Нежность чудовища

      Не знаю, в какой именно момент всё пошло не по плану, но что-то подсказывает — сразу, как только я увидел его. Может, даже раньше. Может, ещё когда Орден втолковывал мне план в духе « войди в доверие и исчезни с артефактом в закат». Или вот, когда я проснулся в слизеринской спальне, с зелёными шторами, затхлым воздухом, и с ощущением, будто меня записали в чужой спектакль, не утруждая себя репетициями. Официально я шестикурсник. Среди змей. Фамилию выдали нужную, историю подшили. Выражение лица рекомендовали держать скучающее, уверенное, а что внутри никого особо не волнует, главное, найди крестраж. Том Реддл должен быть рядом. Завоюй доверие, узнай и вернись.       Вернись, ага. Только вот к кому? К тем, кто отправил меня в прошлое с заданием сблизиться с Тёмным Лордом, как будто это звучит нормально? Сблизься, Поттер. Стань своим, выполни задание. И всё. Щёлк и ты дома. Если бы всё было так просто, если бы он был тем, кого я ожидал увидеть. Таким, каким о нём говорили. Холодным, злым, однозначным. Но Том оказался другим, гораздо хуже. Вежливым, ироничным, идеально расчётливым и слишком, блядь, наблюдательным.       Набираю ванну, потому что всё остальное уже не работает. Голова гудит, как будто внутри затаилось что-то, не мысль, а просто он. Реддл. Его голос. Его взгляд. Его эти локоны, которые так и хочется дёрнуть, чтобы понять, как они вообще могут выглядеть настолько… чёрными. Настоящая ворона, мать её. Орден, вы вообще проверяли, кого вы мне подсунули?       Пена расползается по воде радужной рябью - ароматизированная дрянь, которую я стащил из покоев профессора Слагхорна. Кто-то там когда-то шутил, что она снимает стресс, пока не помогло. Я плюхаюсь в воду с видом человека, который делает последний заход. Горячо. Слишком. Хорошо. Пусть жжёт. Пусть сдирает кожу, лишь бы стало хоть немного тише. И всё равно не уходит.       Уже семестр здесь, а толку.       — Ты сегодня молчишь, — сказал он на трансфигурации, склонившись ко мне через парту. Пахло чернилами. И кожей. И, кажется, каким-то древесным порошком, как у Малфоя старшего. Только Малфой не вызывал у меня желания схлопотать по щеке только ради того, чтобы он снова посмотрел. Это, наверное, уже клиника. Втрескаться в того, кого ты должен уничтожить. Кого нужно ударить первым. Но когда он стоит слишком близко, я забываю, зачем вообще пришёл.       Инстинктивно вытягиваю ноги под воду. Иголки по коже. Жжет. Отлично. Больше боли. Больше воды. Меньше шансов, что я вслух признаюсь: мне не страшно от его близости, наоборот, мне пиздец как приятно. И это не должно быть так. Он же провоцирует. Бросает взгляд через плечо. Отвечает слишком медленно. Проверяет. Смотрит, как я ведусь. Потому что он знает. Чует. Этот взгляд, как наждачка по спине, когда проходишь мимо. А потом он всё ещё стоит за спиной. Не уходит. И всё, что я могу - это сидеть в этой ванне, покрытой мыльной перьевой радугой, и убеждать себя, что я пришёл сюда смыть с себя его. А не наоборот почувствовать, будто он опять где-то рядом.       Проклятье. Я что, совсем рехнулся? Этот вопрос, как назойливый шершень, жужжал в моей голове, пока я сидел в ванне, окруженный клубами пара. Очевидно, что да. Добро пожаловать, Поттер, шестой курс, Слизерин, временной агент и, судя по всему, идиот. Я сидел, погруженный в тёплую воду, и думал о Волдеморте, но не о том, чтобы найти очередной крестраж, а о том, почему, какого хрена, он так на меня смотрит. И что самое страшное - почему я хочу, чтобы он посмотрел ещё.       Мочалка в моих руках уже ничего не решала, я втирал пену в грудь с таким остервенением, словно пытался стереть не грязь, а какую-то въевшуюся мысль, что-то невыносимое и постыдное. Я швырнул мочалку обратно, желая, чтобы она утонула, чтобы она пошла ко всем чертям вместе с моей попыткой вести себя как нормальный человек. Она ушла на дно быстро, без шума, почти достойно, гораздо лучше, чем я. Я провёл рукой по шее, и пальцы дрожали, но не от холода, потому что в ванной было так жарко, будто я сидел в котле. Тихий пар всхлипывал, оседая на моих чёрных ресницах, и я закрыл глаза. Моя рука скользнула ниже, и живот будто сам по себе сжался, а по коже побежали мурашки, будто кто-то ползал у меня под кожей. Я чувствовал себя так, словно он стоял за дверью или, что ещё хуже, был внутри меня. Не в каком-то метафорическом смысле, а буквально, будто жил где-то под моей грудиной, дыша вместе со мной. И в моих мыслях раздавался его знакомый бархатный баритон, от которого я терял рассудок.       — Как давно ты этого хочешь?       Противный в своей правоте. Он не спрашивает. Он уверен. И я улыбаюсь, с закрытыми глазами, потому что открывать нельзя. Если открою, всё сорвётся. Слишком явным станет, что я давно не Гарри Поттер. Не герой. Просто дурак, запавший в красивую оболочку Тьмы, которая улыбается, как будто ей плевать и именно этим тебя ломает.       — Давно, — шепчу. На вдохе. Почти смешно.       Я хочу его уже давно.       Сука.       Вот и вся правда.       Щелчок двери был не громким. Но сработал, будто выстрел. Я обернулся резко, с плеском, не думая - и, конечно, увидел именно то, что не хотел. Или хотел. Смотря с какой стороны смотреть на моё текущее психическое состояние. Реддл.       Стоит в проёме, как будто это он меня ждал, а не я тут уже час, наверное, уже, в этой грёбаной ванне, с кожей в покраснениях и с мыслями, которые не стыдно, а страшно вообще озвучить.       — Здесь занято, — вылетает прежде, чем я успеваю притвориться утонувшим.       У него усмешка. Конечно, у него усмешка. Та самая, чуть в уголке губ, будто он знает что-то, чего ты не знаешь. И знает уже давно. Он не уходит, даже не собирается. Просто закрывает за собой дверь и закрывает её на замок. Заклинанием, мне не показалось.       Я сглатываю, а в горле пересохло, но не от пара. Реддл подходит, не торопится. Идёт - как будто это нормально, как будто я не сижу в ванне, голый, один, с телом, которое до сих пор ещё пытается прийти в себя после того, что я в нём, прости Мерлина, ощущал.       Том сбрасывает мантию, и у меня срывается дыхание. Никак не могу вдохнуть нормально, кажется, что лёгкие забили тревогу первыми.       — Ты… — я кашляю, пытаясь вернуть себе голос. Он звучит так, будто меня только что вытащили из-под воды. — Ты чего, собираешься искупаться?       Гениально, Поттер.       Том смотрит на меня. С интересом. Склоняет голову чуть набок. И, как будто это всё объясняет:       — Тебя так смутит моя нагота?       И начинает расстёгивать брюки. Не торопясь. Как будто у нас тут сраный турнир по выдержке, и он бессменный чемпион. Открываю рот, чтобы что-то сказать. Ничего не выходит. Потому что… потому что он прав. И потому что я - идиот, продолжающий смотреть, не отвожу взгляд сразу. Ловлю, как по позвоночнику, до самого хвоста, скользит один холодный мураш.       — Это всего лишь тело, — добавляет он. И тянет за пояс.       И всё. С меня хватит. Отворачиваюсь резко. Как будто он не знает, что я сейчас думаю. Или будто я сам не знаю, что я сейчас думаю. Слышу, как он заходит в воду. Медленно, пена шуршит, сдвигается. Что-то там внутри ванны меняется. Места становится меньше. У меня дрожат пальцы под водой. До самого кончика мизинца. И, конечно, сердце.       Бьётся так, будто кто-то внутри барабанит кулаками изнутри: идиот, идиот, идиот. Мне хочется вылезти. Хочется утонуть. Хочется понять, какого, чёрт бы его побрал, хрена он это делает. Но больше всего хочется не чувствовать, как от его близости мне не мерзко, а так… приятно, что я готов сам себя за это прибить.       — Расслабься, Гамильтон.       Гамильтон.       Да уж. Фамилия, которую я взял по приказу. Ну, вернее, по просьбе Дамблдора, но это не делает звучание менее скользким. Гарри Гамильтон. Под стать змеям.       — Я расслаблен, — буркнул, не оборачиваясь. Смотреть на него сейчас — это значит сгореть.              Слишком быстро. Слишком полностью. Поэтому взгляд держу упертым в окно, на стекле которого кто-то из предыдущих учеников наколдовал русалку. Хвост у неё слишком длинный, грудь нарочито округлая и, судя по кривой улыбке, рисовал её не ради искусства. Слышу всплеск воды. Пена расходится, будто кто-то провёл рукой по поверхности. Я резко поворачиваюсь. Ошибка.       Он уже рядом.       Не знаю, как он это делает, тихо, почти как хищник. Ни одного лишнего движения. И всё равно ты чувствуешь его заранее кожей, дыханием, какой-то внутренней дрожью, которую не получается ни заглушить, ни объяснить.       И он, мать его, просто делает два шага ко мне. И медленно опускается по плечи в воду. Пена раздвигается, как будто сама отступает. Он в ней, как в ритуале: ни один мускул не дрогнул. Теперь наши лица совсем рядом, я смотрю на него сверху, но ощущение, будто это он выше. Потому что он контролирует всё. Меня, пространство и даже температуру воздуха. Он медленно тянет руку под водой, так, будто просто играет с пеной, но пальцы не проходят мимо, плавно скользят вперёд, и ложатся внизу живота, поглаживая, дразня. Ниже, где кожа всегда чуть чувствительней. Где обычно даже собственное прикосновение щекочет.       Между телами всего несколько сантиметров. Может, даже меньше. Давление рукой несильное, но достаточное, чтобы я сжал зубы. Неторопливо ведёт пальцами, скользит вдоль, по линии, где я не позволял никому. Ни разу. Опускается ниже, на лобок.       Я замираю, словно выключился звук. Осталась только точка касания, мир схлопнулся в ощущение, как будто обнажил нерв. Это не просто прикосновение, это… проверка. Молчаливое: ты всё ещё держишься?       Ответ — нет.       — Посмотришь желаниям в глаза? Или опасаешься, что обожжёшься?       Прямо в лоб. Конечно. Его стиль. Слова царапают. Где-то в районе ребер. Я стискиваю челюсть.       — Что ты несёшь, — бросаю. Слишком резко. Слишком громко. — За такие слова можно лишиться головы.       Том наклоняется ближе. Губы едва касаются уха и дышит так, будто хочет обжечь.       — А разве ты её уже не лишился?       И всё. Всё. Вулкан, который я забивал в себя с тех пор, как впервые услышал, как он произносит мое имя, вырывается наружу. Я хватаю его за плечи, прижимаю к себе, влекомый давним желанием. Губы сминают его рот. Ни секунды сопротивления с его стороны, только лёгкий, почти издевательский смешок и мгновенное движение руки на моей шее, бедра подаются ближе, дыхание в такт. Его уста податливые, чуть влажные. Он впускает сразу, слишком легко, как будто ждал. Губы распахиваются под моими, язык встречает мой, двигается грязно, без прелюдий.       Он давит грудью, его руки уже на моей шее, крепко, с нажимом, как будто удерживает, и не даёт уйти. Пальцы скользят по ключицам, ногти оставляют след. Вода между нами, но я едва ощущаю — слишком много тела. Кожа слизеринца скользит по моей, живот прижимается, я чувствую каждое его движение. Я не понимаю, где воздух, где поверхность. Реддл целуется так, будто трахает ртом. Никакой пощады. Его бёдра двигаются, будто сам не замечает. Плотно, прямо по моим, и я твердею почти сразу и он это чувствует. Конечно, чувствует. Я вжимаюсь в него, больше не могу держать паузу. Провожу ладонью по спине, соскальзываю ниже, хватаю за зад, сжимаю. Он дёргается, но не отстраняется. Наоборот. Дышит в рот горячо, низко, чуть зарычав, будто случайно. Поворачивает голову, меняет угол поцелуя, чуть сдвигает бедрами, проталкивается ногой меж моих. Мой член под водой коснулся его. Слишком твёрдого. Я отдёргиваюсь, инстинктивно, будто обжёгся, вода вокруг встряхнулась. Он с властностью хватает меня за предплечье, не даёт отойти. Пальцы крепко вжались, чуть сдвигая кожу, и я не могу выдернуться сразу.       — Сбежишь? — шепчет спокойно, будто просто интересуется. Смотрю ему в глаза, молчу. Всё внутри сжалось, потому что понимаю: ему не нужно договариваться с собой. Том не думает о том, можно ли, стоит ли, прилично ли, он просто делает. Делает, то что хочет. Всегда. А я? Я до сих пор не могу смириться даже с тем, что весь горю от одного его прикосновения. Что меня трясёт от ощущения его возбуждения. Что его тело знает, как на меня давить. А моё предаёт.       И когда его рука снова соскальзывает вниз, под воду, к паху, я почти издаю стон. Почти, потому что сдерживаю. Но всё же хрипло вырывается, будто жалоба. Страдание, вперемешку с яростным возбуждением. Я хочу убежать и хочу ещё. И уже не различаю, где одно заканчивается. И начинается другое. Он не торжествует, просто тянется ближе, прижимается носом к моей щеке, действие неожиданно нежное для того, кто не знал пощады. Это только пуще сбивает дыхание.       Его рука накрывает мой эрегированный член, и я сжимаю зубы, но предательский стон всё равно вырывается. Приглушённый, как будто кто-то выдирает его из меня клещами. Это стыдно. Это невыносимо. Но его пальцы уже там. Они обхватывают член крепко, без колебаний, и я вздрагиваю, будто меня ударили током. Вода плещется, обжигающе тёплая после морозного воздуха, но мое тело горит ещё сильнее. Его ладонь двигается уверенно, пальцы скользят по мокрой коже, находят ритм. Короткие, жёсткие движения. Прикрываю глаза.       — Смотри на меня. Я хочу видеть.       Говорит это спокойно. Требует, как будто я уже согласился.       Поднимаю голову. Встречаюсь с ним взглядом. Его глаза как чёрные маркеры, в которых не видно конца. И я… я не отводил. Не мог. Не должен. Не хотел.       Я не хочу этого.       Я хочу больше.       Толкаюсь бедрами вперед. Стыдно конечно и мои мысли путаются, размазываются, как капли на стекле. Том прижимается губами к моей щеке, дышит мне в ухо, и от этого становится только хуже. Точнее лучше. Точнее я уже не понимаю. Движения ладони Реддла уверенные, наглые.       Остановись.       Не останавливайся.       Я тону в этом, как в тёмной воде, и уже не могу вспомнить, зачем нужно сопротивляться. Он чуть ускорился и я задыхаюсь, цепляюсь за него, как утопающий. И я больше не знаю, зачем я вообще сюда пришёл. Не помню Ордена, миссии, крестражей. Только вижу, как темнеют его, и без того черные глаза. Желание в них прямое, нечеловеческое. Я замираю, вытираю губы о его плечо, и он смотрит на меня. Внимательно.       — Как давно ты этого хотел? — спрашивает, убирая влажную прядь волос с моего лба.       Я не могу ответить сразу. Ком в горле. Читает меня?       — Давно, — выдавливаю.       Он сжимает меня сильнее под водой. И я беспомощно утыкаюсь в его шею. Ноздри забивает запах - лаванда, холод, что-то его. Реддл двигается снова, я теряю контроль. Дыхание сбивается, а колени, предатели подгибаются. Хочу закричать, но из горла выходит только хриплый стон. И всё. Мгновение и изливаюсь, цепляясь за его плечи, не понимаю, что делаю. Сдаюсь в самом настоящем смысле. Обмякаю в его руках. Расслабленный, довольный, проклятый.       Ещё не отошёл, у меня до сих пор трясёт колени, будто я выложился так, что дальше уже должно быть только посмертие. Я почти успел подумать, что он даст мне передышку. Или хотя бы просто замрёт, но он двинулся снова, ведя бёдрами. Захватывает меня за талию, притягивает, будто у него на это есть право. Будто я уже. Его.       А я, сука, стою и позволяю.        И понимаю, что он не закончил.       Я бы, может, и выдохнул, если бы не почувствовал, чем именно он двигается. Горячий, твёрдый. И, блядь, слишком точно по мне. Скользнул вдоль члена. Я дёрнулся, но не вывернулся. Он прижал меня крепче. Одной рукой держал за рёбра, другой за бёдро. Достаточно, чтобы я понял: я никуда не уйду, пока он сам не решит. И вот именно это… возбуждало.       Он шепчет мне в шею, губами цепляется за кожу, дышит слишком близко. А сам толкается, трётся, вдавливается. Его член скользит вдоль моего, снова и снова, и с каждым движением вода как будто исчезает, я чувствую его кожу, жар, пульсацию. Я уже не твёрдый. Точнее, я не был, а теперь снова да. Секунду назад я думал, что всё, я пуст, теперь же мне опять хочется его. Проклятье. Хочется, как будто ни разу не кончал.       Реддл подаётся вперёд, целует в шею, и его член скользит по моему паху. Прямо. Ровно. И я выгибаюсь, даже неосознанно, просто тело реагирует. Хватает меня за затылок, тянет, будто хочет впиться в рот, но не целует, просто держит, контролирует.       — Расслабься, — шепчет. Так, будто это приказ.       Ага, щас.       Двигаюсь в ответ, не отступаю. Развожу ноги шире, упираюсь в кафель пятками, встречаю его движение бедром. Его глаза дергаются чуть, видно, не ожидал, хотел, чтобы я плыл по течению.       — Нравится? — шепчет он.       Я бы мог соврать. Сказать «нет». Оттолкнуть. Выползти. Выйти. Но я сжимаю пальцы в воде и не делаю ни хрена. Он продолжает, двигается сильнее. И с каждым толчком его напряжённый член скользит по всей длине моего. Сначала мимо, потом уже чётко по нему. И от этих ощущений, я скулю, блядь, я реально скулил.        Выдохнул в рот, когда он потянулся поцеловать. Хватаю его за волосы. Сжимаю затылок, не сдерживаюсь. Он целует меня глубоко, с нажимом, качает бёдрами, трётся и мне кажется, я снова на грани. Он, судя по дыханию, тоже.       Нам надо быть тише. Правда. Кто-то может проходить мимо ванной. Хочу сказать ему: ты что совсем обезумел? Но все усилия уходят, чтобы держать себя, а не упасть к нему в ноги от переизбытка чувств. Его член скользит по мне, и я выгибаясь хватаю его бедро, пытаюсь удержаться. Тону. Он ставит меня так, чтобы угол был плотнее, чтобы мы скользили точнее, как будто знал, куда именно мне приятно. Я прикусываю губу, чтобы не застонать и он, разумеется, замечает.       — Не сдерживайся.       Бля.       Двигаюсь навстречу, он чуть откидывается назад, хватает меня за талию, притягивает ближе, сильнее. Мы скользим друг о друга. Вода делает скольжение гладким, но не скрывает силу. Всё слишком реально, слишком жарко. Я поднимаю руки, провожу по его спине и сжимаю мокрую кожу. Реддл наклоняется вперёд, утыкается лбом мне в ключицу, прижимается пахом, толкается. Ритм сбивается и тут же находится заново. Том смотрит мне в глаза и всё его лицо расслабленное, а влажные губы приоткрыты.       — Ещё, — шепчет он.       Хватаю его за бёдра, подаюсь вперёд и нахожу идеальный ритм. Он вскрикивает, дергается, цепляется пальцами за мою шею и в следующее мгновение я чувствую, как он срывается. Горячая сперма расплывается между нами, смешивается с водой. Я кончаю почти сразу вслед за ним. Сперма стекает медленно, горячая, вязкая, как будто тело само не хочет её отпускать. Чувствую, как она расползается по коже, скользит вниз по животу. Воздуха как будто мало, а запаха наоборот, слишком много.       Том отстраняется и выходит из воды, пальцы скользят по полотенцу, чуть подрагивая, но взгляд спокойный. Как будто оценивает, как я теперь буду с этим жить. Снова надел маску, разумеется.       — Не опаздывай, Гамильтон. Уже поздно. Или сниму баллы.       Бросает это с тем самым своим голосом — вкрадчивым, спокойным, без капли эмоций, но почему-то от этого хочется швырнуть в него палочку. Или себя.       ОЧКИ. Он, блядь, про баллы. Как староста. После того, как трахался со мной в ванне, он смеет говорить о школьном, мать его, регламенте.       Что ж, если это тот самый “тёмный соблазн”, о котором Трелони вещала на третьем курсе, то пусть официант принесёт ещё кружку. Я пока справляюсь.