Нежность чудовища

      Прекрасное пробуждение ждало меня в половине седьмого утра, и чья-то змея скользнула по моим плечам, отчего я вздрогнул, кожа моя тут же покрылась мурашками, и сон слетел с глаз. От этого ощущения, словно по тебе ползёт тонкий, холодный провод, просыпаешься быстрее любого будильника.       — Уйди, — прошипел я на парселтанге в пустоту наглой гостье, а затем опомнился и посмотрел по сторонам, где пологи над кроватями были опущены, так что, видимо, все ещё спали. Чёрная змея размером с волшебную палочку, принадлежавшая Малфою, тут же сжалась в клубок на моей подушке, будто извиняясь.       — Холодно, — прошипела она в ответ, и в этом единственном слове я услышал всю тоску и обиду мира.       Встаю с трудом, чувствуя каждую ноющую боль в рёбрах, на распухших губах, в каждой лицевой кости, да вообще, кажется, везде, от кончиков пальцев до макушки. Разогнулся, как старик, и, чтобы не выкинуть наглую Ингу на холодный пол, устроил из одеяла что-то вроде гнезда в своей постели, куда она тут же заползла. Она прошипела с благодарностью "спасибо" и мгновенно погрузилась в сон, а я, глядя на этот чёрный, сверкающий клубок, лишь больше тосковал по Букле, что сейчас осталась с Роном и Гермионой. Скучала ли белоснежная сова по своему темпераментному другу?       Поковыляв в умывальню и накинув на глаза треснутые очки, я ужаснулся увиденному, ведь оттуда на меня смотрел самый настоящий упырь, никак иначе. Лицо было похоже на трупное, бледное и с синеватым отливом, и я с какой-то извращённой гордостью рассматривал это произведение искусства, созданное руками двух громил. Я специально не шёл к целителю, специально не залечивал раны, потому что хотелось явиться в таком виде и показать всем: да, я получил расплаты от «ваших», и с меня, пожалуй, хватит.       Появление студентов в Большом зале было забавным, я уже жевал сэндвич, когда учащиеся потихоньку, словно овечки, занимали места за столами факультетов. Охи и вздохи окружили мой стол, где я сидел в гордом одиночестве, и я лишь криво улыбнулся, показывая, что мне глубоко плевать на их сочувствие или возмущение. Услышав возмутительный возглас Слизнорта, я уже знал, что дальше последует и что этот спектакль будет разыгран по всем канонам жанра.       — Гааари! — Слизнорт немедленно обошёл стол, и сделал то, от чего меня всегда коробило: взял моё лицо в свои влажные от пота руки и начал внимательно рассматривать весь тот урон, который мне нанесли. Его пальцы были тёплыми, а взгляд, полный наигранного ужаса, заставлял меня чувствовать себя экспонатом в музее анатомии.       — Это переходит все границы!       Спустя двадцать минут переругиваний всего профессорского состава и кружения вокруг меня зельевара, я наконец увидел входящих. Зак и Эдд как ни в чём не бывало вошли в зал, они были невыспавшимися и немного потрёпанными, но, как обычно, беззаботно смеющимися, опрокидывая кубки с соком и трепля по шевелюре четырёхкурсника, который вечно с ними ошивался. Облегчённый выдох вырвался из моего опухшего носа.       — ...в больничное крыло, юноша! — Диппет проковылял к столу слизеринцев, и это, признаться, меня сильно удивило, ведь директор еле дышал, не то что эмоционально размахивать руками.       — Всё нормально, — повторил я в который раз, — Только залечите мне нос. Они требовали от меня имён, грозя взять воспоминания, от чего я вышел из себя и поплёлся в больничное крыло, на выходе случайно задев улыбающегося от моего лилового лица, на всё ебало, Долохова.       — Какой прецедент, — проговорил он лениво и отвернулся к Таддеусу, что-то ему шепча, а я пошёл дальше, чувствуя себя, как выжатый бубонтюбер.

***

      Избегать монстра в выглаженной мантии, казалось, становилось моей неизбежной традицией, где один и тот же сценарий повторялся снова и снова: сближение, кульминация, конфликт, а затем - вынужденное игнорирование, словно ничего и не было.       Том сидел за первой партой, рядом с Лестрейнджем, на занятии по Защите от Тёмных искусств, и я сжал край своей парты до побелевших костяшек, когда он поправил палочку в руках своего кудрявого прихвостня, прикоснувшись к его пальцам. Абраксас незаметно косился в мою сторону, полагая, что я не замечаю его наблюдения, но его маска безразличия была слишком натянутой.       — Добровольцы? — спросила профессор Вилкост, и Том, повернувшись назад, почему-то посмотрел на парту, за которой я сидел, отчего профессор тут же обратила на меня своё внимание. К моему глубочайшему огорчению, она кивнула, показывая, чтобы я вышел вперёд. Ну охренеть. Это уже ни разу не добровольно.       Вилкост поставила со мной в пару какую-то гриффиндорку, и я сжал палочку в кармане ещё сильнее. Что это? Ещё больше ухудшить мою репутацию душителя гриффиндорок или желание реабилитировать? Элис, задрав подбородок, сложила руки на груди, ожидая дальнейших указаний профессора.       — Щиты. Один нападает, другой защищается.       Девушка достала палочку, словно это был кинжал, и я понял, что буду не просто материалом для отработки защиты, а вполне себе мишенью.       — Протего! — едва вышло из меня, когда она направила в мою сторону красный луч. Намеренно показываю себя слабее. Но в её глазах нет ничего, кроме холодного расчёта. Гриффиндорка задела мой бок жалящим заклинанием, отчего Долохов громко прыснул, а Галатея, не обращая внимания на его насмешку, начала кричать на меня, обвиняя в медлительности. Понял, что она ожидала от слизеринца грубости, ожидала, что отвечу гриффиндорке заклятием, и явно хотела обвинить меня в жажде крови. Эта мысль заставила меня разозлиться, и я едва удержался, чтобы не послать заклятие в довольное победой лицо Элис, но всё же сдержался.       Вернувшись на место, Малфой бросил на меня взгляд, приподняв бровь.       — Умно, Гамильтон. Не выделяешься. — Я ничего не ответил, ведь его оценка мне не сдалась, но в мыслях улыбнулся. Мальчик, который выжил, должен хотя бы иногда вести себя мудрее, без нравоучений Гермионы.       Затолкнув поглубже тоску по друзьям, смотрю на следующую пару, но моё внимание постоянно ускользало в ночные события: закрытый заклятьем Реддла класс, лежащие без сознания тела на полу и эти невероятно вкусные, но такие опасные поцелуи Тома Реддла. Волдеморта.       Постоянно напоминаю себе, кто он, но уже сам в это не верил, ведь с каждым днём я всё дальше от той войны с змееподобным чудищем в девяностых и всё ближе к другому чудовищу, тому, кого намного труднее переиграть.       Ночью ворочался, прокручивая в голове воспоминания о голодном Томе, который был готов слизывать с меня и кровь, и слюни, и всё, что выдаст моя повреждённая кожа, и тогда ко мне пришла страшная мысль. На четвёртом курсе моя кровь, насильственно взятая предателем Питером Петтигрю, усилила Волдеморта и одновременно сделала для меня уязвимым: я неосознанно проникал в его разум, чувствовал перепады его настроения, а он даже не сразу понял, что с ним происходит. Но то был ритуал, а ночью - всего лишь поцелуй. Холодок пробежался по коже.       День потянулся ленивой петлей, без попыток завязать разговоры, если не считать Вальбургу, которая второй день подряд бросала в мою сторону взгляды с таким неподдельным интересом, будто собиралась в ближайшее время проверить на прочность все мои блоки - и ментальные, и социальные. Библиотека встретила привычным шорохом страниц и запахом пыли; спрятался в дальний угол, пытаясь найти хоть что-то в разделе по окклюменции. Гермионы под рукой не оказалось, поэтому каждая строчка читалась дважды, иногда трижды, а толку от этого было примерно столько же, сколько от попытки выучить заклинание, глядя в потолок.       «Невозможно проникать в разум без зрительного контакта».       Прекрасно. Скажите это Реддлу или Волдеморту, который умудрялся разбирать мои воспоминания, находясь где-то за милю.       Смотрю на страницу, не вчитываясь. В голове нет плана, только один способ проверить догадку.              Карта мародёров привела к подземельям, и слишком поздно - спальня уже погрузилась в тишину, нарушаемую только размеренным сопением Антонина. Сел на кровать, выдохнул, постарался очистить голову, вытеснить шум дня, вспомнить глаза Тома, вспомнить запах, - стать им, если уж по-другому это не работает.       Время растянулось, как бывает перед сном, когда мысли уже потухли, а тело всё ещё держит остаточное напряжение. Выравниваю дыхание, стараясь не допустить ни единой лишней мысли, и шагнул ближе, внутрь этой тягучей темноты. Пространство разума Реддла ощущалось плотным, с гладкими поверхностями, которые тянули к себе, но не пускали глубже. Прикоснулся осторожно, как к запертой двери, где за древесиной угадывается тепло чужого присутствия. Ощутил едва уловимый пульс - не сердца, а самой мысли, спящей и неподвижной, но готовой вздрогнуть от неверного движения.       Слой за слоем я скользил по краю, чувствуя, как под пальцами вглубь уходит тугая ткань его памяти. Внутри мерцали обрывки сна: приглушённый свет, тени на стенах, неясные силуэты. Чужая кожа по этой стороне стены ощущалась так ясно, что по моей собственной прошли мурашки. Это было как встать впритык и почувствовать дыхание на щеке, хотя между нами ни воздуха, ни расстояния. Не знаю, сколько это длилось - миг или целую вечность, пока вдруг не понял, что он не отталкивает. Барьеры не растворились, но приняли меня внутрь, словно я был частью их. Это не должно было быть возможным. Лёд под рёбрами сжался: значит, всё, что я думал о случайности той ночи, ложь. Эта дверь открылась потому, что мы теперь связаны чем-то, что глубже.       На коже дрожь не проходила, и , затаив дыхание, позволил себе ещё секунду в этом чужом тепле, прежде чем медленно отступить, пока он спит и не знает, что я был здесь. В первый миг напрягся - вдруг он знает, что я здесь? - но ровное дыхание за границей связи успокоило: он спал.       Скользнул по верхнему слою его мыслей, едва касаясь - сон. Какая-то бессмысленная каша из приютских воспоминаний. Интерес к его детству утопил глубже, не хватало ещё туда лезть, остановился перед дверью, за которой был я сам.       Я - вчера, с дрожью в руках, почти сорвавшийся на «Круцио», и Том, стоящий рядом, направляющий моё заклинание и добивающий за меня. Уже хотел уйти, пока взгляд не зацепил то, что вогнало холод в живот.       В отражении памяти я сам, с искажённым злобой лицом, целился в гриффиндорца. Сам. Рука поднята мной, палочка вытянута вперёд, и в каждом движении есть страшная уверенность. Том просто наблюдал. Смотрел, как я ломаюсь.       Пальцы вцепились в край ментального поля так, что в висках зазвенело. Хотел выкрикнуть, что это неправда, что он сам поднял мою руку, сам сказал запретное, но эмоциональный всплеск отозвался как сигнал в пустой комнате, и Реддл почувствовал. Следующее мгновение - и меня вытолкнули, будто захлопнули дверь прямо перед носом. Вдох резанул горло.       Нет. Так не могло быть.

***

      Ванная комната давно утонула в густом, плотном пару, и юноша, обнажённый, стоял перед огромным запотевшим зеркалом, чувствуя, как бледная кожа покрывается мелкими капельками влаги, а в руках, будто живое существо, трепетал тонкий флакон, где внутри медленно потонул чёрный волос Гарри Гамильтона. Он держал его так, будто малейшее неверное движение могло обернуться катастрофой. Пальцы, белые от напряжения, невольно впивались в стекло, угрожая выронить драгоценное содержимое. Почти незаметная, но настойчивая дрожь пробегала по рукам, и это была не слабость, а то самое напряжённое, сдержанное до самого предела желание, что разъедало его изнутри.       Одержимость, которую он не позволял себе проявить открыто, не давал никому увидеть, что этот мальчишка вызывает в нём больше, чем просто телесную тягу. Поэтому ритуал должен был остаться тайным, интимным, доступным только ему самому - выпить зелье, стать им на несколько часов, почувствовать на коже, в мышцах, в дыхании чужое тело, как своё собственное.       Горечь, что обожгла горло с первым глотком, была ожидаемой, и он, закрыв глаза, просто позволил ей течь вниз, проникая в каждую клеточку. Когда Том снова поднял взгляд, отражение в зеркале уже начинало искажаться, и тонкие линии его лица расплывались, будто нарисованные акварелью. Высокий рост сменился на средний, скулы смягчались, плечи сужались. В зеркале был уже не он, а худое тело Гарри, с чёрными, растрёпанными волосами и зелёными глазами.       Том, теперь уже в новом теле, медленно провёл ладонью по ключицам, по тонкой шее, скользя взглядом ниже, изучая каждый сантиметр чужой - теперь своей плоти. Ощущение было сродни тому, как человек ощупывает дорогой, редкий артефакт, боясь повредить, но в то же время желая присвоить до конца. Он ощущал власть, мрачную интимность момента и тайное, почти болезненное присвоение чужой жизни, чужого тела, чужого существования.       Чужое сердце колотилось быстро, неравномерно, словно испуганная птица, и этот ритм казался ему до боли знакомым - будто он слышал его каждую ночь в своих снах, в своих самых потаённых мыслях.       Провёл рукой по волосам, убирая их с лица, чтобы рассмотреть себя внимательнее. Его глаза, теперь зелёные, впивались в зеркало, и в этом отражении он видел не себя, а ту тень, что преследовала его месяцами. Чужая, но теперь такая желанная, такая его.       Том растворялся в Гарри, сливаясь с ним в единое целое, и этот ритуал был самым сладостным из всех, что он когда-либо совершал. Ему хотелось чувствовать его до конца, до самой последней капли, чтобы ни единой частички его кожи не осталась чужой.       Необъяснимый голод, доселе незнакомый, поднимался в нём волной, и юный лорд невольно отступил на шаг от зеркала. Необъяснимые эмоции, проклятые желания, которые он так тщательно прятал под маской безразличия. Он не скрывал от Гарри своё физическое влечение, эта открытая, почти наглая тяга была для него понятной, но признавать тоску по этому телу, эту почти болезненную потребность в присвоении, было неприемлемо. И сейчас он смотрел на тело Гамильтона как мальчишка, подсматривающий за ванной девочек, и это сравнение было настолько отвратительным, что по губам пробежала горькая улыбка. Он сдался, понимая, что тяга сильнее его, и медленно, с почти нечеловеческой осторожностью, его рука опустилась ниже, убеждая себя, что никто не видит, а значит, всё находится под его контролем.       Пальцы коснулись бёдер, затем скользнули по внутренней стороне ноги, и Реддл вздрогнул, ощущая на коже прикосновение чужой плоти, которая сейчас принадлежала ему. Староста сжал пальцы на своей - теперь уже своей мужской силе, издавая непроизвольный, почти животный стон. Реддл никогда не был моралистом, никогда не пристыжал себя за свои желания, но сейчас, в этот самый момент, это казалось слишком даже для него. Он бы убил любого, кто прознал бы про этот момент, превратил бы в прах того, кто осмелился бы хоть взглядом коснуться его тайны, его сокровенного желания.       Внезапно в памяти всплыло разочарование, когда Лестрейндж не смог отыграть Гамильтона так, как следовало бы, когда Том увидел того в воспоминаниях Лиззи и разозлился, заметив слизеринскую манеру ходьбы, алчность в зелёных глазах. Разумеется, было ясно, что это не Гарри, и та ревность, которую он испытал тогда в Выручай-комнате, когда Таддеус, приняв облик Гамильтона, вышел в поисках жертвы, поразила Тома. Это было до смешного глупо, но он ждал и отсчитывал каждую секунду, когда Лестрейндж вернётся, затем он просидел оставшиеся сорок минут до окончания действия зелья с Таддеусом, неотрывно следя за пожирателем, чтобы тот не ушёл в таком драгоценном, в таком его облике. Чего он боялся? Что Лестрейндж, будучи в теле Гамильтона, начнёт себя трогать? Возможно. Слизеринец был одержим соперничеством с новым студентом Хогвартса, он был способен на всё, что угодно, чтобы изучить ненавистного соперника.       Глаза закрылись, ресницы подрагивали, и от нескромного влажного звука по губам расплылась улыбка. Приятно знать, что человек может хранить такие тайны, что окружающие и не догадываются о целом мире, что тот носит в себе.       Излившись на каменный пол, он, отдышавшись, прислонился левой рукой к колонне, чувствуя холод мрамора. Затем привёл себя в порядок, вернувшись к зеркалу, и машинально прикоснулся к едва заметной линии шрама на лбу, к той, что напоминала изгиб в виде молнии. Мальчишка получил её, как он слышал, от отца, когда тот проклял его в детстве. Странная история, в которую Том не верил ни единым словом, но сколько ни пытался рыться в его воспоминаниях, видя лишь обрывки боли, вспышки радости, тень предательства, мгновения счастья, он не находил полной картины.       Что за щиты стояли на нём, почему воспоминания о том, как он провёл последние полгода в школе, просматривались легко, словно брошюра на прилавке, а дальше в прошлое стояли лишь блоки, похожие на забор из проволоки, сквозь который можно было просочиться лишь кончиками пальцев, едва касаясь.       Пора было сделать то, ради чего он принял это зелье. Он достал из кармана мантии, лежавшей на мраморной скамье, осколок, тот самый осколок, который крутил в руках, гладил подушечками пальцев, прошептал:       — Вы здесь, профессор? Осколок молчал, и на него взирали лишь наивные зелёные глаза за круглыми, дешёвыми очками, что были точной копией Гамильтоновских. Он нахмурился, когда осколок внезапно блеснул, и в нём отразилось полукружье очков старика.       — Гарри, — воскликнул Дамблдор, и его голос был полон неожиданной, почти оглушающей нежности.       — Ты забрал зеркало у Малфоя?       — Да... я... прошу прощения, профессор, — поспешно ответил Том, копируя тон Гамильтона, — Был опрометчив, но осколок теперь при мне.       Дамблдор выдохнул, внимательно всмотревшись в безмятежное лицо беспечного гриффиндорца.       — Ну как ты там?       Этот вопрос обескуражил Тома до глубины души. «Ну как ты там». Никто, никогда не задавал ему такого вопроса, никто не интересовался делами слизеринца, интересовались лишь целями, его достижениями, его силой.       — Я... нормально, профессор.       Вспомнил манеру общения Гамильтона, взъерошив волосы. Он смотрел на седого старика, пытаясь разгадать причину того, почему тот выглядел гораздо старше, чем прежде.       — Я надеюсь, ты не ходил ко мне прошлому? — спросил Дамблдор, и его голос стал серьёзнее. Он напряжённо сверлил одним глазом за белыми ресницами, и Том непонимающе замер. Что за вопрос? Был ли он неправильно составлен, или он чего-то не понял?       — Ходил, — сказал Том, вспоминая, что Гарри действительно был недавно в кабинете профессора трансфигурации.       — Гарри... — выдохнул старик и опустил взгляд куда-то вбок. Зеркало, видимо, в руках Дамблдора приняло другой ракурс, и Том увидел то, отчего едва не вытаращил глаза. Дамблдор сидел в кабинете директора, а на стене висел портрет Армандо Диппета. На стенах в директорском кабинете висели лишь портреты бывших директоров Хогвартса, а значит... откуда бы старик ни связывался сейчас с ним, в этой реальности директор Армандо Диппет уже давно мёртв, а Дамблдор занимал его пост.       Пульс бешено бился в висках, вопросы, обжигающие и жгучие, душили юношу, ему хотелось сжать осколок до крови в ладони, заставить старика говорить, раскрыть все карты.       Он вспоминал слова Гамильтона, услышанные прошлой ночью:       «Это зеркало дал мне Дамблдор»       «...я давно ему не докладывал, лишь хотел отчислиться и не видеть больше твоей рожи».       Мысли пробегали в голове, одна абсурднее другой, создавая хаотичный, безумный вихрь. Он опомнился лишь тогда, когда увидел строгий глаз Дамблдора, таким взглядом смотрела на него его более молодая версия. Сканирующий, недоверчивый взгляд. Том улыбнулся, понимая, что выдал себя, и зеркало снова отразило лишь зелёные глаза.       Невозможно, — прошептал юный лорд, держа осколок, чувствуя, как реальность ускользает сквозь пальцы.       А ночью Гамильтон удивит его ещё раз, проникнув в его сон, отчего слизеринец окажется совсем озадаченным.