ведьмина любовь

Тени залегли под широко раскрытыми глазами. Лицо безмятежное, пустое и лишь глаза с расширенными провалами зрачков выдавали удивление. Мгновение спустя ушло и оно, оставив в серебристых переливах толику любопытства. Она не испытывала жалости или отвращения, не пугалась смотреть или прикасаться. Адель забирала себе всё, что могла, принимала, как самый ценный дар, лелея в ошметках души. Она у неё, к сожалению, была. — Они убили меня, — говорила она шёпотом. Себе или ему. Улыбалась грустно, да так, что сердце сжималось, так, что воздуха не хватало даже на крохотный шаг. — Глаза? — Руки человека, чьим глазам я верила. — Больно? Молчит. Всегда молчит. Глаза серебрятся от непролитых слёз, режут остро, шрамы оставляя болезненные. А сердце трепещет. Тишина рядом с ней подобна божьей благодати. Голос подобен ласке и он льнёт к ней, как в малолетстве льнул к ласке матери. И загнанному зверьку подобно пугается. Иль сам спугнуть боится? — Выпейте, — травы горькие горло царапают, но взгляд её пристальный, лишающий воли, тянущий на дно самой глубокой пропасти. Что же, быть ему дураком, коль ступить туда посмеет. И делает это с улыбкой. ~~~ Лёгкая морось ложится на лицо прохладой. Воздух колюч. Он несёт за собой пыль и жару, волочит старые ноги по золотавом пламени песков. Трясёт её усталые плечи и давит непосильною ношей, что добровольно на себя возложила. Она не жалеет, не просит прощения или свободы. Не просит и награды. Только в полутьме, освещённая серебром луны к матери своей, к Госпоже взывает яростно, но трепетно. Благоговея. Шаги позади тихие, узнаваемые. Они не нарушают её покоя, не врываются в пространство, а застывают в отдалении. Ждут. Он, она и, кажется, весь мир. — Время позднее, — говорит, словно к небу обращаясь. Руки сложены на коленях, взгляд ясен и пронзителен. Но он его не видит. — Простите, — почему-то он извиняется. Почему-то делает шаг вперёд и вновь застывает. Разговоры меж ними редкие, но тёплые. Иногда немного резкие, ввиду горечи прошлого и груза неподъёмного, что на плечах осел пеплом. Пеплом надежд сгоревших. — Не извиняйтесь, — с колен поднимается неохотно, смотрит по-прежнему в небо. В глаза смотреть всё же не смеет. — Я не ждала гостей. Как и шанса от Госпожи не ждала, но вот он, яростно клокочущий сердцем в груди. Едва защищённым, но живым. Вновь к Госпоже взывает, но та остаётся к ней удивительно глуха. Какими всегда были боги. — Не ожидал и я сам, — Рован громко вещает о своём недовольстве. Не одобряет. Улыбка призрачной тенью кроет её губы, вновь исчезая во тьме. Оказывается, это больно. Больно вновь улыбаться. Больно казаться человеком, когда матерью тебе приходится сама смерть. Не по крови, но по сути. Громкий рёв в голове давит виски. Матушка не одобряет слёз по ней. Не одобряет и гнёта на собственное творение. Адель осознаёт. Там больше нет мира. Переча таким способом Госпоже, он сам накликал беду. Проклятье, несущее разруху и хаос. Саму смерть в обличии войны и голода. Там больше нет её и там больше не её мир. — Знаете, я больше люблю леса, — может быть, пора отпустить?