ведьмина любовь

— Может ли быть больнее, Рован? — ворон молчит и в этом молчании больше ответов, чем в протяжном «кар», что звучит в тишине куда реже, чем того бы хотелось. Завитки черных волос разметались по светлых простынях. В тон её чёрному платью. И чёрной душе. Был ли свет среди мрака? Сколько седины в чёрных волосах матери? Сколько ненависти в душах ею убитых? — Могу ли я скорбеть, коль в пролитой мною крови можно утонуть? Рован снова молчит. Адель смотрит в чёрные пуговки глаз, но видит другие — небесная синева аль гладь морская? Шторм или штиль? Что так болит в груди, когда не впервые мёртв? Явь ли это иль беспробудный сон души, чей покой украден? Был ли шанс? Всполохи солнца исчезают за горизонтом. В ночи мысли чище да сон глубже. Да только куда сну ступать, коль в голове непорядок? В глуши полуразвалившейся избушки вся жизнь её была. Адель чувствовала неровные колебания, ощущала тяжесть воздуха на коже и мрачную, давящую атмосферу, окутанную кровью и звоном металла. Его не должно было здесь быть, но он есть. Смотрит пронзительно, словно душу наружу и себе на ладони. Так ласково и бережно. И так фальшиво. Коль слепо было сердце, так пусть же прозреет душа на одре смертном. Она слышала свой крик, слышала шум крови и необъятное чувство разочарования, что крепло подобно луже крови под её бренным телом… Стук в её дверь был тихим, едва слышным, но нужным, отвлекающим от гнёта собственной боли. Не телесной. Но душевной. В тенях её покоев расползались ужасы прошлого. Вино заливало все щели, латало горечью сквозные раны. Можно ли бояться смерти, когда идёшь к ней, как к матери родной? Когда шепчешь ей молитвы и уже бывал в её обители. Не узником, но гостем. Песнь с её уст лилась мелодично, ветром разносилась синеватым маршевом ночи и уходила в никуда, забываяст подобно обещаниям. Время было роскошью, но, покуда Матушка ей благоволит, лишь этого у неё в избытке. ~ Она тянула на себя скверну, впитывала чёрную кровь и боль, что струилась от него к ней. Под кожей. Прямиком к сердцу. Её оминали слуги, взгляды бросая настороженные, но любопытные. Её сторонились, кланялись низко, взглядов избегая. — Шёпот стелится по полу, но достигает чуткого слуха в мгновенье, — крохотная змейка в тканях млеет под лёгкими касаниями, — Рован прячется в темноте, милая, я же — на свету. Её шаг размерен и тих, взгляд остер подобно стали. Только вот душа хрупка́. Ей нет места в мире. Ни в том, ни в этом. Пытаясь принадлежать, Адель лишь сильнее отталкивается прочь. С глаз долой, из сердца вон.