Нежность чудовища

      Гарри вырвало из сна чужое дыхание, оказавшееся слишком близко, чтобы можно было спутать его с чьим-то ещё. В комнате стояла вязкая, тяжёлая тишина, и каждый в слизеринской спальне застыл, наблюдая, как Том Реддл держал его за подбородок, чуть запрокинув голову вверх, заставляя смотреть прямо в тёмные глаза, которые не моргали. Сталь в его голосе резала воздух.       — Как ты это сделал?       Гарри отчаянно пытался удержать взгляд на чём угодно - на пологе, на тени от колонны, на отблеске факела на латунной ножке кровати - только не на нём. Мысли путались, и он лихорадочно перебирал варианты один за другим, выстраивая защиту и пряча глубже всё, что могло выдать догадку о связи, слишком тесно переплетённой с тем, что случится много лет спустя. Мог ли Том увидеть это? Мог ли узнать о крови и связи?       Пальцы на подбородке сжались, и Том раз за разом поворачивал его лицо к себе, словно проверяя, сколько ещё тот сможет ускользать от его взгляда.       — Гарри, — тихо, с нажимом произнёс он, и в кожу впились ногти.       — А что? Испугался?       Гарри проклял себя сразу за эту дерзость, проклял, что не сменил тему. Придурок. Краем глаза он уловил, как Антонин переглянулся с Таддеусом. Малфой, сидя на своей кровати, разглядывал картину с прищуром, явно пытаясь сложить в единую картину всё, что могло привести старосту в спальню глубокой ночью.       — Последний шанс ответить, — голос стал ниже, и кончик палочки упёрся в грудь слизеринца, обещая скорую боль.       Гарри, продолжая держать маску, выдавил из себя:       — Давай, пытай.       Он не знал, что хуже - молчать или огрызаться. Попытка проникнуть в разум юного лорда была рискованной до глупости, а то, что он там увидел, до сих пор не укладывалось в голове. Злость нарастала в груди, и слова сорвались сами, словно грязные ругательства.       — Знаешь, твои воспоминания искажены.       Том резко отпустил его, и от неожиданности Гарри пошатнулся.       — С чего это?       — Ночью… это сделал ты, а не я! — голос Гарри сорвался на крик, и тело подрагивало от напряжения. Он почти ждал, что в ответ прилетит проклятие, но молчать уже не мог.       — Круцио бросил ты!       Тонкие губы Реддла искривились в усмешке, и он откинул голову назад, будто услышал самую смешную шутку в жизни.       — Боги, Гарри. Ты что, перепил умиротворяющего?       Настала тишина, ставшая в комнате ещё плотнее. Несколько пар глаз уставились на Гарри с недоверием: значит ли это, что он лез в голову тёмного лорда?       Два шага - и Том уже рядом. Пальцы вжались в плечо Гарри, палочка легла к виску. Грубый толчок в сознание обрушил его на колени; в глазах потемнело, а под черепом будто раскручивали пружину.       — Забавно, — тихо, почти с удовлетворением прошептал Том.       — Ты действительно помнишь иначе. Нам предстоит долгий разговор, Гарри.       Имя, протянутое в той же манере, что у Дамблдора, отозвалось ледяным кольцом под рёбрами. «Мне конец», - единственная мысль, которая держалась в его голове, прежде чем в избранного устремился красный луч.

***

      Очнулся от резкой боли, и мир вокруг меня медленно прояснялся, являя незнакомый класс, который мог быть классом в подземелье, и, возможно, даже выручай-комнатой, но сейчас она выглядела как заброшенный кабинет Трелони из моего будущего: повсюду громоздились странные волшебные предметы. Внутри воздух был суше, но плотнее, чем в привычных коридорах Хогвартса, и эта вязкая тишина давила на виски, заставляя ощущать, что место идеально подходило для казни.       Взгляд Тома был настолько давящим, что я почти физически ощущал его на коже, и ладони вспотели, когда я, собрав остатки сил, встал с пола, выпрямляясь, и единственная мысль, что пронзила сознание, была: «Ну давай, Том», готовясь к худшему, что только он мог придумать.       Но Реддл, усмехнувшись, открыл дверь и завел под руку ученицу - нашу сокурсницу Эмили, когтевранку с шестого курса. Он подвёл её в самый центр класса, не торопясь, затем повернулся ко мне, словно давая время не столько отдышаться, сколько осознать, что происходит, и я сразу заметил, что девушка стоит слишком послушно, отчего мне пришла в голову мысль о заклятии империус. Том подошёл ко мне, и я невольно попятился к парте, пока длинные пальцы Реддла неторопливо легли на край парты по бокам моих бёдер, а взгляд скользнул снизу вверх - как у хищника, который уже знает, что добыча в западне, но всё ещё позволяет ей верить, что есть выход.       — Пришло время всё прояснить, Гамильтон, — в его голосе не было ни тени спешки, только ровное, почти ленивое давление, от которого в груди нарастало ощущение, что воздуха становится меньше.       — Мне надоели твои тайны.       Держусь за край стола, чувствуя, как дерево под пальцами нагревается, и смотрел на него без привычного вызова, скорее, с той осторожностью, которая приходит тогда, когда понимаешь: слова здесь будут работать хуже, чем молчание. И на кону не только моя жизнь.       — Спрашивай, — выдавил, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, и отвёл взгляд на сокурсницу, которая так же молчаливо стояла.       Том отстранился и медленно пошёл в сторону, обходя меня по дуге, не теряя зрительного контакта, напоминая мне о том, что расстояние — это иллюзия, которую он может стереть в один миг.       — Ты из будущего, — произнёс он так просто, будто называл погоду за окном, и от его слов у меня перехватило дыхание.       Моргнув, едва успел спрятать удивление за кривоватой усмешкой, ведь ожидал чего угодно - вопросов о проникновении в разум, но не этого.       — Чего? — губы дёрнулись, как будто его предположение действительно позабавило меня, но это была лишь защитная реакция.       — Как тебе удалось пересечь время? — Том не менял интонации. — И главное… для чего?       Выдыхаю, чувствуя, что любой ответ будет выглядеть признанием, и тогда мне пришла в голову единственная мысль, которая могла всё это закончить.       — Можешь сразу убить меня.       В уголках губ Тома появилась едва заметная тень улыбки, но он лишь продолжил ходить рядом, как будто уже получил нужную реакцию.       — О, ещё рано, — почти тихо, и в этих словах не было угрозы, только констатация факта.       Тишина затянулась, и я, не выдержав, отвёл взгляд на молчащую Эмили, что словно и не видела нас, но тут же вернул его обратно, на Тома.       — Зачем тебя прислали? — спросил Реддл, и в этом вопросе была настойчивая уверенность, что он уже знает половину правды.       Сжимаю пальцы сильнее.       — Ты и так знаешь.       — Догадываюсь, — Том чуть склонил голову, разглядывая меня, как редкий экспонат, который стоит изучить до последней детали.       — Задание старика?       Прикусить язык было уже поздно - моё молчание стало признанием, и это отразилось в глазах Тома, чуть сузившихся, но не потемневших до злости, а напротив - прояснившихся, как будто всё встало на свои места.       Том с нечитаемым выражением лица обернулся к когтевранке. Заклятие ударило девушку, и я пошатнулся от резкого, рвущего воздух крика сокурсницы. Смелость вернулась ко мне рывком, заставляя действовать. Устремился вперёд, к Эмили, но волна магии отшвырнула меня к столам. Реддл прервал мучение, и девушка всхлипнула, пытаясь поймать дыхание.       — Чудовище, ты… ебаное чудовище! — слова сорвались прежде, чем успел подумать, и они звучали как приговор, который выносил самому себе.       Том остался совершенно равнодушным, на его лице не дрогнул ни один мускул.       — Ну? — палочка снова поднялась.       — Нет… не трогай её, — мой голос сорвался, переходя в умоляющий шёпот.       — Отпусти её. Мучай меня.       — Твой героизм поражает, Гарри, — тонкая усмешка скользнула по губам Тома.— И как ты вообще оказался на Слизерине?       — Рассказывай, — Том опустил палочку, и девушка, тяжело дыша, начала потихоньку успокаиваться. В этот самый момент, когда её мучение прекратилось, я сделал то, что, по моему мнению, должно было сработать, отвлечь его гнев на меня.       — Иди нахуй.       Наступила такая тишина, от которой, казалось, звенел воздух. Том смотрел с вниманием, в котором не было ни капли гнева, а только холодная, расчётливая оценка.       — Кого ко мне отправили? — спросил он тихо.       — Твою смерть, Том, — ответил, и этот ответ, выданный с сарказмом, должен был прозвучать абсурдно, но вместо этого глаза Реддла потемнели, и он снова посмотрел на лежащую у его ног жертву.       Нет. Только не из-за меня. Пусть убьёт меня. Пусть всё закончится, - эти мысли были похожи на крик, который разрывал меня изнутри.       Зная, чего добьюсь своим поступком, проник в его разум, прорвавшись внутрь на несколько секунд, и Том замер, затем резко вышвырнул меня из своего сознания, а палочка в его руке напряглась. Он подошёл ко мне, отшвырнув на пол и, навалившись коленом на грудь, обрушил на меня легилименцию - без щадящих граней, с той самой силой, что может сжечь разум дотла. Силуэт Эмили за его спиной тает, будто дунул ветер, и только тогда понимаю - передо мной был не человек, а иллюзия, хитро подброшенная, чтобы я поверил.       Мир превратился в белый шум боли. В голове будто рвали живую ткань, засовывали раскалённые иглы в каждую мысль. Образы, воспоминания, чувства - всё вырывалось и выворачивалось наизнанку. Кажется, я прикусил губу до крови, и дыхание стало рваным, переходя в судорожные всхлипы. Злость, унижение, страх - всё, что накопил Реддл, сейчас выливалось в наказание, и он не собирался останавливаться, пока не сгорю.       Чувствую, как он упирается в блоки, желая видеть то, что вижу я. Пробует границы на прочность, меняет давление, пытается найти трещину. Каждый толчок отзывался в голове гулом, едва удерживаюсь, чтобы не закричать. Но блоки стояли. Они были сильнее нас двоих, впаянные в меня так глубоко, что даже его магия не могла их расколоть.       Хватаюсь за колено Тома, но пальцы соскальзывают по ткани брюк, и силы уходят вместе с каждым импульсом вторжения в разум.       Менялись годы, менялся я сам, но он оставался в каждом шаге, в каждом выборе, в каждом пути, который казался моим и всё равно вел к нему. Лавка Оливандера, запах дерева и пыли, пальцы старого мастера, поворачивающие палочку в свете лампы. Слова о том, что в палочке фениксово перо, и точно такое же перо в палочке того, чьё имя тогда не произносили. Лондонский зоопарк, змея за стеклом, шипящий язык, который звучал так, будто я говорил им всегда, и позже узнал, что этот дар живёт лишь в нас двоих. Пятый курс, чужая ярость, обжигающая грудь изнутри, и я узнаю её мгновенно. Она принадлежит ему. Лицо на затылке учителя, красивый юноша в мантии над беззащитной Джинни, высокая фигура на кладбище, наклонившаяся так близко, что дыхание было холоднее воздуха, а слова оставались под кожей. Золотая нить между палочками. Падение Сириуса. Зал Министерства. Огонь дуэли.       Была ли это заранее выстроенная дорога или жестокая шутка магии, я уже не пытался понять.              Он был в каждом моём поражении, в каждой победе, в каждом шаге вперёд. Шрам на лбу горел так же, как горела метка на коже его людей, я принадлежал ему с рождения. Пророчество звучало, как приговор, но теперь слова «ни один не может жить спокойно, пока жив другой» казались уже не угрозой, а объяснением. Покой исчезает, когда он рядом, и не возвращается, когда его нет. Прикосновение, даже через боль, приносит тишину. Легилименция, от которой перехватывает дыхание, всё равно ближе, чем пустота. Схватка, когда палочки соединяет свет, даёт ту же странную ясность - он здесь, и нет ощущения, что чего-то не хватает.       Красный отблеск в его глазах держит меня, и я не пытаюсь отвести взгляд. Опасные, жестокие, с безумием на дне, прекрасные. Я видел эти глаза в любом его облике, и теперь понимаю, что искал их всё это время. Я знаю их всю жизнь. И теперь, глядя в них, видел, что они собрали в себе все его формы, весь наш путь. В том, что передо мной наконец-то стоял весь он, от первого взгляда в колыбель до этой минуты. Он стал целым. Моим.       Безумный… мой… мой безумный мальчик.       Не отвожу взгляд и не прячу эту мысль. Он увидел. И то, как изменился его взгляд, сказал мне, что он не ожидал этого найти.       Легилименция оборвалась.