Тверд и незыблем. Эндшпиль.

В ожидании начала Выского Совета можно было либо вести ничем не обременительную беседу с Рокслеем, либо сцепиться с Валентином. Дик выбрал последнего и в словесной дуэли проиграл с треском, потому что ответить на «я тоже помню, кому вы давали присягу в день святого Фабиана» было нечего. — Сюзерен может освободить от всех ложных клятв! — наконец нашелся Дик. — Да, это очень удобно, герцог, — согласился Валентин. На какие-то мгновения Дик даже забыл, что они на самом деле друзья, и сжал руку в кулак, но от удара его удержала не мысль о том, что это спектакль, а тот факт, что герольд четырежды ударил жезлом и возвестил: — Его величество Альдо Первый, милостью Создателя король талигойский, скоро призовёт вас. Будьте готовы! Хотя бы не «волею истинных богов владыка и повелитель Золотых Земель». Дик искренне боялся, что в таком случае сдержаться уже не сможет. Двери бывшей Гвардейской распахнулись. Шестнадцать воинов в кирасах со Зверем вступили в зал и замерли вдоль стен. После них — гимнет-капитаны, которые обошли зал, обнажив клинки. Предполагалось, что они проверяют помещение перед тем, как к ним выйдет государь, и вскоре они ушли и действительно вернулись с Альдо. — Наши верные вассалы, — громко проговорил Ракан, — мы желаем говорить с вами в зале Высокого совета. Кем бы ни был Альдо и что бы ни сделал, церемония не могла не восхищать, особенно того, кто вырос на историях о старых временах. Вот она, Талигойя, живи и радуйся, болван. Ты на Высоком Совете, на почетном месте Повелителя Скал, и вновь всё происходит так, как было заведено до Рамиро, предавшего страну и государя. Из морока его вырвали слова Альдо: — Алва, Савиньяки, Дораки, фок Варзов, — торжественно вещал Ракан, и Дик отметил, что голос у него поставлен гораздо лучше, чем у Фердинанда, — предали свою честь и свою кровь. Лионель разбил каданцев на севере, Эмиль готовится защищать юг, фок Варзов сражается на западе и выполняет сейчас обязанности Первого маршала Рокэ Алвы, про которого сказать, что тот предал свою честь и свою кровь — всё равно что публично признаться в том, что у тебя этой самой чести нет. Эпинэ засыпал на ходу, Придд выглядел так, будто вместо него сюда принесли статую, а Дик постарался изобразить на своем лице трепет и вдохновение, которыми успел проникнуться, но чем дольше говорил Альдо, тем труднее это было сделать. Леворукий, это же Высокий Совет! Его воплощенная детская мечта, воплощенная мечта отца, только вот что-то подсказывало Дику, что отец отнюдь не был бы счастлив, доживи он до этого момента. Может быть в этом зале, на короткое мгновение, как и он сам, но уж точно не на улице названного Раканой города. — Мы воздадим должное и чести, и предательству. — Альдо ненадолго замолчал. — В Старом парке будет храм, мы перенесем туда останки короля Эрнани. Рядом со своим сюзереном обретут пристанище его защитники Алан Окделл и Эктор Придд. Повелитель Скал, Повелитель Волн, вы слышите меня? — Да, ваше величество, — вторили они с Валентином, и Альдо продолжил говорить. — Что до узурпатора и его прихвостней, то они не должны осквернять собой землю Раканы. Перед нашей коронацией бастард и его приспешники будут вывезены за пределы столицы и сожжены, а пепел развеян над марагонским трактом. Хорошо, Альдо решил без санции эсперадора прикоснуться к останкам святого Алана, это Дик с трудом, но может проглотить. Но как же хочется спросить, что он собирается делать с могилой Шарля Эпинэ? Впрочем, были и куда более животрепещущие вопросы, например, чем он собирается отбиваться от предателя чести и крови Савиньяка. На выходе из зала Дик поравнялся с Робером. Эпинэ так и не пришел с ним поговорить, но это не значит, что Ричард собирается оставить маршала в покое. — Чудесная речь, не правда ли, господин Первый маршал? — спросил Дик, — По-моему, у его величества очень амбициозные планы. — До крайности, — коротко отозвался Иноходец. — Мне особенно понравилась идея с Храмом, — бить надо, пока не проймет, как бы ни было гадко, — но с моим предком всё просто, а как вы видите Шарля Эпинэ? Из речи государя я не успел уловить, будем ли мы его развеивать или почитать. — Дикон… — выдохнул Робер, — Чего ты хочешь? — Чтобы ты открыл глаза на то, что происходит и поговорил со мной. — Я их уже открыл! — огрызнулся Иноходец, — Думаешь, я не знаю, что происходит в городе? Думаешь, меня это устраивает? Они отошли в сторону, но всё же недостаточно, чтобы их обоюдное рычание не услышал Айнсмеллер, который тут же вынырнул из-за угла, как какой-то ярмарочный фокусник. — Господа, мне послышалось, вы что-то говорили о происходящем в городе? — любезность его тона причудливо сочеталась с азартным блеском глаз, — Могу ли я присоединиться к разговору? — Мы уже… — начал было Эпинэ, но избавиться от общества цивильного коменданта Дик ему не дал. — Господин Айнсмеллер, худшее, что происходит с городом сейчас — это вы. — Герцог Окделл! — глаза его мгновенно налились кровью, — Я исполняю волю его величества Альдо Первого! — Сомневаюсь, что его величество приказывал вам делать то, что вы делаете, — отозвался Дик, — Идите, сударь, ваши противники — это кухарки и лавочники, их пока хватает. Я бы предпочел продолжить разговор с герцогом, а не с вами. Впрочем, будь на месте герцога Эпине пегая кобыла, я бы и ее общество предпочел. — Дикон… — голос Иноходца, как всегда, уставший. — Герцог Окделл, вы забываетесь! — Господа, — из-за спины Дика бесцветным голосом заговорил Валентин, — вас слышно во всем дворце. Господин Айнсмеллер, некоторые собаки лают, но не кусают. Особенно те, что дурно владеют шпагой. Цивильный комендант посмотрел на Дика с плохо скрываемым интересом. Придд подливал масла в огонь, и огонь разгорался, как от него и требовалось, а Дик повыше задрал подбородок. — Господин Айнсмеллер, — Эпине и сам его не переваривал, но принялся спасать положение, — герцог Окделл вовсе не хотел… — За герцога Окделла всё время вступается Первый маршал, — хмыкнул Валентин, — Это какая-то закономерность, вы не находите? — Я могу и сам за себя ответить, благодарю вас, — как можно более надменно бросил Дик, — Господин цивильный комендант, если вы чувствуете себя достаточно оскорбленным, можем прогуляться с вами к Белому лугу. Или вы предпочтете сбежать и утолить свое возмущение, повесив парочку кухарок? — Герцог Придд, — Айнсмеллер резко повернулся к Валентину, — не согласитесь ли вы быть моим секундантом? — О, я посещу это событие с превеликим удовольствием, — по лицу Придда даже скользнула улыбка. Эпинэ вздохнул и прикрыл глаза ладонью, после чего посмотрел на Дикона. — Герцог? — обратился к нему Дик. Позвать следовало Рокслея, но тот стоял слишком далеко, и звать его было бы уже оскорбительным для Робера. — Да, разумеется. — Сударь, — вновь обратился Дик к коменданту, — вам требуется написать завещание или у вас неотложные планы на вечер? — Вы же не собираетесь биться до смерти? — уточнил Эпинэ. — По правилам дуэльного кодекса последнее слово за тем, кто принял вызов, — вмешался Валентин, — Герцог Окделл, как далеко заходит ваша смелость не на словах, а на деле? И ведь никто ему не воспротивился! Вот до чего доходит сила убеждения, если всё говорить с каменным лицом и надменностью, словно цитируешь Павсания-старшего. Вызов бросил Дик, про секунданта первым заговорил Айнсмеллер, но вопросов к Придду ни у кого не возникло. — Я принимаю вызов до смерти! — объявил Дик как можно более напыщенно. — Как вам будет угодно, — усмехнулся Айнсмеллер, — Тогда жду вас через полчаса у Малого входа, господа. Разрешите откланяться. Повелитель Молний посмотрел вслед удаляющемуся коменданту. Дик тихо выдохнул и позволил себе переглянуться с Валентином. Последний на взгляд не ответил, но легкую улыбку в уголках его губ Ричард разглядел. *** Цивильный комендант Раканы лежал ничком, рвано дыша, как выброшенная на берег рыба. Хрип оборвался, и кровь повисла пузырями на разодранном горле, с каждым выдохом распадаясь в багровую пену. Дик наблюдал за этим с каким-то мрачным интересом, как, бывало, дети в его детстве наблюдали за пойманной бабочкой. Сам он никогда не мог вставить в еще живое насекомое иголку, но вот против того, чтобы воткнуть шпагу в горло Айсмеллера, его душа не восстала. Наконец, он нашел в себе силы отвернуться. Валентин коротко кивнул, блуждающая улыбка так и не покинула его лицо, а вот Эпинэ смотрел на Дика, широко распахнув глаза. — Ну что, господа, — Дик вытер шпагу и вернул ее в ножны, — Мне полагается пригласить вас выпить. — Несмотря на несомненные достоинства винного погреба, оказавшегося в вашем распоряжении, я всё же вынужден отказаться. — маска с Валентина, должно быть, не спадает и во сне. — Как вам будет угодно. Робер? — Да, я, пожалуй, не откажусь, — Иноходец всё ещё не пришел в себя, — Однако, герцог Придд, вы явно неодоценили Ричарда. Он отменно владеет шпагой. — Я не утверждал обратного, — пожал плечами Валентин, — Вы меня неверно поняли. Я имел в виду покойного коменданта, а не герцога. — То есть это была провокация? — уточнил Эпинэ. — Всего лишь недопонимание. В любом случае, об этом вам следует спрашивать не меня. Робер молчал до самого особняка Алвы. Дик тоже не пытался заговорить, думая о предстоящем разговоре. Валентин Эпинэ не доверял, а потому и отказался присоединиться, но как же проще было бы вести этот разговор втроем! Приглашать Первого маршала Талигойи в кабинет Первого маршала Талига было странно и, скорее всего, неправильно. Можно было бы устроиться в одной из гостиных, но Дик другими помещениями он почти не пользовался и не знал, в каком те состоянии. К тому же, вести серьезные разговоры в кабинете было привычнее и спокойнее, как будто Алва был где-то рядом, и мог бы прийти, и мог бы снова выручить своего оруженосца. — Ты ничего не стал менять? — заговорил наконец Эпинэ. — Пришлось снять гербы с ворот, ты не заметил, когда мы въезжали? Ворота некогда украшали вороны, и Дик вызвал мастера, который их снял, но вепрей заказывать не стал, ссылаясь на недостаток денег. Увидь это Альдо, он бы потребовал не скупиться, но тот, к счастью, пределов дворца не покидал. — Если тебе это не по душе, зачем ты занял дом? — Мне нужно было где-то жить, — пожал плечами Дик, — Я не хотел жить у Рокслеев или, тем более, во дворце. Ты будешь кровь или слезы? — В городе полно пустующих особняков, но ты выбрал этот, — Робер покачал головой, — Альдо решил, что тебе просто захотелось вернуться хозяином туда, где ты был никем, или отобрать у Алвы дом из чувства мести. А ведь он ничего в таком духе не говорил! Единственное объяснение, которое предоставил новоиспеченному сюзерену Дик заключалось в том, что он знает этот дом и привык там жить. Интересно, Альдо меряет по себе или просто не придумал других объяснений для сына Эгмонта Окделла? — А ты сам что полагаешь? — спросил Дик. На вопрос про вино Робер так и не ответил, поэтому будет пить красное. — Не знаю, что и думать, — Робер принял бокал, — Наверное, тебе просто нравился этот дом. Хотя этот ответ не сразу приходит в голову. — Никому не приходит, — усмехнулся Дик, — Но мне правда нравился и этот дом, и этот кабинет, хотя я никогда не хотел сделать его своим. Ты садись, в ногах правды нет, так говорят. И сам сел в кресло, только потом поняв, что оставил Роберу сесть на обычно место Ворона. Тот и сел — Первый маршал занял место Первого маршала. Создатель, когда это уже закончится? И, главное, как?! — Мы можем поговорить открыто, Дик? — Я никогда тебе не врал, — прозвучало это жестче, чем требовалось. Робер вздохнул. Обсуждать еще раз казнь Фердинанда снова он явно не хотел. Дик тоже не хотел, но до конца простить Эпинэ так и не мог. — Что, ты думаешь, будет дальше? — всё же спросил Иноходец, — С восстанием и нами. — Думаю, — протянул Дик, — что весной придет Лионель Савиньяк и возьмет город в осаду. В городе, скорее всего, вспыхнет бунт. У тебя не хватит людей, чтобы отправить даже по гарнизону в крепости по пути следования армии, а значит Лионель пройдет беспрепятственно. К вину Робер так и не притронулся, а вот Дик сделал несколько глотков и посмотрел на собеседника. Эпинэ выглядел бесконечно уставшим человеком, который очень давно загнан в угол и не видит из него выхода. — Если ты это понимаешь, что ты здесь делаешь? — спросил Иноходец, — Зачем ты пришел? — У меня к тебе, не поверишь, тот же вопрос. Робер кивнул и залпом осушил бокал. — Хотел бы я рассказать, как так вышло, да не знаю, откуда начать. Я был теньентом армии Талига и служил в Торке, а потом всё покатилось к изначальным тварям, — он отставил бокал и прикрыл глаза ладонями, — Дед вызвал меня, я думал он тяжело болен, но когда приехал, оказалось, что мы начинаем восстание. Мог ли я не пойти? Наверное, да. Но я пошел, пошли мой отец и мои братья. Остался только я. Я очнулся в Агарисе в доме у Альдо и его бабки Матильды, они спасли мне жизнь. Потом… потом были гоганы, истинники, кагеты и бириссцы, знакомый тебе Адгемар, одно обещание за другим, а в Эпинэ я вернулся, чтобы попрощаться всё с тем же дедом. Не успел. И развернуть армию в Ургот и сдаться Алве не успел тоже. Что отвечать на такое? За этим коротким рассказом скрывались тысячи подробностей, о которых Дик не имел ни малейшего представления. Тысячи шагов, правильных и неправильных… Он хотел сдаться Алве! Дик был бы не против узнать, что ему помешало, но поймал себя на том, что будет ничем не лучше Арамоны, который ковырялся в его ранах ржавым ножом, если начнет то же делать с Робером. — Друг как-то сказал мне, — вспомнил Дик, — что есть два вида правды: та, что годится для книг, и та, что не помещается ни в одну. — Это хорошие слова, — кивнул Робер, — Где сейчас твой друг? — Топит дриксов в Хексберском заливе, скорее всего. — воспоминания об Альберто заставили улыбнуться. Как же всё-таки жаль, что они не встретились в Фельпе! — Моряк? — оживился Робер. — Да, он марикрьяре, они, говорят, все моряки. Мы вместе учились в Лаик, он стал оруженосцем Первого адмирала Рамона Альмейды. — Звездный выпуск у вас вышел, — хмыкнул Робер. Он повеселел, или Дику показалось? Было бы хорошо, чтобы и правда повеселел, хоть ненадолго. Не для дела, просто было бы хорошо. Дик подлил им еще вина. — Альберто тоже так шутил, — поделился Дик, — Он вообще очень веселый, иногда даже слишком. Когда спустя год после Лаик он оказался в Олларии, мы с ним напились и угнали какую-то лодку, он, кажется, вызвался учить меня ходить под парусом… Только я не уверен, что у той был парус. Проснулись мы в погребе в этом доме, а над нами нависали маршал и адмирал. Робер, кажется, не ожидал, что услышит нечто подобное, а потому пару секунд молчал. А потом рассмеялся. Дик раньше не видел, чтобы Эпинэ смеялся, а смех тому очень шел и сразу делал его моложе. — И что было дальше? — спросил он. Можно было бы притвориться, что они просто встретились поговорить о жизни, узнать друг друга как-то кроме того, что один был братом погибших братьев, а другой сыном погибшего отца. Решив так и поступить, притвориться — хотя бы ненадолго — Дик продолжил рассказывать: — Я увидел их первым и попытался Берто растолкать, он стал в ответ ругаться, а господин первый адмирал как рявкнет: «Встать!». У Альмейды и так голос громкий, а в подвале еще и акустика такая, усиливает впечатление. В общем, меня оглушило, а Берто вскочил мгновенно, — не смеяться было трудно, но Дик стоически держался, — И меня поднял, пока я пытался осознать себя в пространстве. Алва поинтересовался, не затекла ли мне в уши вода с Данара, тогда я наконец понял, что это не кошмар мне снится, и мы побрели искать лошадей. — Лошадей? — Робер, кажется, и правда заинтересовался историей. — Ну, мы же пили в городе, а потом лодку угоняли, — пояснил Дик, — Значит, лошадей оставили у трактира, но не смогли вспомнить, у какого. Робер слушал, а Дик рассказывал. О том, как в Фельпе участвовал в абордаже галеры, как они с Алвой однажды проезжали мимо ярмарки и заехали туда, а он заплатил какому-то певцу за песенку про кардинала Сильвестра, о том, как подделал подорожную и отправился к друзьям в Торку. Историй у него было больше, но рассказывать про Варасту он не мог, а про Октавианскую ночь не хотел. — Вот чего я не понимаю в тебе, Дик, — сказал Робер, когда истории иссякли, — Тебе ведь нравилось служить. У тебя были друзья, была жизнь, а ты всё бросил и прискакал сюда. Секунда превратилась в вечность, за которую Дик пытался решить, открыться ли ему Первому маршалу Талигойи и рискнуть всем, или продолжать увиливать и недоговаривать. Но если он хотел честного разговора, разве он не должен тоже говорить честно? — Робер, ответь мне, — Дик тяжело вздохнул, но всё равно продолжил, — если бы я не приехал, что было бы с моей сестрой? Взгляд, которым его прожег Робер, дружелюбным было назвать нельзя, но вскоре его сменил целый калейдоскоп чувств, отразившихся на лице Иноходца, от горечи до испуга. — Не знаю, — наконец сказал Робер. — И я не знаю, — согласился Дик, — Но забрать ее и уехать больше не могу. — Почему? Если бы Робер мог, думал Дик, он бы посадил сына погибшего Эгмонта в экипаж и приказал бы увезти как можно дальше от столицы. — Потому что… потому что ты останешься один на один со всем этим, — Дик развел руками, — И с Лионелем, который придет и начнет штурм, если ты не сдашь город, и с бунтом, который начнут горожане. Я не могу ничего остановить, но я хочу помочь. Даже не столько тебе. Людям. Первый маршал Талигойи спрятал в руках лицо, а после резко их отнял и ухватился за бокал. На секунду Дику показалось, что он разобьет его, швырнув в стену или в камин, но тот, к счастью, лишь сделал несколько глотков. — Ты прав, Дик. Конечно, прав! — Робер откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок, — Возьми сестру, поезжай в Надор. Оттуда ты сможешь добраться до Лионеля. А вот и попытка затолкать его в экипаж. — Я помогу связаться с Лионелем, — осторожно начал Дик, — но я не уеду из города, пока Алва в Багерлее. Повисшая в кабинете тишина была тяжелой. Алва был в Багерлее, они с Робером — в его кабинете, пили его вино и сидели в его креслах. — Я клянусь, — серьезно сказал Робер, — что сделаю всё для того, чтобы он остался жив. — И я тебе верю. Но двое лучше чем один. Вдруг Альдо скажет что-то мне, а не тебе? Кому-то же он должен будет сказать, и не Придду же, в самом деле. Глаза Робера сузились и он пристально взглянул на Дика. — И что ты тогда сделаешь? — Всё, что потребуется. — Что? — Что ты хочешь услышать? — они встретились взглядами, и Дик приложил все силы, чтобы оставаться твердым и незыблемым, — Если едиственным способом остановить Альдо от убийства Алвы и Фердинанда будет его убить, я его убью. Если будут другие способы, я ими воспользуюсь, но еще один Окделл не станет клятвопреступником. — Клятвопреступником? — переспросил Робер, — Ты сказал, что не приносил присягу офицера. — Я сказал, что ее не принимал Алва. Ее принял Эмиль Савиньяк. Робер усмехнулся. Хотел поймать на вранье, не вышло, но от этого Дику всё равно стало гадко от самого себя. Это ведь была не случайная оговорка, он намеренно так сказал. — И что ты ждешь, что я сделаю? — спросил Робер, — Ты признался, что в крайнем случае убьешь моего сюзерена и моего друга, а мне и дальше смотреть, как ты заходишь к нему в приемную и остаешься наедине? — Ты только что поклялся, что сделаешь всё возможное, чтобы Алва остался жив, — ответил Дик, — Это входит в понятие «всё возможное». Или ты предпочтешь кинуть и меня в жернова вашей дружбы, вслед за Олларией, заложниками, южанами и убитыми Айнсмеллером кухарками? — Ты передергиваешь! — Я прошу тебя остановиться! — он закричал, хотя и не хотел кричать. Не думая, что делает, Дик встал, снял с себя шпагу и бросил ее к ногам Эпинэ, — Герцог Эпинэ, вам пора определиться, на чьей вы стороне. И если решите меня арестовать, я не стану оказывать сопротивление. Дверь за Робером захлопнулась с такой силой, что висевшая у двери на подставке сабля сорвалась и упала на пол. *** В особняке Приддов было темно, прохладно и безлюдно. В коридорах царила полная тишина, и только сквозняк покачивал тяжёлые портьеры. Лампы в холле погасли давно, пол шёлковым бликом отражал остатки сумерек за окнами, и Ричард, прокравшийся с черного хода, чувствовал себя скорее шпионом или призраком, чем герцогом, пришедшим к другу. С Валентином они условились, что встречаться за пределами дворца будут только в случае крайней нужды. За оную Дик посчитал всплывшую в супнице до боли знакомую перчатку. Дверь в кабинет была приоткрыта. Валентин Придд сидел у письменного стола в расстёгнутом камзоле, с бокалом в руке, полуобернувшись к окну. На его лице застыло выражение ленивой отстранённости, как у человека, которого ничто в этом мире уже не удивит и не тронет. — Чувство юмора у тебя всё-таки есть, — безапелляционно заявил Дик, ступая через порог. — А я уж думал, ты лишён всех человеческих слабостей. Придд медленно поднял взгляд. В полумраке его глаза казались совсем бледными — как вода на снегу, но уголки губ тронула тень улыбки. — Это обвинение? — осведомился он вежливо, как спрашивают, не подлить ли вина. — Ни в коем случае, — Дик осклабился и с благодарностью принял вино. — Я бы не стал обвинять столь грозного противника, как Суза-Муза-Лаперуза граф Медуза из Путеллы. На мгновение Ричарду показалось, что в холодных глазах собеседника мелькнула искра — не то насмешки, не то раздражения, но Придд остался безмятежен, как портрет на стене. Валентин встал, достал второй бокал и, не торопясь, плеснул туда вина. — Сходство перчатки с той, что мы оба когда-то видели, — заметил он задумчиво, — поистине поразительно… — Валентин, прекрати. Ещё немного и я начну подозревать сам себя. А я и так, между прочим, с трудом удерживаюсь от того, чтобы не рехнуться. Хотя бы для разнообразия мог сказать правду. — Правда, Ричард, — Валентин сделал отпил вина и откинулся в кресле, — это роскошь, которую могут позволить себе победители или то, что остается проигравшим. А мы пока ни то, ни другое. — Мы всерьез будем цитировать друг другу Эгидия? — О, ты опознал цитату, — с показным изумлением протянул Валентин, — Не думал, что ты знаком с трудами олларианского святого, даже будь он некогда епископом Надорским. — Когда захочешь сжить меня со свету, можешь сообщить сей факт любезной вдовствующей герцогине Окделл, — раздраженно бросил Дик, — Как раз думал, чем бы заняться, когда мы отсюда уберемся. Пожалуй, начну со штурма родового замка. Впрочем, это уже в любом случае неизбежно. Валентин усмехнулся. Он, кажется, искренне наслаждался этим разговором. — Это будет поистине легендарный момент истории, — продекламировал он, — Герцог Окделл штурмует родовой замок. — Легендарный момент истории происходит у нас прямо сейчас, — парировал Дик, — В мятежниках против Ракана трое Повелителей, не считая еще одного в Багерлее. «Четверых один призвал», но с поправками. — Что говорит Эпинэ? — Валентин в первый раз за вечер по-настоящему заинтересовался. Он выпрямился, сдвинул бумаги и пристально посмотрел на собеседника. — Попросил связаться с Лионелем и сообщить, что город он сдаст. — И мы просто ждём армию? За это можно выпить. Придд встал, а к столу вернулся уже с бутылкой и подлил обоим еще вина. — И следим, чтобы Альдо не перерезал горло Алве и Фердинанду, — хмуро отозвался Дик и откинулся в кресле, — Надо было убивать не Айнсмеллера, а Морена. — Даже будущий анакс всех Золотых земель не настолько глуп, чтобы сделать тебя комендантом Багерлее. — По-моему, вы с Эпинэ создаете такой удачный фон, — съязвил в ответ Дик, — что на нем я очень даже выигрышно смотрюсь. — Рад стараться, — усмехнулся Придд, — Но дело в другом. Комендантом Багерлее должен быть тот, кто сможет кого надо при случае отравить, а Окделлы по доброй воле не травят даже крыс. Дик не выдержал и рассмеялся. Он закрыл лицо ладонями и сначала тихо затрясся, а потом всё-таки позволил себе смеяться в голос. Когда руки от лица были убраны, перед ним возникло лицо Валентина с выражением крайней степени заинтересованности. — А вот зря ты так, — смеяться прекратить получилось, а вот улыбаться нет, — Один уважаемый человек как-то раз даже снабдил меня ядом, чтобы я отравил Алву. На полпути рука Валентина изменила траекторию своего движения, и так и нетронутый бокал вновь оказался на столе. — Я даже не хочу знать подробностей, — Придд покачал головой, — Но позволь мне угадать. Штанцлер? — Я же говорил, люди способны годами не замечать меня за титулом. Если вдруг у них возникают сомнения, я начинаю бросаться фактами из семейной истории. На большее меня, боюсь, не хватает. Придд посмотрел на него и покачал головой, а потом всё-таки пригубил вино. Они проговорили почти до самого рассвета. За окнами начали сереть башни, из камина выдохся последний жар, но внутри особняка всё ещё оставались двое герцогов, только два года как выпустившихся из Лаик, которые взялись играть в опасную игру, правила которой Дик только начинал узнавать.