Драконье сердце

      Холод камня под босыми ступнями — первый острый контакт с миром. Изуку открывает глаза. Грот под Грозовым Шпилем дышит сыростью и вековой тишиной. Воздух густой, пахнет влажным мхом, пеплом вчерашнего костра и озоном. Щебет птиц за завесой гигантских папоротников у входа прерывается всплеском, как будто кто-то бьет веслом по стеклянной глади озера.       Сердце Изуку стучит чуть быстрее. Он раздвигает листья, влажные от росы — рассвет, золотой и розовый, обрушивается на него, слепя на миг. Воздух свеж, обжигающе чист, пахнет хвоей с высоких склонов и сладковатой гнилью водорослей у самого берега.       Шото в озере, превратившемся в расплавленное зеркало под восходящим солнцем. Он ныряет — не просто погружается, а растворяется в воде, становится ее частью. Его тело, грозное в полете, здесь — воплощение текучей, хищной грации. Длинная шея изгибается гибким стеблем, мощный хвост создает водовороты, крылья прижаты, превращая его в стремительную тень. Под водой горят его глаза — он не охотится слепо, он парит в толще, выслеживая, сливаясь с тенями подводных скал. Изуку замирает, забыв дышать — красота щемящая, почти невыносимая в своем совершенстве.       Рука сама тянется к рюкзаку. Шершавая бумага блокнота под пальцами, горчащий запах древесного угля. Он садится на корточки на холодном камне. Уголь скользит, ловя дугу могучей спины, изгиб шеи в момент погружения, игру света на чешуе, которая под водой становится жидким перламутром. Он рисует не дракона — он рисует движение, свободу. Мир сужается до белизны бумаги, черноты угля и сверкающей водной глади. Он чувствует каждую линию — напряжение мышц под чешуей, мощь хвоста, сосредоточенность в горящем взгляде.       Всплеск алмазных брызг прямо у его ног — Изуку вздрагивает. Шото выныривает в облаке сверкающих капель, могучая голова высоко поднята. В пасти — крупная, серебристая рыба, трепещущая в последней агонии. Вода ручьями стекает с шеи, спины дракона, переливаясь всеми цветами в лучах солнца. Его взгляд мгновенно находит Изуку. Шото делает несколько мощных гребков, вылезает на камни. Мокрая чешуя бликует, как драгоценная броня. Резким, точным движением головы он бросает рыбу к самым ногам Изуку; Рыба бьет хвостом в последнем судорожном вздохе. Шото фыркает, отряхиваясь от воды и окатывая Изуку брызгами.       Изуку смотрит на рыбу, на Шото, на свой рисунок ныряющего дракона. Что-то теплое и плотное подкатывает к горлу. Уголки губ сами собой ползут вверх.       — Спасибо, Шото, — его голос звучит хрипловато от сна, но теплота в нем настоящая. Благодарность — не только за рыбу; за подаренную красоту, за доверие.       Он находит тлеющие угли. Сухие ветки хрустят под пальцами, запах дыма щекочет ноздри. Пламя оживает с треском и шипением, отбрасывая пляшущие тени. Ловко, движениями, отточенными на Берке, Изуку чистит рыбу — чешуя липнет к пальцам, запах свежей крови резок, металличен. Нанизывает тушку на крепкую ветку, устанавливает над углями. Скоро воздух наполняется дразнящим, жирным, дымным ароматом жареной рыбы.       Шото не улетает. Он стоит, вода с него стекает на камни. Волна тепла, едва уловимое изменение давления воздуха — и на камне рядом с Изуку сидит Шото-человек. Его красно-белые волосы мокры и растрепаны, лицо серьезно, но без привычной замкнутости. Он подтягивается ближе к костру, к теплу… и к источнику этого божественного запаха. Его глаза прикованы к румянеющей рыбе. Изуку видит, как его ноздри чуть расширяются, как он незаметно сглатывает.       — Понравилась жареная еда? — Изуку не может сдержать улыбку. Чувство близости неожиданное, согревающее изнутри. Он отламывает большой, сочащийся кусок с хрустящей корочкой и протягивает Шото.       — Вот. Держи. Осторожно, горячо.       Пальцы Шото касаются его кожи — мимолетно, прохладно. Шото дует на рыбу, копируя Изуку, и откусывает. Низкое, гортанное мурлыканье вырывается из его груди; он тут же откусывает еще. Изуку смеется, звук легкий и свободный, и отламывает кусок себе. Они едят молча, плечом к плечу. Треск костра, плеск озера, крики далеких птиц — Изуку чувствует странное спокойствие, глубокое и тихое.       Он здесь. С Шото. И это… правильно.       Утро превращается в день, день в вечер, вечер в ночь. Дни сливаются в потоке совместного бытия, наполненного тихими открытиями и растущим пониманием. Изуку держит слово: он учит Шото разговаривать. Каждое пробуждение начинается с блокнота и угля, с чистого листа и новых слов. Но очень скоро он понимает: Шото не учится с нуля. Он вспоминает; слова всплывают из глубин памяти, робко, коряво, но верно. Грамматика требует времени, интонации — практики, но словарный запас растет с удивительной скоростью. Шото не просто повторяет — он ловит смысл, иногда поправляет Изуку на ходу, подбирая более точное слово для описания скалы или облака, и Изуку понимает: язык этот Шото знал когда-то очень хорошо. Он обещает себе спросить Шото об этом позже, когда их связь окрепнет и не будет страха потревожить раны чужого прошлого.       Изуку рисует. Блокнот быстро заполняется не только словами, но и образами Шото — вот он — дракон, растянувшийся на плоской скале у озера, греется в полуденном солнце; крылья распластаны, принимая тепло, кончики их чуть подрагивают; голова покоится на сложенных передних лапах, глаза прищурены в блаженной истоме. Изуку ловит мельчайшие детали: как свет играет на каждой чешуйке, как тень падает от рельефа мышц. Он рисует спокойствие, редкое и драгоценное.       Вот другой рисунок: Шото в человеческом облике, сидящий на корточках рядом с Изуку, пока тот разделывает пойманного зайца. Солнечный луч, отраженный от полированного ножа Изуку, прыгает по камням. Шото следит за «солнечным зайчиком» с недетской, но искренней сосредоточенностью; его глаза прищурены, голова наклонена, палец с острым когтем тянется, чтобы коснуться светового пятнышка, ускользающего от него. Изуку замечает эту игру и усмехается про себя; каждый такой штрих, каждая привычка ложится в копилку его понимания Шото, собирая мозаику его личности.       Охота Шото становится ритуалом. Он улетает на рассвете или ближе к вечеру, возвращаясь с добычей — рыбой, кроликом, раз — даже молодой косулей. И всегда в его взгляде, когда он бросает трофей к ногам Изуку, Изуку улавливает нечто большее, чем просто удовлетворение охотника. Есть легкое волнение, почти робкое ожидание. Изуку готовит с особым старанием, чувствуя этот немой запрос. И каждый раз, видя, как глаза Шото загораются удовольствием при первом укусе, Изуку чувствует глупую гордость.       Однажды после полудня налетает мелкий, но настойчивый дождик. Изуку мучается с костром: ветки отсырели, угли шипят и чадят, отказываясь разгораться. Он дует, подкладывает сухую траву из запасов, но пламя лишь вяло тлеет. Шото наблюдает с высокого камня, завернувшись в свои крылья, словно гигантская летучая мышь. Его взгляд сперва снисходителен, потом слегка раздражен человеческой беспомощностью перед стихией. Изуку уже готов махнуть рукой, как Шото привстает, набирает воздух… и выдыхает узкую, концентрированную струю синего пламени; оно с шипением ударяет в мокрые ветки, заставляя их вспыхнуть. Синий огонь горит секунду и плавно меняет цвет на привычный оранжево-желтый. Костер пылает.       Изуку смотрит то на огонь, то на Шото, широко раскрыв глаза.       — Спасибо! — смеется он. — Очень… эффективно!       Шото фыркает, но Изуку отчетливо видит, как глаза его блестят самодовольством. Запах синего пламени — острый, озоновый — еще долго витает в воздухе, смешиваясь с дымом и запахом готовящейся еды.       Вечера становятся теплее. После дня, проведенного за уроками и рисованием, вода, прогретая солнцем, манит — и Изуку решается. Он раздевается на берегу, чувствуя на себе взгляд Шото, сидящего на своем утесе. Изуку старается не смотреть в его сторону, но ощущает этот взгляд — пристальный, изучающий, без тени смущения. Изуку ныряет, смывая с себя угольную пыль и запах дыма, чувствуя, как вода обволакивает его прохладной нежностью. Он открывает глаза под водой — мир зеленоватый, таинственный. И все это время он знает — за ним наблюдают. Когда он выходит, вода струится по его телу, а лицо пылает смущением. Он быстро вытирается куском ткани, надевает штаны, стараясь вести себя максимально непринужденно, бормоча что-то о приятной прохладе. Шото лишь медленно моргает, его взгляд неотрывно следует за движениями Изуку. Эта нагота, это наблюдение — одновременно смущают и странным образом волнуют Изуку, но он старается не думать об этом слишком много, иначе лавина чувств грозит похоронить его под собой.       Ночь — время тишины и тепла. Изуку спит в гроте; Шото обычно сворачивается рядом в своей драконьей форме, становясь живой, дышащей печью. Изуку прижимается спиной к его боку, чувствуя сквозь ткань рубашки прохладную гладкость чешуи и глубинное, вибрирующее тепло, идущее изнутри. Однажды ночью Изуку просыпается от непривычного ощущения — его не просто греет бок Шото — он оказался в мягком, теплом коконе его крыльев, словно за гигантской алебастровой ширмой. Мощное дыхание дракона ласкает его макушку, ритмичное, глубокое. Сердце Изуку начинает колотиться как сумасшедшее, от щемящего, тихого счастья, от чувства невероятной защищенности и… принадлежности. Он засыпает снова, уткнувшись лицом в теплую чешую, вдыхая запах озона и камня.       А однажды Изуку просыпается от ощущения… рук. Теплых, человеческих рук, обнимающих его со спины. Он замирает, не открывая глаз, пытаясь осознать: за спиной — не чешуя, а гладкая, теплая кожа; ровное дыхание шевелит волосы у него на затылке. Изуку медленно, стараясь не шевелиться, открывает глаза. Свет раннего утра едва проникает в грот. Изуку осторожно поворачивает голову — Шото спит; его красно-белые волосы растрепаны, длинная челка упала на закрытые веки. Черты лица в покое кажутся удивительно молодыми. Изуку не может оторвать взгляда, его сердце бьется гулко в тишине грота. Рука тянется сама — осторожно, кончиками пальцев, отодвигает прядь волос со лба Шото. Кожа под пальцами гладкая, теплая.       Глаза Шото открываются. Изуку замирает, рука еще касается его лба. На миг в разноцветных глазах вспыхивает что-то дикое, первобытное — зрачки сужаются в хищные вертикальные щели — но длится это мгновение. Шото видит Изуку — и его зрачки мгновенно расширяются, почти заполняя радужку, дикость сменяется осознанием. В его взгляде вспыхивает глубокая, теплая волна привязанности, чистая радость от того, что первое, что он видит утром — это Изуку. Изуку видит это, и его собственное сердце отзывается горячим ответным ударом. Он не убирает руку сразу, а просто оставляет ее там, на мгновение касаясь виска Шото, прежде чем медленно опустить. Ни слова не сказано, но воздух в гроте наполнен нежностью.       Их беседы у вечернего костра становятся глубже, сложнее, и однажды они всё же возвращаются к прошлому Шото.       Изуку сидит, поджав ноги, его пальцы перебирают отверстия маленькой деревянной дудочки. Он подносит ее к губам, и тихие, чистые звуки колыбельной, знакомой с детства, наполняют пространство между скалами. Грустная, нежная мелодия плывет над черной гладью воды, смешиваясь с шелестом крыльев ночных насекомых.       Шото сидит напротив, прислонившись спиной к теплому камню. Его глаза закрыты, лицо расслаблено, почти безмятежно; только легкая тень печали лежит на его чертах. Он слушает. Когда последний звук затихает, растворяясь в ночи, Шото открывает глаза. В лазурном и сером — глубокая, тихая грусть и признательность.       — Красиво, — произносит он тихо, но четко. Слово звучит искренне, как вздох.       Изуку улыбается, но в его глазах — вопрос. Он убирает дудочку.       — Шото… Откуда ты знаешь эту мелодию? И язык? Кто научил тебя?       Тень пробегает по лицу Шото. Он смотрит в пламя, словно ища ответа в танцующих языках.       — Мама.       Изуку наклоняется вперед, шквал вопросов проносится в его голове — наконец он чувствует, что ему позволено их задать.       — Значит, у нее была Метка? И наездник?       Шото резко качает головой, его взгляд становится жестче.       — Не наездник… — он ищет слово, потом кладет ладонь на грудь, над сердцем. — Друг. Связь. Сильнее Метки.       Он произносит это с убежденностью; Изуку чувствует, как сердце его сжимается.       — Значит, ее друг… был с Берка? — он указывает в сторону моря. — Где они сейчас?       Взгляд Шото мрачнеет, как предгрозовое небо.       — Она… улетала к нему. Часто. Когда возвращалась… отец злился. Очень. — Его пальцы сжимаются в кулаки. — Отец… не такой, как мама. Он злой. Ненавидит людей. Ненавидит Метки. Для него это цепи. — Голос Шото становится глуше. — Мама страдала. И однажды… она уже не вернулась.       Тишина повисает тяжелым покрывалом. Изуку смотрит на Шото, на его гладкую кожу без намека на Метку, на его человеческую форму, которую он так легко принимает. Догадка кристаллизуется в уме, холодная и жестокая.       — Шото… — он начинает осторожно. — Почему у тебя нет Метки? Кто-то… сделал это с тобой? Нарочно?       Он боится ответа, но должен его узнать.       Шото вздрагивает, словно от прикосновения к раскаленному металлу. Его глаза вспыхивают гневом, но не на Изуку — на воспоминание.       — Отец, — вырывается у него, слово как плевок. — Древняя… темная магия. Он пытался… с братьями. С сестрой. Вышло… только со мной. — Горечь искажает его черты. — Но я… все равно не стал таким, как он хотел. Я могу… это. — Он показывает на себя, на свое человеческое тело. — Он увидел… назвал монстром. Уродством. — Слово режет, как нож. — Изгнал. — Он опускает голову. — Больше нет семьи. Нет племени. Я… один.       Боль в его голосе невыносима. Изуку действует без раздумий — протягивает руку через костер и берет руку Шото в свою. Его пальцы осторожно смыкаются вокруг пальцев Шото, ощущая прохладу кожи и осторожность, с которой Шото отвечает на прикосновение, боясь поранить его когтями. Изуку смотрит ему прямо в глаза, его улыбка хрупкая, но полная непоколебимой теплоты.       — Больше не один, — говорит он твердо, сжимая руку Шото чуть сильнее.       Шото замирает. Он смотрит на их соединенные руки, потом поднимает взгляд на Изуку. Тень боли в его глазах понемногу отступает, сменяясь чем-то новым, хрупким и теплым. Уголки его губ медленно растягиваются в редкой, настоящей улыбке. Он отвечает на пожатие, его пальцы осторожно смыкаются вокруг руки Изуку.       — Раньше… — голос Шото тихий, чуть хриплый. Он кладет свою свободную ладонь на грудь, над сердцем. — Здесь… всегда было больно. Пусто. Холодно. — Его взгляд не отрывается от Изуку. — Но теперь… ты здесь. И боли больше нет.       «Разорванная душа — это адская боль» — звучат в голове слова наставника Айзавы.       Изуку едва сдерживает навернувшиеся слезы.       — Я… я хотел бы показать тебе Берк однажды, — вырывается у него, голос дрожит от переполняющих чувств. — Познакомить тебя, как следует, со своим племенем, со своим отцом, с Очако, с Иидой. Уверен, вы обязательно подружитесь!       Шото улыбается шире, в его глазах — робкая надежда.       — Я хотел бы таких друзей.       Изуку кивает, стараясь верить в эту картину: Шото, принятого на Берке, летящего рядом с Иидой, разговаривающего с Очако. Но тут же его накрывает волна сомнений. Как объяснить отцу, Вождю, появление дракона без Метки? Как объяснить племени, что он, Изуку, сам без Метки, нашел общий язык с таким существом?       «Я найду способ,» — решительно думает он, глядя на их соединенные руки. «Обязательно найду.»       Внезапно Шото сжимает его руку.       — С тобой… — начинает он, его голос звучит необычно твердо. — Я готов полететь куда угодно. Хоть на край мира.       Эти слова бьют Изуку прямо в сердце, как удар молнии. Тепло разливается по груди, смешиваясь с острой неловкостью.       — Я… я… — он запинается, чувствуя, как лицо заливает краска смущения. Он отводит взгляд, скованно потирает затылок. — Полет… он мне… не очень… дается.       Шото смотрит на него с искренним недоумением.       — Но полет — это свобода, — говорит он, как о чем-то само собой разумеющемся. — Как дышать. Как жить.       Изуку вздыхает, его плечи опускаются.       — Да, знаю. Так и должно быть, и так и есть, похоже, для всех остальных, но для меня… не так.       Он вспоминает вечную тошноту, головокружение, леденящий страх высоты.       — Мне всегда плохо в воздухе. Тошнит, голова кружится. — Он замолкает, потом добавляет очень тихо, почти шепотом, глядя в сторону от Шото: — Однажды от страха я выпал из седла. Иида едва успел поймать меня.       Стыд жжет щеки. Изуку делает паузу, собираясь с духом, и произносит еще тише:       — Иногда мне снится, что я летаю. И это прекрасно, легко. Но наяву…       Он не договаривает, его голос гаснет.       Шото слушает, его лицо серьезно. Внезапно он встает, шагает к Изуку, оказываясь прямо перед ним.       — Полет… — Шото говорит медленно, подбирая слова. Он широко раскидывает руки в стороны, изображая крылья. — Не здесь. — Он кладет свою ладонь — крепкую, теплую — прямо на грудь Изуку, поверх сердца. — Он здесь. В сердце. В доверии. — Его разноцветные глаза горят уверенностью. — Я покажу.       Изуку замирает, растерянный.       — Шото, подожди… — начинает он, но Шото уже разворачивается и выходит из грота в ночь. Мягкая волна теплого воздуха — и на берегу, освещенный закатом и отблесками костра, стоит огромный серебристо-алый дракон. Шото наклоняет могучую шею, его взгляд подбадривающе устремлен на Изуку.       Изуку смотрит на Шото, на его склоненную шею, на ожидающий взгляд. Знакомый ледяной ужас сковывает ноги, сердце колотится как бешеное. Он видит не свободу — он видит падение с Ииды, ледяную хватку воды, насмешки Кацуки. Его руки холодеют.       Но потом он поднимает взгляд и встречает глаза Шото — в лазурном и сером нет нетерпения, нет насмешки. Только уверенность, тепло и… просьба.       Доверься.       Сердце Изуку сжимается. Страх еще здесь, огромный и реальный, но сквозь него пробивается тонкая, горячая нить доверия. Изуку с трудом делает шаг. Еще шаг. И еще. Он кладет дрожащую руку на прохладную, влажную чешую у основания шеи Шото — живая броня, мощь под пальцами. Он находит выступы для опоры, цепляется, вскарабкиваясь на покатую спину промеж сильных крыльев.       — Я готов, — выдыхает он, голос дрожит, но решение принято. Он готов попытаться. Готов довериться.       Шото отталкивается. Мощно, грандиозно — Изуку крепко зажмуривается, вжимается в его спину, мир проваливается вниз — знакомый ужас свободного падения сжимает горло, крик застревает внутри… Но лишь на секунду. Мощный, пластичный взмах крыльев — выравнивание, обретение опоры в воздухе. Ветер бьет в лицо, рвет волосы, но это не слепящий ураган, а объятие стихии. Шото летит не просто свободно — он летит осознанно. Изуку ощущает каждое движение огромных мышц под собой, каждую коррекцию крыла, каждую едва уловимую компенсацию его веса. Дракон чувствует его, подстраивается под него, делает полет их общим.       Изуку не падает. Страх, этот вечный ледяной ком в груди, не исчезает мгновенно — он тает под потоком совершенно новых ощущений. Изуку чувствует ритм взмахов словно музыку, мощную и гармоничную, передающуюся через все его тело; он чувствует, как чешуя под ладонями слегка сдвигается при напряжении мышц, живая и настоящая. Воздух больше не душит — он несет запахи далеких цветов, хвои, обволакивает и обретает вкус… свободы. Чистой, опьяняющей свободы.       Изуку решается открыть глаза — и мир взрывается красками. Не просто вид сверху — а панорама жизни: озеро словно сияющая, дышащая сапфировая чаша; леса — миллиарды трепещущих изумрудных листьев; горы — величавые исполины, купающиеся в свете заходящего солнца. Он видит все: крошечных дракончиков, взмывающих, как искры пламени; скрытый водопад, бьющий из скалы серебряной косой; тень огромной рыбины, скользящую в глубине озера. И над всем этим — они: серебристо-алый дракон и маленькая фигурка человека на его спине, слившиеся в единый силуэт на фоне неба в плывущем по воде отражении внизу.       Страх исчезает — остается только восторг; чистый, оглушительный, наполняющий каждую частичку его сердца. Изуку не сдерживается — смех вырывается из его груди, звонкий и свободный, теряясь в реве ветра, но Шото поворачивает голову, его ухо ловит звук. Он отвечает довольным, глубоким рокотом, которое Изуку чувствует всем телом.       — Шото! — кричит Изуку, его голос полон невероятного счастья. — Я летаю, правда летаю! Это потрясающе!       Это не просто слова. Это прорыв. Катарсис. Отрицание всей его прежней жизни в страхе и унижении. Он летит, и это прекрасно. Он летит с Шото, и это делает момент вдвойне бесценным.       — Ты потрясающий! — Изуку наклоняется, прижимаясь щекой к прохладной чешуе и крепко обнимая могучую шею дракона. — Спасибо…       Слова слишком малы, но в них — вся благодарность, все восхищение, вся их крепнущая связь.       Шото делает последний круг над вековыми деревьями и мягко приземляется на берегу озера. Изуку сползает, его ноги дрожат от восторга, а не страха. Он поворачивается, сияющий, чтобы поделиться этим чувством, протягивает руку, чтобы коснуться шеи Шото, его пальцы уже чувствуют прохладную гладкость чешуи над теплом мышц…       Резкий, знакомый свист крыльев режет воздух, как нож.       Радость на лице Изуку гаснет, как костер под ливнем, сердце падает в пропасть. Шото мгновенно настораживается, поднимает голову, втягивает воздух — и издает низкое, грозовое рычание. Его взгляд устремлен к небу, откуда стремительно снижается быстрокрылый дракон с маленькой фигуркой на спине.       — Очако! — Изуку успевает крикнуть, прежде чем Иида камнем падает на берег, поднимая тучи пыли. Его подруга не спрыгивает — она практически падает с него, спотыкаясь, ее лицо искажено чистым ужасом, глаза огромные, полные слез. Она бросается к Изуку, хватая его за руки так сильно, что костяшки ее пальцев белеют.       — Изуку! Он всё знает! Кацуки! Он везде! Он следил за мной, не давал вылететь! Мы еле ускользнули, когда он отвлекся на ссору с Эйджиро!       — Что… что? Как он узнал? — Изуку чувствует, как земля уходит из-под ног. — Он всем рассказал?       — Он убедил старейшин, что ты либо мертв, либо очарован чудовищем, потерял разум! Он кричал, что видел все! Как ты и Шото… — Очако с ужасом и отчаянием смотрит на Шото и вновь переводит полубезумный взгляд на Изуку. — Твой отец… он летит сюда! Прямо сейчас! С отрядом лучших! — Она задыхается. — Кацуки с Эйджиро знают путь! Они будут здесь совсем скоро!       Ледяной ужас сковывает Изуку. Конец. Не завтра. Не через час. Сейчас. Мысли мечутся, ударяясь о стену паники. Шото. Они убьют Шото. Или поработят, закуют в цепи Метки, лишат его свободы выбора.       Он видит грот, озеро, отражение Шото в воде — все, что стало ему домом и счастьем за эти дни, — и видит, как это рушится под лапами драконов Берка, под гневом отца, под злобой Кацуки.       — Нет… Нет, нет, НЕТ! — его собственный голос звучит чужим, сдавленным, полным отчаяния. Но сквозь панику, как клинок сквозь лед, пробивается стальная решимость — защитить. Ценой чего угодно.       Его место — там, между отцом и Шото.       — Очако, — его голос внезапно становится резким, командным, как у вождя, которым он никогда не станет. Он сжимает ее руки в ответ, пытаясь передать ей свою решимость. — Вы с Иидой должны лететь обратно. Сейчас же. Нужно перехватить их в воздухе! — Он видит бездну отчаяния в ее глазах, ее страх. — Я лечу с вами.       Он резко поворачивается к обернувшемуся человеком Шото. Тот стоит в двух шагах, его лицо — маска напряженной тревоги и яростного вопроса. Он все понял — Изуку уходит.       — Шото, — Изуку делает шаг к нему, его голос дрожит, но он заставляет себя быть твердым, как скала у озера. — Я должен улететь с ними. Должен остановить отряд с Берка. Ты… — Он делает ударение, его взгляд впивается в разноцветные глаза, умоляя, приказывая. — Должен улетать отсюда как можно скорее и как можно дальше! Найди новое убежище, спрячься там! Пожалуйста! — Его голос срывается на последнем слове.       Пожалуйста, пойми. Пожалуйста, выживи.       Шото делает резкий шаг вперед. Его глаза горят огнем возмущения.       — Нет! — слово вырывается резко, почти как драконий рык. — Я не брошу тебя! Я полечу с тобой!       Он уже начинает разворачиваться, чтобы снова принять драконью форму.       — Нет, Шото, стой! — Изуку бросается к нему, хватает за руку. Его сердце разрывается на части. Видеть эту готовность, эту яростную преданность — невыразимо трогательно и смертельно опасно. — Ты не можешь! Они летят за тобой, они боятся, что ты не такой, как остальные драконы! Их много и они могут убить тебя! — Он говорит быстро, отчаянно, пытаясь вложить в слова весь ужас людского непонимания и страха перед неизвестным. — Ты должен найти новое укрытие. Я найду тебя потом, остановлю их и вернусь к тебе! Обещаю! Я найду способ!       Шото смотрит на него. Его рука дрожит в руке Изуку. В глазах — буря: ярость от бессилия помочь, страх потерять только что обретенное, недоверие к этому рискованному плану. Его губы сжаты в тонкую белую линию. Не отводя взгляда от Изуку, он поднимает свободную руку к своему виску, откуда берет начало высокий серебристый рог на котором повязан белый осколок чешуи его матери. Его пальцы нащупывают бечевку. Одним резким, но точным движением он сдергивает петлю, снимая амулет.       — Возьми, — хрипло говорит Шото, слово больше похоже на мольбу, чем на приказ. Его глаза не мигают, в них горит яростное нежелание отпускать от себя. Он протягивает амулет Изуку, не выпуская его взгляда из своего.       — Мама… защищала. Пусть теперь… защищает тебя.       Изуку смотрит на чешую, лежащую на ладони Шото — его самую сокровенную связь с матерью и прошлым, — потом в глаза Шото, полные такой нагой открытости, доверия и отчаянной надежды, что у него перехватывает дыхание.       Изуку кивает, не в силах вымолвить ни слова. Он перенимает амулет, наклоняет голову, осторожно завязывая два края шершавой бечевки. Оберег ложится на кожу; Изуку чувствует его вес, гладкую, чуть волнистую поверхность прямо на ключице, его невероятную, пугающую значимость.       Ладонь Шото ложится поверх амулета, и прижимает его плотно к тому месту, где бьется сердце. Изуку чувствует твердость чешуи и тепло ладони Шото через ткань.       — Друг, — произносит Шото, и голос его теперь тише, но тверже стали. Это не просто слово. Это клятва верности. Признание связи, сильнее страха. Обещание ждать. Тепло от его руки, передающееся через амулет, смешивается с жгучей болью разлуки, пронзающей Изуку насквозь. Изуку зеркально кладет руку на горячую кожу, туда, где отчаянно колотится могучее драконье сердце Шото.       — Друг, — тихо повторяет он, как самую сокровенную клятву.       — Изуку! Времени нет! — отчаянный, срывающийся крик Очако разрушает момент. Она уже на спине Ииды, который рвется в небо, чувствуя панику наездницы.       Изуку резко срывается с места. Боль разлуки остра, как порез.       Он бросает последний взгляд, полный любви, тоски и непоколебимой решимости, на Шото, вскарабкивается в седло за Очако, его пальцы цепляются за упряжь.       — Лети! Быстрее ветра! — его голос срывается на крик.       Иида с ревом отталкивается от земли. Мощные крылья поднимают их в воздух с такой силой, что Изуку вдавливает в седло. Он прижимает ладонь к груди, к спрятанному амулету, чувствуя под тканью каждый изгиб, каждый край священной чешуи. Он чувствует взгляд Шото, жгучий, как раскаленное железо, у себя на спине, но не смеет оглянуться. Только когда они набирают высоту, проносясь над озером, он оборачивается.       На берегу, у самой кромки воды, стоит Шото — не человек, а дракон во всей своей устрашающей и величественной мощи. Серебристо-алый, огромный, но сейчас — воплощение немой, всесокрушающей агонии. Он запрокидывает голову к небу, к удаляющемуся Ииде, уносящему его друга, и из его раскрытой пасти вырывается рев — звук раздирающей душу боли, тоски и бессильной ярости.       Изуку чувствует, как звук этого крика вонзается ему прямо в сердце, разрывая его на части. Его пальцы судорожно сжимают амулет под одеждой, слезы текут по его лицу безостановочно, горячие и соленые, смешиваясь с ледяным ветром. Боль невыносима. Он хочет крикнуть, хочет развернуть Ииду, хочет броситься назад. Но он сжимает зубы до хруста. Тепло амулета на его груди, этот последний, бесценный дар и залог, подпитывает его решимость ярче любого костра. Его цель ясна, как никогда, острая и жестокая: Остановить отца. Остановить Кацуки.       Вернуться к Шото.