Драконье сердце

      Возвращение на Берк — возвращение в клетку. Соленый ветер острова, дышавший свободой, теперь застревает в горле пылью очагов и горечью чужих ожиданий. Изуку сидит, вцепившись в седло Ииды, но не от страха высоты. Страх сменяется свинцовой тяжестью на сердце — тоской по серебристо-алой тени у озера и леденящей тревогой о том, что ждет его здесь. Деревня проплывает внизу: шумная, яркая, чужая. Каждый крик дракона, каждый смех на тренировочной площадке бьет по нервам, напоминая об одиночестве того, кто остался на острове Шпиля.       Иида бесшумно приземляется за Домом Вождя. Едва когти касаются камня, тяжелые дубовые двери распахивается, и на пороге возникает их вождь — Яги. Его некогда исполинская фигура кажется меньше, согнутой невидимым грузом, но глаза, глубоко запавшие, горят тревожным огнем. Он видит сына — потрепанного, в одежде, пропахшей дымом, озоном и дикой свежестью Грозового Шпиля, с лицом, изборожденным свежими царапинами и тенями бессонницы. Изуку слезает, чувствуя, как под этим взглядом его тайна и вина становятся осязаемыми.       — Сын… — голос отца, обычно громовой, звучит сдавленно. Он подходит, кладет огромную, дрожащую руку на плечо Изуку. Глаза ищут ответы. — Где ты был? Что случилось?       В них нет гнева. Есть леденящая душу боязнь потерять самое дорогое.       Изуку опускает взгляд, сердце колотится о ребра. Рассказать? О драконе-призраке с пламенем цвета зимнего неба? О том, что он оборачивается человеком? Кто поверит «безметочному» неудачнику? Сочтут безумцем. А если поверят… пошлют охотников? Убьют его? Или заточат…       Мысль о том драконе в клетке заставляет Изуку сглотнуть ком.       — Заблудился, отец, — выдыхает он, голос хриплый от усталости и лжи. — На Острове… в пещерах темно, я упал, поцарапался… Ничего серьезного.       Он не может поднять глаза и выдержать взгляда, полного немого вопроса.       Яги замирает. Его пальцы слегка сжимают плечо сына.       — Заблудился? На неделю? — тихо переспрашивает он. Не вера, а усталая покорность звучит в тоне. Он оглядывает порванную одежду, вдыхает запах чуждой силы, смотрит в глаза сына, и Изуку отвечает взглядом, полным не робости, а упрямого, лихорадочного горения.       — Ты… нашел что-то? — спрашивает он осторожно, почти шепотом. — Или… кого-то?       Изуку резко вскидывает голову.       — Нет! Ничего! Просто исследовал! — Ложь обжигает губы. — Я устал. Очень. Можно я…?       Яги вздыхает — глубже, чем когда-либо. Его рука опускается.       — Иди. Отдохни, поешь. Мы поговорим позже.       В его взгляде читается, что он видит ложь сына, но не знает, как пробить эту стену. Он поворачивается, и его плащ, как крыло усталой птицы, волочится по камням в дом.       Облегчение, горькое и постыдное, накатывает на Изуку. Тайна сохранена — пока. Он поворачивается к Очако и Ииде. Очако стоит, сжимая поводья так крепко, что костяшки пальцев белеют. Ее лицо не просто бледное — оно кажется высеченным из мрамора тревоги. В карих глазах бушует настоящий шторм.       — Спасибо, что привезли, — бормочет Изуку, пытаясь пройти мимо. — Я… мне надо…       — «Надо»? — Очако резко шагает ему наперерез, перекрывая путь. Ее голос не просто дрожит — он рвется, как натянутая струна, и в нем слышна не злость, а боль, разъедающая изнутри. — «Надо» снова молчать? Снова рисковать так, что у меня сердце останавливается?! Изуку, с меня довольно твоего безрассудства!       Она почти кричит последние слова, и в них — годы накопленного страха.       — Однажды оно будет стоить тебе жизни! Понимаешь? Жизни! Почему ты не можешь просто… — она замолкает, ища слова, которые застряли у нее в горле комом отчаяния.       — …Смириться? — тихо, как холодный ветер с ледников, договаривает за нее Изуку.       Он чувствует ее страх за него, искренний и выстраданный. Видит, как ее глаза расширяются от неожиданности и новой волны боли. Но именно в этот момент, когда он, наконец-то, после долгих лет ощущения себя потерянным и ненужным, нашел что-то по-настоящему свое, что-то важное и живое — его друзья, самые близкие люди, отказываются его понять. Отказываются поддержать. Вместо этого — требования остановиться, сдаться, вернуться в клетку «безопасности», которая для него хуже смерти. И между ними, буквально физически ощутимо, вырастает глухая, холодная стена непонимания — высокая и непреодолимая.       — Неужели… неужели так сложно поддержать меня?       — Это несправедливо, Изуку! — в голосе Очако звучит резкость, но это не атака, а крик растерянной души, загнанной в угол его упрямством и своей собственной тревогой. — Мы с Иидой — твои друзья! Мы всегда поддерживали тебя! Все твои авантюры, все эти вылазки! Мы летали с тобой, рискуя, помогали, как могли! Разве это не поддержка?!       Изуку смотрит на нее. Усталость, напряжение последних дней, тоска по тому, кого он оставил на острове, и этот натиск — все смешивается в тяжкий, давящий груз на груди.       — Да, — его голос тих, но каждое слово падает с ледяной четкостью. — Вы летали. И я благодарен, безмерно. Но знаешь ли ты, Очако… — он делает паузу, глядя ей прямо в глаза, — …каково это? Всегда помнить, что ты в этом полете — лишь пассажир? Обязанность? Обуза? Что твоя мечта — это всегда чужое крыло под тобой, чужая воля, несущая тебя? Что ты никогда не будешь сидеть в седле своей собственной судьбы?       Он видит, как она вздрагивает, словно от удара. В ее глазах мелькает что-то новое — осознание, может быть, или ужас от того, что она никогда не видела этой раны под его привычной улыбкой и упорством. Он смотрит на нее, и в его взгляде нет злобы. Только глубокая, всепоглощающая усталость и это щемящее, невыносимое чувство — что они стоят по разные стороны стены, и моста между ними нет.       — Если этот мой путь, — произносит он очень тихо, почти шепотом, но слова звучат громче любого крика в вечерней тишине плато, — …если он кажется тебе глупостью или опасностью, которую ты больше не можешь или не хочешь поддержать… тогда, может быть… — он делает глубокий вдох, — …мне и правда стоит идти по нему одному.       Он не ждет ответа. Не смотрит на шокированное, побелевшее лицо Очако или на озадаченный взгляд Ииды. Он просто разворачивается и идет. Медленно, тяжело — с тишиной, которая ранит сильнее крика.

***

      Дни тянутся, как смола. Изуку становится тенью. Он выполняет работу — рубит дрова у дальнего склада, чистит загоны на отшибе, носит воду из самого дальнего колодца — лишь бы не встречаться с отцом, избегать площади, где собираются наездники. И особенно — обходить стороной Кацуки. Но судьба смеется над его попытками спрятаться.       Он застает Изуку у дальнего колодца. Верхом на своем Взрывнике, Эйджиро — массивном драконе с алой чешуей и каменной кожей, — Кацуки нарочно направляет дракона так, чтобы тот резко остановился, подняв тучи пыли, которая оседает на Изуку и ведро.       — Эй, неудачник! — гаркает Кацуки с притворной небрежностью. Эйджиро фыркает серым дымом Изуку в лицо, но в его глазах мелькает что-то вроде смущения. — Прости, не заметил тебя в пыли — тебя от нее не отличить! Смотрю, ты опять вернулся один? Ни один дракон в мире так и не захотел связываться с убогим безметочным?       Изуку замирает. Знакомая волна унижения подкатывает к горлу. Но на смену ей приходит нечто иное — острое, четкое. Образ того дракона, гордого и одинокого на своем утесе, вспыхивает перед глазами.       Он выпрямляется. Не отступая, смотрит прямо на Кацуки — спокойный и твердый, как скала острова.       — Подвинься, — говорит он ровно, и его голос, обычно тихий, звучит удивительно четко в тишине у колодца. — Ты мне мешаешь.       Кацуки столбенеет; Эйджиро, почуяв изменение в атмосфере, настороженно шипит, его каменная бровь приподнимается.       — Ч-что? — выдавливает Кацуки, лицо его начинает багроветь от неожиданности и злости. — Ты это… мне?       — Да, тебе, — Изуку не отводит взгляда. Он делает шаг вперед, к ведру. — Отойди. Сейчас.       Не угроза — но вызов.       Мгновение Кацуки просто смотрит, его лицо искажается от непонимания и нарастающей ярости. Он привык, что Изуку съеживается, бормочет извинения. Этот новый Изуку — другой. Незнакомый. Опасный в своей тихой уверенности. Кацуки хрипло выругивется, дергает поводья — Эйджиро, с легким облегчением рыкнув, отступает на шаг.       Изуку, не удостоив его больше взглядом, спокойно поднимает ведро с водой. Он чувствует на себе взгляд Кацуки — горячий, злой, но и… пораженный, полный подозрения. Впервые Изуку не сжался, не оправдывался. Он отстоял свое место.       И Кацуки этого не забудет.

***

      Библиотека Дома Вождя встречает Изуку пыльным полумраком и тишиной веков. Он приходит сюда, движимый отчаянием и зарождающейся надеждой.       Он начинает с себя, с того, что знает слишком хорошо: снова листает знакомые хроники, свитки о великих наездниках, о первых Метках, о ритуалах Обретения. Снова ищет в пыльных уголках, где когда-то, ребенком и позже, отчаянно рылся в поисках ответа на свой единственный вопрос: почему я?       Результат тот же, что и всегда: полное, оглушающее молчание. Ни малейшего упоминания, ни намека на человека, рожденного без Знака Судьбы. Он не находит своего отражения в пыльных летописях — только подтверждение незыблемого Закона: Метка есть у всех.       Всех, кроме него.       Ощущение изоляции, и без того знакомое, сжимает горло стальным обручем. Первый. Единственный. Изгой.       Горькая привычность этого открытия не делает его легче.       Разочарование гнетет плечи, тяжелее мешка с камнями. В отчаянии его мысли обращаются к дракону с острова Шпиля — может, о драконах без Метки есть хоть что-то?       Он роется в фолиантах о видах, о магических способностях, о редких мутациях. Ищет хоть что-то о драконах, способных обращаться без Метки, о тех, кто существовал вне Предначертанности. Снова ничего. Лишь в одном старом трактате о темной магии находит скупые, зловещие строчки: «Разрыв Уз ведет к гибели связанных душ. Сила воли или темное искусство могут отсрочить конец, но не отменить его. Разорванная душа обречена на муку и угасание.»       Холодный ужас пробегает по спине.       — Ищущий ответов в пыли времен? — хриплый голос за спиной заставляет Изуку вздрогнуть. Он оборачивается. В дверном проеме, опираясь на темный посох, стоит Айзава — советник отца и наставник подрастающего поколения; человек-загадка с вечно сонными глазами и взглядом, пронзающим насквозь. Он окутан плащом, напоминающим крылья ночной птицы.       — Наставник Айзава! — Изуку вскакивает, инстинктивно прикрывая открытый фолиант рукой. — Я… просто читал… историю Меток.       — Читал… или искал оправдание своей уникальности? — Айзава бесшумно подходит к столу, его сонный взгляд скользит по страницам. — «О Великой Войне и Рождении Уз». Тяжелое чтиво.       — Почему… почему появились Метки, наставник? — спрашивает Изуку, цепляясь за возможность. — Правда ли, что это был единственный выход?       Айзава тяжело опускается на скамью напротив.       — Война была адом, мальчик. Люди и драконы истребляли друг друга с яростью, угрожающей самому существованию обоих видов. Люди, доведенные до отчаяния, обратились к древней магии — магии, старше камней и звезд. Она соткала Узы — Метки. Связала души непримиримых врагов намертво. — Его голос монотонный, но в словах — горечь. — Метки научили драконов принимать человеческий облик, жить среди нас, понимать язык и культуру. Научили людей летать в унисон с крылатыми. Связь глубокая… и фатальная. Разорви ее смертью одного — и обе души угаснут. Цена хрупкого мира.       Изуку замирает. В голове крутится образ — одинокого, сильного дракона. Свободного от этой магической цепи.       — Но… разве это гуманно? — вырывается у него. — Остановить войну, сделав драконов зависимыми? Подчиненными? Разве у них… у нас… теперь есть выбор? Или мы просто обязаны быть вместе, иначе умрем? Разве Предначертанность так уж прекрасна?       Айзава медленно поднимает на него взгляд. Сонные глаза становятся острыми.       — Инакомыслие опасно, юный сын вождя. Опасно, как идти против заветов предков. Они выбрали жизнь — пусть и ценой свободы. Так мы живем столетия. Так будем жить и дальше. Изменить судьбу, отказаться от Метки… немыслимо.       Он делает паузу, изучая лицо Изуку.       — Тебе предначертано иное? Быть одному? Возможно. Возможно, твоя Метка — это ее отсутствие. И у Судьбы на тебя особые планы.       Он пытливо смотрит на юношу.       — Или ты сам ищешь особый путь?       Изуку сжимает руки под столом. Рискует.       — А… драконы? Может ли дракон… быть без Метки? Теоретически?       Айзава хрипло кашляет.       — «Теоретически?» — он качает головой. — Не слышал о таком. Но… если предположить… то либо он уникален, как ты, либо… его лишили Уз. Насильно. Темной магией или чудовищной силой воли. — Его взгляд становится тяжелым. — Такой дракон… должен быть невероятно одинок. И, вероятно, невероятно опасен. Разорванная душа… это адская боль.       Разорванная душа… Слова впиваются в Изуку, как кинжалы. Он видел ярость того дракона, его страх, его отчаяние.       — Да… глупая теория, — бормочет он, отводя взгляд. — Просто… фантазия.       Айзава смотрит на него долгим, проницательным взглядом. Делает вид, что верит. Поднимается, опираясь на посох.       — Фантазии иногда приводят к истине. Если такой дракон существует… — он делает паузу у двери, — …то он, возможно, и есть ответ на твой вопрос — судьба выбирает за нас… или выбор делают наши души?       С этими словами он бесшумно растворяется в полумраке коридора, оставив Изуку наедине с гудящим от услышанного разумом.

***

      Изуку поднимает голову на легкий стук в дверь. На пороге стоит Очако. Она выглядит неуверенной, виноватой. За ее спиной — Иида в человеческом облике, его лицо серьезно, но участливо открыто.       — Изуку… — начинает Очако, делая шаг внутрь. Голос ее дрожит от искренней тревоги. — Мы… мы теряем тебя в этой тишине…       Она подходит ближе, ее глаза, влажные и честные, ищут его взгляд.       — Я видела, как ты дал отпор Кацуки. Это был… не просто ты. Ты изменился. Там, на острове. — Она сглатывает комок. — Пожалуйста, дай нам шанс понять. Что ты нашел? Кого ты нашел? Мы боимся потерять тебя навсегда.       Изуку смотрит на нее. На Ииду. На их беспокойство, пробивающее его стену. Он устал нести бремя тайны в одиночку. И слова Айзавы о выборе души требуют веры. А кому верить, как не им?       Он глубоко вдыхает — и начинает говорить. Медленно, сбивчиво, но правдиво: о драконе цвета лунного серебра и закатной крови; о голубом пламени, испепеляющем камень; о превращении; о ярости и страхе; о ночи у озера и ожерелье; о тоске, тянущей его обратно.       И о догадке, что тот дракон, возможно, тоже без Метки.       Очако слушает, затаив дыхание, глаза ее становятся все шире. Иида не произносит ни слова, но его поза выражает предельное внимание. Когда Изуку заканчивает, в библиотеке повисает тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей.       — Голубое пламя… — наконец шепчет Очако. — И обращение без наездника… Это невероятно, Изуку. И… опасно.       — Он не опасен! — возражает Изуку с убежденностью. — Он… боится. Он там совсем один и я чувствую… чувствую связь с ним.       — И ты хочешь вернуться? — спрашивает Иида. Голос ровный, но в синих глазах читается проблеск интереса, почти вызова.       — Да! — ответ Изуку мгновенный и твердый. — Я обещал. И… я должен. Это мой выбор.       Он смотрит на них, в его глазах мольба и непоколебимая решимость.       — Помогите мне. Отвезите обратно. Только на одну ночь. Пожалуйста.       Очако переводит взгляд с Изуку на Ииду. Дракон-человек кивает, почти незаметно. Очако закрывает глаза на мгновение. Когда открывает, в них читается решимость.       — Хорошо, Зуку. Хорошо. Мы отвезем тебя. Но… — она делает шаг вперед. — Мы отправимся к этому дракону с тобой. Хотя бы для подстраховки. Нам нужно…       — Нет, — мягко, но неумолимо качает головой Изуку. — Не сейчас. Он… как дикий огонек. Одно неверное движение — погаснет или спалит все. Сначала я должен заслужить его доверие. Один.       Очако хочет возразить, но Иида кладет руку ей на плечо.       — Он прав, Очако. Первый шаг на пути доверия он должен сделать сам. Мы будем ждать. На расстоянии — но мы будем там.       Очако закусывает губу, борясь с тревогой, но кивает.       — Одна ночь. Но если что-то пойдет не так…       — Я свистну. Иида услышит, — обещает Изуку. Волна теплого облегчения смывает остатки напряжения. Они поверили. Не до конца, но поверили. Этого достаточно.

***

      Высоко на крыше амбара, скрытый вечерними тенями, Кацуки наблюдает. Его зрачки сужены от ярости. Он видел, как кучерявый придурок пробрался в Дом Вождя. Видел, как туда же вошли его прихвостни. А теперь видит, как они все вместе направляются к утесу, откуда взлетают наездники.       — Эйджиро! — шипит он. Алый дракон поднимает каменную голову, его глаза вопросительны. — Взлетаем! Тихо! Следуй за ними, но так, чтобы не видели! Я хочу знать, куда этот безметочный неудачник лезет теперь!       Эйджиро неохотно фыркает, но повинуется воле, навязанной Меткой. Он мягко взмахивает крыльями, поднимаясь в сумеречное небо, сливаясь с темнеющими тучами. Кацуки цепляется за седло, его лицо искажено жаждой разоблачения и гневом.       Он узнает тайну этой троицы.

***

      Вечер над океаном раскинулся огненным покрывалом, где солнце, словно раскаленный слиток, медленно тонет в свинцовой воде, окрашивая небо в багрянец, золото и угасающую лазурь. Иида летит плавно, как темная стрела, рассекая прохладный воздух, уже пропитанный дыханием приближающейся ночи. Очако сидит напряженная, ее силуэт резко вырезан на фоне пылающего горизонта. Изуку сжимает в кармане небольшую деревянную дудочку, подаренную ему матерью в детстве; ее гладкая поверхность кажется единственной якорной точкой в этом море меняющихся красок.       Остров Грозового Шпиля вырастает из багряной дымки угрюмым исполином, его вершины еще купаются в последних лучах, а подножие уже тонет в глубоких, холодных синих тенях. Иида, используя сгущающиеся сумерки как прикрытие, делает широкий, бесшумный круг и опускается на знакомое плато, где длинные тени скал ложатся, как черные клинки. Мгновение они стоят в звенящей тишине, нарушаемой лишь далеким рокотом прибоя да шелестом вечернего ветра в ущельях.       — Будь осторожен, — шепчет Очако, обнимая Изуку на прощание. Ее голос едва слышен над шумом ветра, а руки, сжимающие его, дрожат не от холода. Иида молча кивает; в сгущающихся сумерках его глаза светятся тревожным внутренним сиянием, как два пылающих рубина.       — Я свистну, если что, — повторяет Изуку. Он поправляет рюкзак, потрогав дудочку. Страха нет. Есть лишь жгучая, нетерпеливая тяга — зов сердца. — Спасибо.       Он разворачивается и, не оглядываясь, идет вглубь острова, к черному зеркалу озера под Грозовым Шпилем.       Высоко в небе, скрытый облаком, Эйджиро парит, не сводя каменных глаз с маленькой фигурки, исчезающей в скалах. На его спине Кацуки впивается пальцами в седло, его взгляд — узкие щелки ярости и любопытства.       — За ним, — командует Кацуки, и Эйджиро подчиняется.