и нежная, наполняя пространство между скалами теплом, которого Изуку не ожидал здесь услышать. Сердце его сжимается от узнавания и чего-то большего — глубокой, щемящей тоски этого момента.       Изуку впитывает картину: линия напряженных плеч под прядями волос, осторожные движения головы, склонившейся над работой. Руки невольно сжимаются в пустые кулаки, пальцы вспоминают привычное движение — схватить уголь, блокнот, запечатлеть этот контраст хрупкой сосредоточенности и скрытой мощи, игру света на двухцветных прядях, тень длинных ресниц, падающих на скулу. Но время для зарисовок не пришло — лишь мимолетный, жгучий зуд желания запечатлеть момент под кожей.       В чужих руках он видит обломок тонкой, крепкой травинки и… крупную чешуйку. Она кажется вырезанной из лунного света или самого чистого горного хрусталя — ослепительно белая, сияющая даже в полумраке. Изуку успевает заметить крошечное, аккуратное отверстие у ее основания — дракон-человек пытается протянуть травинку через отверстие, но когтистым пальцам недостает тонкости; движения резки, грубы — травинка ломается, а драгоценная чешуйка выскальзывает, падая на темный камень. В этот миг на красивом лице вспыхивает нечто большее, чем досада — чистое, беззащитное отчаяние, словно он уронил единственную жемчужину мира. Он застывает, глядя на потерянную чешую, напев обрывается.       Изуку осторожно кашляет — крошечный звук, но в ночной тишине он грохочет, как камень, сорвавшийся со скалы. Дракон вздрагивает всем телом, как дикий олень, застигнутый врасплох на лесной поляне. Он резко оборачивается, и два глаза — один как ледяная глубина арктического айсберга, другой как всполох пламени в темной пещере — впиваются в Изуку. В них нет ничего человеческого — лишь первобытная настороженность, дикий, недоверчивый блеск. Губы его сжимаются в тонкую, жесткую линию.       Изуку указывает на чешую.       — Это… важно? — тихо спрашивает он, не сходя с места.       Дракон нахмуривается, непонимающе, и вместо ответа скалит клыки, пригибаясь в оборонительной позе.       Изуку медленно, очень медленно, делает шаг вперед, потом еще один. Дракон хищно следит за каждым его движением. Внезапно, в ответ на приближение Изуку, дракон преображается: человеческие черты растворяются во вспышке жара, и перед Изуку предстает огромный дракон в своей истинной форме. Он не нападает, но встает во весь рост, расправляет крылья, издавая глубокий, вибрирующий рык — попытка устрашить, заставить сбежать. Изуку инстинктивно отшатывается, сердце бешено колотится. Но что-то внутри него отказывается отступать. Он замирает на месте, глядя прямо в разноцветные глаза.       — Я не уйду, — негромко говорит он, хотя его тело дрожит. — Хочу… поговорить.       Дракон теряется — он явно ожидал бегства, паники, но не такой спокойной настойчивости. Изуку делает еще один шаг вперед, очень медленный.       — Позволь… помочь? — он осторожно протягивает руку к морде дракона, не для удара, а как жест контакта. Доверия. Его пальцы дрожат.       Дракон резко дергается назад, будто его коснулись раскаленным железом. Громкое фырканье, полное замешательства и тревоги, и он разворачивается, мощный хвост хлещет по воздуху. С громким всплеском, поднимая фонтан ледяных брызг, он ныряет в озеро, окатывая Изуку с головы до ног — явно нарочно.       Изуку стоит, дрожа и от холода, и от адреналина, вытирая лицо. На поверхности озера, в нескольких метрах от берега, показываются лишь два глаза — один как лед, другой как пламя; они смотрят на Изуку с немой, хищной настороженностью. Но Изуку не чувствует угрозы в этом взгляде сейчас. Он видит растерянность. И тогда его взгляд падает на камень у самой кромки воды. Там лежит она — сияющая, как луна, белая чешуйка.       Дракон издает низкое, предупреждающее рычание, когда Изуку медленно наклоняется. Но Изуку поднимает чешуйку с благоговением — мягко и бережно; его пальцы касаются ее гладкой, теплой поверхности. Дракон рычит громче, показывая из воды голову, но Изуку всем видом показывает, как осторожно он относится к находке. Он лезет в свою поясную сумку, достает крепкую бечевку, взятую с собой на всякий случай. Его пальцы, дрожащие от холода и волнения, работают медленно, но точно. Он осторожно пропускает бечевку в уже сделанное в ней отверстие, завязывает крепкий узел — получается простой, но прочный амулет.       Он не протягивает его дракону — вместо этого осторожно кладет на камень у воды.       — Вот… — шепчет он. — Это твоё.       Он смотрит в разноцветные глаза, все еще пристально следящие за ним из темной воды. Нет ни рычания, ни угрозы — только тишина и тяжелый, настороженный взгляд.       И тут Изуку замечает в небе, далеко на горизонте, над морем, крошечную, стремительную синюю точку.       Иида! Они вернулись за ним!       — Мне надо идти, — говорит Изуку, вставая. Сердце падает. — Они… мои друзья. Прилетели за мной.       Он указывает на небо. Дракон смотрит туда, его глаза сужаются, уловив движение.       Изуку видит, как в бирюзовом и сером глазах снова мелькает паника, а потом — холодная стена.       — Я вернусь, — говорит Изуку твердо, глядя прямо в разноцветные глаза. — Обещаю. Я… я хочу поговорить. Научить тебя… словам.       Дракон лишь смотрит, как Изуку разворачивается и бежит в сторону плато, туда, где должна приземлиться синяя точка.

***

      — ИЗУКУ! БОЖЕ МОЙ, ЧТО С ТОБОЙ?!       Очако чуть не сбивает его с ног, спрыгивая с Ииды еще до того, как тот касается земли когтями. Ее глаза огромны от ужаса. Она хватает его за плечи, разглядывая порванную одежду, свежие царапины на лице и руках, темные круги под глазами. Иида принюхивается и издает громкое, неодобрительное ворчание — он явно чует запах гари и других драконов.       — Я… я в порядке, Очако, правда! — пытается вырваться Изуку, но ее хватка железная. — Просто… упал. Исследовал пещеру, было темно…       — Ты выглядишь так, будто дрался с Зубодробителем! — Очако не верит ни слову. Она оглядывается, ее взгляд цепко изучает плато. — Ты тут один? Что случилось?       — Ничего серьезного! — торопится Изуку. Он не может рассказать. Не сейчас — они не поймут. Испугаются. Расскажут отцу… А отец, возможно, решит, что его «безметочного» сына свела с ума тоска, и отправит его пасти овец навсегда. Или, что еще хуже, решит «спасти» его, отправив отряд за опасным в своей неизведанности драконом.       — Дай мне еще пару дней, Очако! Пожалуйста! Я… я что-то нашел! Важное!       Очако качает головой. Ее лицо становится жестким, как камень Берка.       — Нет, Зуку. Ты едешь домой. Сейчас. Если что-то нашел, расскажешь отцу или старейшинам. Но не здесь. Не в таком состоянии.       Она берет его за руку и почти тащит к Ииде.       Изуку не сопротивляется. Он позволяет Очако помочь ему влезть в седло позади нее. Его сердце тяжелое, как свинец. Он оглядывается на озеро, на скалы, скрывающие серебристо-алого изгоя.       Я вернусь. Обещаю.       — Держись крепко, — говорит Очако, и в ее голосе не только забота, но и упрек. Иида взмахивает могучими крыльями, камень под ними дрожит. Они отрываются от земли, набирая высоту.       Изуку в последний раз смотрит вниз — и видит его. Высоко на утесе, над озером, вырисовывается огромный, затаившийся силуэт — серебристо-алый дракон. Он неподвижен, как часть скалы, но его разноцветные глаза ярко горят в лунном свете, прикованные к улетающему Изуку. Он не рычит, не бьет крыльями — просто стоит и смотрит. А Изуку, глядя на этот удаляющийся островок одиночества и мощи, вдруг чувствует не страх полета, а острую, режущую тоску. И странное чувство… что он оставляет здесь что-то очень важное.       Ветер подхватывает их, унося к Берку. Изуку закрывает глаза, но видит только два ярких глаза — ледяной голубой и глубокий серый — горящие в темноте.