Признание в любви или же полное разочарование?

Окурок сигареты летит вниз с балкона, оставляя за собой тонкий шлейф белого дыма. Парень облокачивается руками о перила, вдыхая холодный воздух ночной Москвы. Где-то вдали воет сирена скорой помощи. Ночные огни города завораживали. Так и хотелось до них дотронуться, пощупать, будто это что-то материальное. — Ваня, ты время видел? Почти пять утра. Если ты на репетиции будешь играть через жопу, я не знаю, что я с тобой сделаю, — сонно бормочет Ясюкевич, направляясь в сторону туалета. Через два дня у них концерт в Питере, после столь долгого перерыва. Отыграть нужно идеально, и сам Кирсанов это знает. Но сейчас его мысли заняты совсем другим. Он думает только об одном человеке. О Паламарчуке, который так жестоко его отверг вчера ночью, разрушив все надежды на отношения. О дружбе вообще лучше молчать.

***

Тёплый вечер пятницы радовал своим спокойствием. Группа, по решению карата, решила собраться в ближайшем баре, отметить их успешное возвращение на сцену. Пили все, но больше всего напился Ясюкевич. Да так, что его пришлось тащить на руках. Даже с помощью своих верных друзей в лице Вани и Саши он идти не мог. Везти его домой слишком долго и далеко. Он успеет всю машину облевать. Так что было принято решение идти домой к Аверсу. Тут как раз минут семь идти пешком. Донесут. Хоть как, но донесут. Уже в квартире у Паламарчука бухого Саню уложили на диван и пледом накрыли. Окно специально открытым оставили, дабы мебель не провоняла алкоголем. Что Кирсанов, что Саша — оба сбились со счёта, сколько в себя влил Ясюкевич. Две бутылки виски и где-то полбутылки егермейстера точно было. Короче, напился солист знатно. С этим не поспоришь. Ваня только два стакана пива выпил, а Аверс вообще только безалкогольные коктейли пил. Так что самым трезвым был именно он. — Сань, пошли отойдём, пока он спит? — спросил Кирсанов, кивая в сторону коридора. Пульс слегка участился. Идеальный момент, чтобы признаться в своих чувствах. Если отвергнут, то можно свалить всё на то, что пьяный. Гитарист пожал плечами и направился следом за ним в коридор. Сейчас его беспокоило только состояние его дивана на утро. Мало ли что пьяный карат может вытворить. Хотя, если вспомнить, что тот творил после вписок в университете, за свою мебель стоит начинать беспокоиться. Плед как минимум придётся раза три в стирку закинуть. — Ну, что ты хотел? — устало спросил Саша, скрещивая руки на груди. Парень облокотился плечом о стену и устремил свой сонный взгляд на барабанщика. После такой кардионагрузки с нелёгкой тушей на спине ужасно хотелось спать. Хотя и время было уже почти четыре утра. Кирсанов встал рядом, в шаге от друга. Его голубые глаза изучали еле заметные родинки на его лбу. Мило. Он раньше их не замечал. Просто не обращал внимания. А сейчас… Если их соединить линиями и дорисовать ещё пару точек, то получившийся рисунок будет похож на созвездие малой медведицы. Светловолосый и сам не заметил, как его губы расплылись в едва заметной улыбке, а сам он продолжал пялиться на лоб Паламарчука. — Вань? — Аа? Да, точно… Я хотел тебе тут сказать, — начал барабанщик, отрывая свой взгляд ото лба друга, отводя его куда-то в сторону входной двери. Сердце постепенно начинало бешено барабанить. Даже сердце истинного барабанщика стучит с точным темпом. Кажется, где-то 130 ударов в минуту. — Саш, ты… Ты стал для меня чем-то большим, чем просто другом, — тихо произнёс Кирсанов, мимолётно заглядывая в карие глаза напротив. Особо не думая, парень кладёт свою правую руку на щёку гитариста, а левой едва касается талии, будто боясь, что Аверс убежит. Весь сон будто рукой сняло. Особенно когда лицо Вани было в считанных миллиметрах от его. И Саша отреагировал моментально. Парень резко оттолкнул друга от себя. Тишину коридора разорвал резкий звук пощёчины. Барабанщик замер на месте, приложил ладонь к ушибленной щеке. Боль медленно расползалась по щеке. Силы не жалел, ударил от всей души. Два дня точно с садиной будет ходить. — Не смей меня так трогать, это во-первых. Во-вторых, ты пьян. Даже если ты не пьян, это не взаимно. Так что делай со своей любовью всё что хочешь, — раздражённо, словно плюясь ядом, ответил Аверс. Парень развернулся на пятках и уверенно зашагал в спальню, что находилась напротив зала. Как только захлопнулась дверь, светловолосый словно очнулся от транса. Парень опустил взгляд и убрал руку с щеки. Сердце болезненно сжалось, а грудную клетку будто тисками сжали. Дышать стало трудно. «Не взаимно». Стало ещё больнее. Пришлось прикусить нижнюю губу, дабы не дать волю своим чувствам. Хоть и Кирсанов всегда кажется со стороны таким весёлым, зажигалочкой. Но кто знает, сколько окурков и невысказанных слов остаётся рано утром на балконе?

***

Щеку продолжало саднить от вчерашней пощёчины. От дуновения холодного воздуха было легче. Физически, но не морально. Вчера ночью где-то глубоко внутри что-то оборвалось. Рухнуло в небытие. — Ваня, я тебя предупредил, — всё так же сонно буркнул солист, возвращаясь из туалета. Как только его тело коснулось мягкого дивана, то сразу же обмякло, и Ясюкевич моментально вырубился. Ване бы так. Может, было бы легче. Закрыв за собой дверцу балкона, голубоглазый решительно направился в сторону спальни Паламарчука. Они должны хотя бы поговорить о произошедшем. Уж дружбу барабанщик хотел сохранить. Иначе сыграть на концерте им нормально не удастся. Ненависть порождает ненависть, а она мешает сосредоточиться. Тихонько постучав в дверь комнаты, Кирсанов осмелился спросить: "Можно?" Получив в ответ угрюмое: "Зайди", парень дёрнул ручку и прошёл в комнату, усевшись на краешек кровати. Гитарист сидел за своим компьютером, листая свои проекты в программе для создания битов. Кажется, появление светловолосого его особо не интересовало. Вчера он ему уже всё высказал. И об этом он уже жалеет почти целый день. — Саш, я хотел изв… — Нет. Я… не должен был так отреагировать. Просто… пойми, это было слишком неожиданно… Да и я устал после того, как тащил Саню. Хоть ты и помогал… Извини, ладно? — перебил его Аверс. Парень ответил в расслабленной манере, что было слегка удивительно. Хотя стоит привыкнуть. Саша может быть белым и пушистым, а уже через пару минут может быть ёжиком, свернувшимся в клубок, оставляя на поверхности только свои иглы. Ваня расслабленно выдохнул и кивнул. Ну, раз сам извинился… Хотя в груди всё ещё ныло. Слова Паламарчука засели глубоко в голове. Кто же знал, что он так резко отреагирует. Но что было, то было. От этого не убежать. — Я не таю на тебя обиды, Саш. Я не ожидал, что ты так резко отреагируешь. Да и твои слова… Их тяжело будет забыть, — уже спокойно ответил Кирсанов, взглянув на кареглазого, который продолжал сидеть в кресле, поджимая свои колени к груди. В такой позе гитарист кажется таким… Милым? Видно, что ему самому стыдно за свои слова. Тихо хмыкнув, барабанщик поднялся с края постели и подошёл к спинке кресла, в котором сидел шатен. Парень аккуратно положил руки ему на плечи, как бы спрашивая разрешения. Не получив никакого сопротивления, Ваня обнял кареглазого и уткнулся носом в копну его волос. — Время почти пять утра, а ты не спишь. Совесть мучает? — пробубнил светловолосый в макушку Саши. Тот лишь кивнул головой, медленно опустив свои ноги. Руки машинально впились в руки барабанщика, перекладывая их себе на грудь, дабы обоим было удобнее. — Если быть честным, то твои чувства… взаимны… почти… Я никогда не встречался с парнями и без понятия, каково это, — признался шатен, запрокидывая голову. Тут носы парней встретились, из-за чего гитарист слабо улыбнулся, а голубоглазый тихо рассмеялся. — Почти как с девушками, не ссы, — подколол его Кирсанов. Но тут парень замер. Даже впал в ступор, когда его губ коснулись губы Саши. Буквально на пару секунд, но скольких месяцев Ване они стоили. Скольких выкуренных пачек сигарет, пустых разговоров с самим собой рано утром на балконе… — Вы чё, пидоры что ли? — раздался голос Ясюкевича, словно раскат грома среди ясного неба. Светловолосый моментально отпустил Паламарчука и уставился на солиста. Кареглазый же развернулся в кресле лицом к Саше. На плечах всё ещё было ощущение тёплых рук барабанщика, а губы слегка покалывало от поцелуя. Жаль, карат их прервал. — А теперь то же самое на камеру, — с хитрой, хоть и сонной ухмылкой добавил Ясюкевич, потянувшись за телефоном в карман своих шорт. — Сань, иди нахуй. У меня на тебя компромата больше раз в десять, — парировал Аверс. Комната разразилась смехом. Солист, смеясь, ушёл обратно в зал, а вот Ваню повалили на кровать, уложили голову ему на грудь. Оба почти одновременно вырубились от усталости. Хотя бы на репетиции отыграют отлично. А на концерте все трое будут сиять.