Нежность чудовища

      Проклятое утро началось с пустоты. Ни шороха за соседней шторкой, только тишина. Подскакиваю на локтях, и сразу же понял, что совершил ошибку: бедро вспыхнуло тупой болью, и я застонал, не в силах сдержаться.       Медленно сползаю вниз, сдвигаю резинку пижамных штанов и тут же жалею о своём любопытстве. Передо мной красуется синяк, целая грёбаная фреска, растянувшаяся по левой стороне бедра. Ближе к паху красовалось пятно насыщенного, почти чернильного цвета, которое расплывалось по коже, по линии сгиба, а ниже ещё одно, неправильной формы, с пожелтевшими краями. Смотрелось всё так, будто меня зажали в тисках и от души сдавили, пока мышцы не предали, пока не стало больно. Вот ты, блядь, и поговорил по душам, Реддл. Ласковый, сука, слизеринец. Это было бы почти романтично, если бы не следы, как от укусов кентавра. И между ног до сих пор глухо отзывался остаточный жар, будто моё тело не в курсе, что уже утро, и можно, наконец, перестать гореть.       Сомкнул веки, сжал зубы, пытаясь отогнать все эти мысли, и сказал себе: «Хватит. Не сейчас». Одеяло было скинуто на пол, внизу валялась одна из моих тетрадей по чарам, обложка была помята, а я сидел посреди постели, голый до пояса и с лицом, которое, по моим ощущениям, было красным до самых ушей, если не хуже. Прекрасно. Я поднялся, стараясь не морщиться от боли. Мысли всё равно возвращались к одному и тому же, и самое хуёвое было то, что я подчинялся. Добровольно, без «Круциатуса».       Моя сумка, брошенная возле кровати, валялась на полу, и я наспех сунул в неё всё, что попалось под руку: учебник по зельям, по трансфигурации, ту же книжку по древним рунам, которую, кажется, никто не читал, кроме, разумеется, Гермионы в девяносто седьмом. Я закинул сумку на плечо, наспех накинул мантию, и шепнул заклинание на зубы. Вкус мяты резко ударил в нёбо, освежающе, как холодный душ в лицо. Выбегаю в коридор, и мои шаги гулко отдавались по камню, как будто за мной кто-то мчался следом. Поворот направо, и моё сердце забилось чаще, но не потому, что я бежал, а потому, что знал, что сейчас встречу его.       Дверь в кабинет Слагхорна в самом конце крыла поддалась с противным скрипом, будто насмехаясь над моим опозданием. Едкий, удушливый запах горелой травы и чего-то ужасно вонючего уже тянулся из-за двери, смешиваясь с ароматом старого пергамента и пыли, а я только успел подумать, что внутри наверняка уже всё началось. Главное сейчас - сделать спокойное и скучающее лицо, такое типично «гамильтонское» выражение, в котором никто и никогда не прочитает, что ты позволил своему врагу кончить рядом с собой, хотя, справедливости ради, он был не рядом, а лишь в моей голове.       Внутри меня ждала миниатюрная бойня на пару. Едкие, зелёные клубы дыма с пряным запахом гнили и сушёной травы клубились над котлами, а в дальнем углу дымилась крышка, из которой рвался плотный сиреневый пар, похожий на варенье из мозгов. Прекрасно. Только этого мне и не хватало. Я судорожно пытался сообразить, на сколько же, мать его, я опоздал, пока Слагхорн, словно ждавший именно меня, поднимал голову, отрываясь от вонючего котла Нотта. На его лице играло фирменное, надменно-расслабленное выражение, которое говорило: «Я всё понимаю, юноша, но мне, в общем-то, всё равно». Голос его звучал с подчёркнутой теплотой:       — Гааари, мы уже начали думать, что вы приболели, — проговаривает он, вытягивая гласную, будто раскатывает тесто для пирога. — Мистер Реддл сообщил, что вчера у вас была некоторая… слабость перед сном?       Воздух в лёгких сжимается, как будто его пропустили через сито. Повернуться к нему значит выдать всё. Все равно оборачиваюсь.       Скучающий взгляд черных глаз, сложенные длинные пальцы. Подбородок чуть наклонён, будто рассматривает узор на потолке. Ни одного намёка на то, что вчера он шептал в ухо смотреть на него, что дышал в рот, что держал за бёдра с силой, которая до сих пор отпечатывается в виде жгучего синяка. А потом он всё-таки поворачивает голову, плавно, не торопясь. Словно заранее знает, что поймает мой взгляд. И ловит. Как будто ничего и не было. Как будто его рука не сжимала меня до мурашек. Урод. Бессовестный. Играет в равнодушие так, будто родился с ним в крови.       — Простите, профессор. Больше не повторится.       Слово «больше» выходит с нажимом, как гвоздь. И не важно, услышал ли он. Я услышал и я сказал это. И вряд ли говорил про опоздание, скорее себе или ему. Кривой изгиб в уголке его рта. Типа: кто тебе дал право думать, что забудешь. Лестрейндж рядом фыркает. Придурок. Сидит, склонившись над котлом, в мантии с выцветшим гербом, будто сцена с подглядыванием, его любимое телешоу. Прекрасно, значит, теперь ещё и зрители есть.       Молча швыряю сумку рядом с Малфоем. Котёл перед ним булькает идеально. Конечно, у Малфоя зелья всегда как по учебнику - потому что ботан, потому что слизеринец, потому что папа нанимал учителей на дом. Делаю шаг, хотел было подойти ближе, заглянуть, сделать вид, что сейчас всё сделаю, но Слагхорн даже не смотрит, вздыхает тяжело и произносит с деланным сочувствием:       — Не утруждайтесь, мистер Гамильтон. Урок уже подходит к концу. Останетесь вечером на отработку.       Вот тебе и доброе утро.

***

      За столом слизеринцев стояла привычная атмосфера. Болтали о Вилкост. О, Мерлин, да, как обычно, кого ещё обсудить, если не старую моль в жёлтых колготках, которую можно было бы списать в анекдоты, если бы она не продолжала совать нос в эссе по защите и не ставила «Т» за малейшую запятую не там. Пора бы уже списать бедную ведьму в Мунго или хотя бы в отставку. Я молчал.       Суп в тарелке пах слишком густо, почти тошнотворно, как будто туда кто-то высыпал настой хвоща и размешал потным локтем. Ложка дрожала. Немного. Не из страха. Просто пальцы никак не могли вернуться в исходное состояние - те самые, которые вчера сжимали кожу на чужой талии, оставляя следы, те, что цеплялись за плечи, как будто без этого нельзя было удержаться на поверхности. Том сидел по левую руку, так близко, что мантию между нами задело его локтем. Вроде бы случайно. Колено его тоже скользнуло по моему - опять-таки, случайно, конечно. Он даже не посмотрел. Продолжал потягивать черный кофе, как будто обсуждение чулок Вилкост для него важнее, чем вчерашняя ванна, где я по сути обнажил не тело, а что-то гораздо более уязвимое.       От него пахло тьмой, грехами, властью. Не той, что носит мантии и раздаёт приказы, а той, что ползёт по коже, как пар от зелья - медленно, терпеливо, липко. Его запах сбивал с толку, заставлял дышать глубже, будто я нарочно вдыхал его ближе, чтобы хоть как-то понять, из чего он состоит. И не понимал. Только хуже становилось. Он пах так, как должны пахнуть падшие ангелы. Или демоны, которых оставили в школе ради эксперимента. Запах был теплым, с привкусом горькой хвои, тёмного шоколада и чего-то настолько интимного, что язык не поворачивался признать, мне это нравится. Плохо. Очень.       — Тебя приложили, что ли, чем-то, Гамильтон? Трясешься весь. — хмыкнул Долохов напротив, почесывая костяшки пальцев с видом, будто в любой момент готов пояснить, как правильно прикладывают. Слова ударили, суп расплескался по краю тарелки. Я замер и увидел, как Том лениво повернулся. Повернулся ко мне, взял паузу и ждал. Настоящий змей. Я поднял глаза и прищурившись выдал:       — Отвали, Антонин.       С той самой ноткой в голосе, которую Реддл любит, когда звучит, будто ты уже на грани, но ещё не сорвался. Как по учебнику. Интерес на его лице погас, как свеча. Вернулся к Лестрейнджу, переключился, как будто разговор был черновиком, который не жалко удалить. Я остался с ложкой, холодным супом и телом, которое всё ещё пахло вчерашним вечером. И с вопросом: какого, чёрт возьми, я всё ещё дрожу.       Том обронил голос, повернулся чуть вбок, к Лестрейнджу, и сказал так буднично, будто сообщал время ужина:       — Вечером собрание.       Добавил без нажима, как будто кому-то могло быть непонятно, о чём именно речь:       — Рыцарей.       Ложки в радиусе двух с половиной метров синхронно замерли.

***

      — Малфой, Вилкост должна остаться в должности до моего окончания Хогвартса, — сказал Том так, будто не объявлял волю, а констатировал неоспоримый факт из школьного устава, между строк которого сияло: пока он здесь - всё здесь его. Никто не возразил. Рыцари коротко переглянулись. Ручеёк одобрения между грязными берегами. Малфой кивнул с лёгким наклоном головы, как будто принимал приказ лично от Министра Магии. Я сидел в дальнем углу, не слушал. Нет, не из упрямства. Просто слова особо не доходили.       — Я закончу школу и подам заявку на должность, — продолжил Том, как будто всерьёз обсуждал будущее - а не просто перекидывался фразами ради ощущения власти в голосе. — Уверен, Диппет будет рад заменить старуху блистательным студентом Хогвартса.       Блистательным, то есть собой, кем же ещё. Малфой кивнул. Я злорадно усмехнулся, зная, что ничего у Реддла не выйдет, ведь Дамблдор встанет у него на пути.       — Поговорю с отцом, — ответил блондин. Голос тонкий, чуть дрожащий. Видимо, гордился тем, что может что-то сказать в ответ. Том отвёл взгляд от Малфоя, повернул голову в мою сторону. Словно точно понимал, насколько старательно делаю вид, что не наблюдаю.       — Ты с нами, Гамильтон?       — Да, — сказал сквозь зубы.       Том подался чуть вперёд. Глаза у него были тёмные. Мягкое вкрапление нажима, то самое, от чего в прошлый раз я сгорел изнутри, до основания.       — Да?       Одно слово, но вывернуло меня, как перчатку, хотел кивнуть, но не смог. Встал, стул скрипнул и по спине побежал холодок. Лицо оцепенело. И тут же сел обратно, как будто кто-то сверху нажал.       — Всё нормально у меня, — выдавил, звук вышел странный.       Том хмыкнул. В голосе — что-то между "как скажешь" и "уверен?". Потянулся рукой, но не ко мне, а к Лестрейнджу. Ладонь расслабленно легла тому на затылок. Большим пальцем чуть сдвинул волосы у виска, как будто поправлял что-то и начал говорить о Гриндевальде.       Я уже ничего не слышал, слова просачивались мимо, как из воды. Мир сузился до его руки. До того, как она легла на затылок. До того, как Лестрейндж чуть склонил голову, будто привык, будто это не ново. Меня внутри шатнуло. Что-то пошло горячей волной. Не ярость, нет. Хуже, ревность, как ядовитая жидкость в животе, которая настойчиво поднималась, разъедая изнутри. Почему он так касается его? Я ненавидел себя за то, что смотрел, за то, что хотел, чтобы эта рука снова была на моей шее, в моих волосах.       Собрание подошло к концу, и я знал, что мне нужно уйти. Все уже вышли, и даже Лестрейндж специально толкнул меня плечом, как будто мимо проходил, хотя никакого прохода там не было. Шорох ткани, лёгкий запах дорогих зелий и та самая надменность, свойственная всем, кто уверен, что знает своё место при троне. Единственной мыслью было - выйти, догнать остальных, раствориться в толпе. Делаю шаг, чтобы встать, и тут же замер, словно оброс тяжестью, словно оказался в чужой воле. Мои мышцы стали как застывший воск, не мои, охваченные заклинанием обездвиживания. Только глаза могли шевелиться, будто им было позволено смотреть, но не дышать. Я бросил взгляд влево и увидел Тома.       Он сидел, развалившись в кресле, словно на своём личном спектакле, и смотрел на меня, склонив голову вбок. Его взгляд был ленивым, почти вялым, но этого было достаточно. Вся его поза говорила: «Да, ты остался, потому что я захотел. Да, ты здесь именно ради меня». Он даже не делал усилий, просто держал меня в этом взгляде, как в паутине. Дверь за моей спиной с тихим щелчком захлопнулась на замок.       — Вот мы и одни, Гамильтон, — сказал он тихо, почти ласково, а у меня внутри всё хлопало, как окно на сквозняке. Пытаюсь сообразить, зачем и почему я здесь, почему он говорит так, будто знал заранее, но все мысли высыпались, как из рваного кармана, оставляя только липкую тревогу. Он медленно встал, снял заклятие, и я снова смог дышать. Я резко дёрнулся, как будто хотел доказать, что всё ещё что-то контролирую, схватил его за предплечье и прижал к столу.       — Какого хрена ты творишь? — сорвалось. Голос сорвался в горло, в грубый хрип, а он улыбается.       — Не хотел, чтобы ты нарушил устав, — сказал он, будто это что-то объясняет.       — О чём ты вообще?       — Ну… — и вот это «ну» стукнуло внутри, будто вибрация прошла по грудной клетке. — Ты так враждебно сверлил Лестрейнджа. Я опасался, что ты причинишь ему вред в коридоре.       Я захлёбываюсь от того, что не знаю, что сказать. Всё прозвучит не так. Всё будет выглядеть так, как будто я объясняюсь. И он это чувствует и специально тянет, идёт дальше.       — Ты же хотел этого?       И прежде чем я понял, о чём он, рука уже на затылке. Пальцы мягкие, аккуратные. Прочёсывают волосы медленно, будто выщипывают мысли. В груди, будто иголкой. Я не отшатнулся, просто закрыл глаза, как будто мог так отгородиться.       — Убери руку, — выдавливаю сквозь зубы.       Он не убрал. Конечно. Его улыбка, лишённая тепла и злости, вытянулась чуть больше. В его взгляде был только интерес, лишь азарт игры, и я ощущал, что он смотрит не на моё лицо, не на губы или глаза, а на то, как я терплю, как дрожу под кожей. Он знал, что я сейчас разорвусь, но не разрывался, потому что не понимал, что будет хуже: если он уйдёт, или если останется.       Том склоняется, шепчет:       — Я ненавижу ложь, Гарри.       Он слишком спокоен, как будто всё происходящее его не касается, как будто моё дыхание, рваное, как у выжатого до капли зверя не рядом с ним, а где-то в другом измерении, куда он просто любезно заглянул. Наблюдает. Анализирует. Выжидает. Спокойствие в его лице безупречно сыгранное. И это бесит, сводит с ума. Пальцы с усилием сами вцепляются в мантию у него на груди, как будто хватаясь за него я смогу стянуть всё это холодное превосходство с его костей. Пальцы вжимаются в ткань, как будто могу разодрать, дотянуться до кожи, стереть с неё это вечное я выше, я знаю, я контролирую. Наваливаюсь ближе, телом, плечом, всем весом, не столько угрожаю, сколько цепляюсь, чтобы выбить хоть каплю ответа, хоть трещину, хоть что-то, кроме этой чёртовой маски.       Том не отступает, только ресницы чуть вздрагивают, будто ветром качнуло. Глаза… становятся темнее, будто кто-то задувает свет внутри, приглушая его медленно, по миллиметру. Тень скользит по лицу. Он смотрит прямо, и в глубине зрачков рождается раздражение. В другой бы ситуации он, может, усмехнулся, сейчас же нет. Челюсть напряжена, и воздух между нами сгустился так, будто если вдохнуть, можно задохнуться.       — Тебе, блядь, весело? — слова слетают хрипло, как если бы рвал глотку, но тихо. Замахиваюсь. Врезать, разорвать, причинить боль.       И тогда он действует. Рука Тома срывается с мантии, запястье перехвачено, в его ладони волшебная палочка. Заклятие вылетает беззвучно, всё тело откидывает назад, как тряпичную куклу. Спина встречает каменную стену, дыхание срывается вместе с болью, и на мгновение перед моими глазами мерцает белый свет. Он отходит уже без спешки, без взгляда на меня.       — Подумай, прежде чем снова посмеешь совершить подобное, — бросает через плечо, и в голосе только холод. Оставляет меня одного и, почему-то, это ранит сильнее, чем если бы он закричал или бросил круцио.

***

      Том.       Вещи поднимаются с кресла, складываются в ящик беззвучно, точно по линии сгиба, как будто боятся меня разочаровать. Не вмешиваюсь, позволяю заклинанию делать всё за меня, в полутьме кажется, будто комната сама знает, где чьё место. Мантия повисает на крючке, я провожу ладонью по её плечу, будто прощаясь на вечер. На тело ложится ночная рубашка, на полу, как всегда, порядок, на столе ни пылинки, только лампа все еще горит, хотя уже поздно. Я не спешу её тушить, пусть всё внутри остынет, пока горит.       Стук.       Невпопад. Подхожу к двери, пальцы скользят по ручке, ещё одно дыхание, и только тогда поворот ключа. Юноша стоит в проёме. Лохматые черные волосы, взгляд слишком прямой для столь позднего часа. Не говорит «здравствуй», не объясняет. Просто смотрит. Я тоже молчу. Смотрю в ответ, в угол губ, в скулу, в ворот рубашки, едва приспущенной, будто он бежал и не успел застегнуться как следует. И жду. Всегда лучше сначала ждать, ведь люди сами выдают то, что у них внутри, нужно только дать им время.       Гарри взъерошивает прическу и проговаривает:       — Дай пройти, — с полусмехом, слишком быстро, как будто его сюда принесла не ярость, а просто скука. — Что, не гостеприимный?       Я приподнимаю бровь. Интересно. Делаю шаг в сторону, пропуская. Он проходит мимо с видом человека, которому всё позволено. Дверь сама закрывается за ним, защёлка щёлкает с лёгким эхом, будто это она нервничает, не я.       Гамильтон подходит почти вплотную. Ближе, чем надо, тепло тела касается грудной клетки, будто затопляет. Я чувствую его сбивчивое дыхание. Руки висят по бокам, не решаясь, потом внезапно поднимаются, тянутся к моим щекам.       — Я... устал, — шепчет.       И целует.       Его уста сегодня мягче, чем вчера, но целует он отчаянно, будто выкрал это мгновение и боится, что я вот-вот заберу обратно. Сминает мои губы, забирает воздух из лёгких, как будто этим поцелуем пытается зашить дыру в себе. Неловко, но с таким упорством, что я невольно позволяю ему вести.       Упрямый до кончиков пальцев, до стона в груди, который он сдерживал вчера так, словно был готов умереть, лишь бы не отдать его мне. И, разумеется, именно это возбуждало. Не покорность, она всегда скучна, предсказуема, безвкусна.       Каждый отклик в нём я чувствую слишком ясно, слишком близко, будто настроен на его частоту.       Почему?       Я не задаю себе таких вопросов вслух. Просто наблюдаю. Что-то в нём… откликается. Слишком мне родное, чтобы это было совпадением. Слишком точно, чтобы быть случайностью. Магия отзывается на его магию, как будто вспоминает, как быть цельной.       И это не пугает. Просто… любопытно.       Я хочу его, да. Но больше всего хочу понять, почему вчера, в ванной, я дрожал, и потом половину ночи тонул в мыслях о нём?       Его ладонь опускается вниз, забирается под одежду, нагло скользит под моей ночной рубашкой. Прижимается всем телом, будто хочет раствориться под кожей. Я перехватываю инициативу. Ловлю, стягиваю его к себе за ворот, слышу, как он втягивает воздух, и в следующую секунду прикусываю нижнюю губу, чтобы услышать короткий сдавленный всхлип. Гамильтон вздрагивает, отзывается всем телом и это даёт мне всё, что нужно.       Угол наклона меняется, захожу глубже и веду его дыхание, сам задаю ритм поцелуя. Язык медленно толкается внутрь, как будто пробую его на вкус, не спеша. Вкус с ноткой чего-то орехового, слишком манящего.       Вкусно.       Мальчишка ведь и сам не представляет, как влияет на меня. Он неохотно поддаётся, сначала ещё пытается цепляться за своё, но через пару секунд сдаётся, сходит с траектории и позволяет мне взять всё, что хочу.       Рука властно идёт вверх, на его плечо, дальше скользит к шее. Где пульс бьётся прямо под пальцами, слишком быстро, будто в груди его вовсе не сердце, а бешеный мотор, сорвавшийся с оси. Сухие подушечки пальцев касаются кожи. Веду руку за затылок, зарываюсь в его волосы, оттягивая корни, и он стонет в поцелуй. Я улыбаюсь ему в уста и медленно отстраняюсь.       Прекрасная картина: мокрые, опухшие губы. Дыхание упрямца щекочет мне подбородок. Его взгляд затуманенный, всё ещё ищущий точку опоры. Именно в этот момент я понимаю - он провалился, полностью, пришёл сам. И всё теперь зависит от того, что я с этим сделаю.