Маска, ставшая лицом

      Утро понедельника у Лучиано Гиаччо сразу пошло не так, как он привык. Кьяра, его невеста, устроила некрасивую сцену, не дав ему даже выпить кофе. Она в очередной раз напомнила, что предложение Лучиано сделал уже как год назад, а они до сих пор так и не начали планировать свадьбу.       Этот разговор был похож на десяток подобных, но только сначала Лучиано привычно уже попытался отгородиться от принятия конкретных шагов своей занятостью, обещая, что, как только он закончит проект по вентиляции кондиционированию огромного торгово-развлекательного центра, они поговорят. Так и денег на свадьбу будет больше. Но в этот раз его невеста топнула ногой и, схватив чашку с кофе, разбила её об пол, резко прервав оправдания жениха.       — Нет! — мотнула головой Кьяра, отчего её короткие кудри хлестнули её же по носу. — Нет! Это мы уже проходили, и следом шёл завод, станция метро, что-то ещё. Я спрошу один раз, но твой ответ должен быть честным. Ты вообще хочешь на мне жениться? Ты меня любишь?       Лучиано проводил взглядом осколки чашки и даже не вздрогнул. Он всегда был спокойным, хладнокровным и даже медлительным внешне. Но ему хотелось вскочить, схватить Кьяру за плечи, хорошенько тряхнуть её, чтобы она больше не задавала подобных вопросов. Но вместо этого Лучиано сообщил, решив, что самым разумным будет сменить тему:       — Я не успею убрать осколки… Мне нужно зайти в кафе и выпить кофе.       — Мама мия! — всплеснула руками Кьяра и мотнула головой. — И о чём я тебя спрашиваю! Ещё все мои подруги тобой восхищаются, мол, чтобы я не вытворила, ты никогда не кричишь!       — Хорошего тебе дня, дорогая, — поднялся и поцеловал в щёку невесту Гиаччо, словно ничего и не было, и вышел.       Ему пришлось поменять штаны — конечно, мелкие кофейные пятнышки снизу коричневой штанины не были заметны, но Лучиано бы всё равно о них знал.       Из-за сцены, устроенной Кьярой, Гиаччо был вынужден взять кофе с собой в отвратительном ярком бумажном стаканчике в средней кафешке рядом с офисом, но опоздать на работу даже на пару минут для него было неприемлемо. Пусть почти все коллеги и позволяли себе время от времени опаздывать, да и начальник не считал опоздание менее чем на полчаса — опозданием. Лучиано был рад, что успевал купить кофе хотя бы в этой кафешке. В офисе кофе был отвратительным, только арабика, а этот сорт Гиаччо не любил.       Многие инженеры и вовсе были на гибридном графике или ушли на удалёнку, появляясь в офисе лишь время от времени. Лучиано раньше тоже предпочитал работать из дома, но, когда он сделал предложение Кьяре, она переселилась в его квартиру из дома родителей. Она работала удаленно, и Лучиано прекрасно знал, что не сможет теперь дома быть столь же продуктивным. К тому же видеть Кьяру круглыми сутками Гиаччо просто не хотел.       Обычно рабочее место в опен спейс напротив Лучиано было пустым и девственно чистым, но сегодня там прямо по центру стола стояла большая ярко-фиолетовая кружка с дурацкой надписью на английском: «Да, я гей и горжусь этим». Гиаччо пару раз моргнул, пытаясь вспомнить кто обычно там работал и сидел до пандемии, когда явка в офис была строго обязательной. Джульетта Миркате! Пожилая степенная дама-конструктор. Она работала всегда медленно, но надежно и никогда не совершала ошибок.       Лучиано нахмурил брови, соображая, как корректнее всего будет сообщить Джульетте, что именно написано на её чашке. Гиаччо не очень хорошо умел общаться с людьми о личном и уже всерьёз размышлял не проще ли будет «случайно» разбить эту безвкусную пошлую чашку и затем, компенсируя, подарить Джульетте другу, серую, белую или чёрную. Лучиано даже привстал, чтобы осуществить задуманное, пока никто не видит — сыграть случайность Гиаччо не смог бы, но никто и никогда ещё не смог понять, когда он врёт, а когда говорит правду.       Но к столу уже спешил высокий шатен с беспорядочными кудрями на голове, в ярко-синей рубашке, серой жилетке и серой же бабочке с чёрно-белыми пингвинами. Лучиано сел назад, смотря на яркого незнакомца и не понимая, почему тот в офис пришёл в том, в чём впору идти в клуб!       — Привет, — расплылся обладатель безвкусной кружки и пингвинов на бабочке. — Я Чиччо. Будем соседями.       — Лучиано Гиаччо, — прозвучал машинальный ответ.       — Как официально! Тогда я — Франческо Фиамо, — протянул сосед руку прямо поверх стола Лучиано, чуть не сбив бумажный стакан.       — Приятно познакомиться, — отозвался Гиаччо вежливой ложью. — А вы хорошо владеете английским?       — Моя мама англичанка, что, конечно, неожиданно судя по моему имени, — хохотнул Франческо. — Нужна помощь в переводе?       — Нет, — покачал головой Лучиано.       — Очень странный вопрос, — добродушно отозвался Фиамо, пятерней взлохматив свои кудри, внося в них ещё больше беспорядка. — Мне было бы удобнее, если бы ты звал меня Чиччо. Ты не против, Чиано? Лу?       — Лучиано, — резко прервал подбор сокращений Гиаччо. — Я не люблю, когда моё имя сокращают.       — А я люблю. Ты будешь только Лучиано для меня, а я для тебя — Чиччо, договорились? — хитро прищурился Франческо.       Лучиано не скрипел зубами только по одной причине — услуги дантиста были весьма дорогими. Гиаччо кивнул, соглашаясь на дурацкий компромисс. Что-то ему подсказывало, что как только он, Лучиано, назовет Фиамо «Франческо», так тот тут же начнёт называть самого Гиаччо Лу.       — Вот и отлично, — лучезарно улыбаясь, Франческо глянул на свой стол и хохотнул. — Забыл себе кофе налить.       Фиамо взял свою отвратительную кружку, глянул на надпись и покачал головой:       — Лучиано, я знаю, что тут написано, и это правда. Я гей и не стесняюсь этого. Если у тебя с этим проблемы, то…       — Я католик. И мой дядя, что меня воспитал — католический священник, — с достоинством сообщил Гиаччо.       — Прелестно, — пожал плечами Фиамо. — Можешь молиться о том, чтобы твой бог направил меня на путь истинный. Тебе кофе принести? Раз уж я уже иду.       — У меня есть, — поднял свой стаканчик Лучиано, понимая, что полностью потерял контроль над их разговором.       — О, хорошо, — кивнул Франческо.       — Франчес… Чиччо, а ты кем работаешь? — уточнил Гиаччо, когда тот уже взял в руки свою чашку.       — Инженер-электрик, — по-прежнему дружелюбно и с улыбкой сообщил тот. — Ты делаешь успехи, так держать.       Франческо поднял свою чашку, словно бы чокаясь, и ушёл в сторону кухни, а Лучиано захотелось стукнуться головой об стол: если бы этот Чиччо был тоже инженером вентиляции, отопления и кондиционирования, то было бы проще. Они бы почти не сталкивались бы по работе, ведя разные проекты. Но они были смежниками, и Гиаччо прекрасно знал, что им придётся очень часто обсуждать что-то по работе. Ну не работали приточно-вытяжные системы или системы кондиционирования без электричества! Но Лучиано посчитал, что это было бы неуместно на работе и поэтому не стал ничего говорить.       Фиамо сел на своё место и спрятал своё наглое лицо за двумя мониторами: своим и монитором Гиаччо. Лучиано фыркнул и подумал, что этот «чудесный» день должен принести ещё сюрпризы. Но заказчик не прислал письма, в котором бы сообщил, что теперь фудкорт будет в подвале, а фитнесс-центр с бассейном переносится на крышу. Начальник не уволил их всех скопом и даже не урезал зарплату.       До вечера Лучиано проработал спокойно, стараясь просто игнорировать существование Франческо. Когда сработал будильник, Гиаччо написал вполне себе милое сообщение невесте. Кьяра проигнорировала, тем самым дав понять, что всё ещё дуется. Лучиано тяжело вздохнул и, подумав минуту, решил, что букет цветов и коробка конфет вполне себе достаточное извинение. Благо его невеста не любила дорогущие розы, и букет вполне вписывался в сумму, что Гиаччо выделял на непредвиденные расходы.       В квартире была странная тишина. Обычно, когда они ссорились, Кьяра включала себе сериал погромче к приходу жениха, чтобы Лучиано точно знал, что она за собой вины не ощущает и ему нужно извиниться.       Гиаччо знал, что его навыки общения оставляют желать лучшего. Особенно с женщинами. Лучиано не всегда мог понять, что именно разозлило его невесту в большинстве случаев. Но Кьяра всегда после ссор это объясняла, делясь своими мыслями и эмоциями. Гиаччо это переносил стойко, даже старался запомнить на будущее, что именно стоит делать, чтобы больше ссор не было.       А ещё, рассказав о своих чувствах, Кьяра требовала от Лучиано, чтобы тот поделился своими! Это была самая мучительная часть! Гиаччо ничего не чувствовал, часто даже не понимал, что именно привело к ссоре, даже после объяснений. Ему сложно было понять ту часть поступков, за которую отвечали чувства. Лучиано словно бы не чувствовал собственные эмоции, а они копились, бурлили на каком-то недоступном для сознания уровне восприятия. А накопившись, заставляли Гиаччо делать откровенно странные вещи, говорить то, о чём лучше было бы помолчать.       Лучиано поставил на стол в кухне вазу, наполненную водой, а затем уже отправился в спальню, чтобы поговорить с невестой, неся конфеты и букет перед собой, словно бы щит и меч.       Кьяры там не оказалось, и Гиаччо выдохнул с облегчением, поняв, что теперь у него есть время переодеться и закинуть рубашку в корзину с грязным бельём. Его невеста бы ещё долго и обстоятельно с ним говорила, и пришлось бы её слушать в рабочей одежде, а Лучиано этого не любил. Он положил букет и конфеты на тумбочку, размышляя, успеет ли принять душ до того, как вернётся невеста.       Открыв двери гардеробной, Гиаччо замер на пороге: вещей Кьяры не было. Она не просто вышла поужинать в кафе или за бокалом вина всласть пообсуждать степень козлистости Лучиано с подругами. Нет. Она собрала вещи и съехала!       Так просто. Так неожиданно. Из-за небольшой размолвки!       Гиаччо неуверенно открыл полку прикроватной тумбочки со стороны невесты и убедился. Кьяра от него съехала.       Сев на край кровати, Лучиано взял свой телефон и написал невесте сообщение, дважды перечитал, немного исправил и только потом отправил:       «Ты решила разорвать помолвку? Почему? Давай встретимся и поговорим, как взрослые люди. Если ты хотела выйти за меня замуж, то разве не логичнее было подождать и выйти или сказать, что тебе принципиально сыграть свадьбу в ближайшие месяцы, чем съезжать? Так не выйдет выйти за меня замуж никогда!»       Гиаччо задумчиво покрутил в руках телефон и затем всё же отложил его, оставив на коробке конфет, а сам пошёл в душ.       Лучиано знал, что выбрал Кьяру в жёны не только за её привлекательную внешность, но ещё и за ум, умение мыслить логически.       Когда намыленный Гиаччо вновь включил воду, чтобы смыть шампунь и гель для душа, то чуть не выпрыгнул из душевой кабины. Из лейки лился почти кипяток! Переключив воду на холодную, Лучиано убедился, что её нет. Пришлось собирать пену полотенцем и натягивать одежду на липкую кожу. Гиаччо решил было принести из кухни бутыль питьевой, чтобы ополоснуться, но вспомнил, что её осталось совсем немного. Ругнувшись, он набрал в ванную обжигающе горячей воды на треть и оставил её остывать.       Из-за неприятности с отключением холодной воды Лучиано провозился в ванной на минут десять дольше, чем планировал.       На сообщение Кьяра ответила, но её ответ поставил Гиаччо в тупик.       «Любовь не повинуется логике».       «Я тебя тоже люблю», — привычно уже написал в ответ Лучиано.       Гиаччо никогда не понимал, зачем его невесте эти признания. Ему казалось, что они слишком часто пишут или говорят друг другу фразы про любовь, хотя и так понятно, что если они живут вместе, то их связывает что-то большее, чем симпатия.       «Поздно. Да и не нужно. Не пиши мне больше. Кольцо, что ты мне подарил, я оставила в полке с твоими часами».       Лучиано пару раз моргнул и непонимающе уставился на буквы. Буквы образовывали слова, слова — предложения. Но почему поздно? Этого Гиаччо никак не мог понять и теперь просто растерянно перечитывал сообщение несколько раз. А потом кратко ответил:       «Я не понимаю. Нам нужно поговорить. Ты у родителей? Я сейчас приеду!»       В этот раз Кьяра думала долго, почти десять минут, и затем всё же ответила:       «В субботу в три в нашем кафе».       «Договорились», — тут же согласился Лучиано, решив не провоцировать Кьяру на новый виток конфликта.       Гиаччо никак не мог понять этой привычки своей невесты называть какую-то песню, блюдо или место «нашим». Лучиано каждый раз просто терялся, не зная, что именно Кьяра имеет ввиду. А её злило, когда Гиаччо спрашивал:       — А какая именно песня наша?       И это было несправедливо! Потом ведь Лучиано запоминал и никогда не путал! Но что за «наше кафе» он не знал, решив для себя, что уточнит у Кьяры в пятницу, когда невеста совсем остынет.       Подумав пару минут, Гиаччо заказал доставку еды и поставил букет в воду, решив, что пусть он и не доживёт до субботы, но выкидывать сразу всё равно глупо.

***

      Вторник не принёс хороших новостей. Франческо так никуда не исчез, как и его раздражающая кружка. И самое обидное — Лучиано понимал, что разбивать её нет никого смысла. Фиамо купит себе новую и точно такую же яркую, с такой же надписью. В лучшем случае — с такой же.       Уже с утра было жарко, а за день город обещал прогреться до тридцати градусов, и Гиаччо нехотя был вынужден выбрать рубашку с коротким рукавом сдержанного голубого оттенка, лёгкие светлые штаны и чувствовал себя из-за этого недостаточно профессиональным. Словно не на работу пришёл, а вышел прогуляться в отпуске по берегу моря.       А вот Франческо явно подобными мыслями себя не мучил: он был в ярко-фиолетовой лёгкой рубашке с коротким рукавом, в оранжевых штанах и с бабочкой. На этом аксессуаре красовались подсолнухи, которых явно срисовали с картины Ван Гога.       — Франческо, за сколько дней я смогу посмотреть полную коллекцию твоих бабочек? — не выдержал Лучиано, вспомнив вчерашних пингвинов.       — Поверь, Лу, пройдёт много времени, прежде чем придётся повторно надеть бабочку, которую я уже носил, — с улыбкой отозвался Фиамо.       — Чиччо, — покорно исправился Гиаччо. — Где ты вообще находишь их?       — Я сам покупаю, да и дарят мне подобные бабочки все мои близкие на все праздники. Пару раз их даже шили для меня под заказ, — пожал плечами Франческо, делая глоток кофе и на что-то смотря на своем экране. — Лучиано, я подвожу электрику к системам твоего прошлого объекта, и ты допустил ошибку.       — Много ты понимаешь в вентиляции и кондиционировании, — возмутился Гиаччо, покачав головой и говоря ровно, хотя возмущение кипело внутри.       — Немного, но понимаю. Подойди, — попросил Фиамо.       Лучиано не хотел к нему подходить, не хотелось даже разговаривать о своей работе с этим выскочкой, но сомнения внутри всё же появились. Когда Гиаччо встал за спиной, Франческо обвёл курсором вытяжки в горячем цеху будущего ресторана и сообщил:       — Я посмотрел спецификацию, эти вытяжки без жироуловителей, а, насколько я помню, жироуловители обязательны на кухне.       Лучиано подался вперёд, почти касаясь подбородком плеча коллеги, и затем тихо охнул: он и правда ошибся! Ошибка была очень глупой, какой-то даже нелепой, и Гиачо шёпотом спросил:       — Ты о ней уже рассказал?       — Зачем? Проект ещё не дали заказчику, закупка оборудования не начата, значит ты просто можешь заменить вытяжки, — кивнул своим мыслям Фиамо. — Думаю, так будет лучше всего.       — Спасибо, — искренне поблагодарил Лучиано и покосился на ненавистную чашку, уже точно зная, что не будет её разбивать.       — Не за что, — кивнул Франческо.       Гиаччо вернулся за своё место и открыл старый проект, чтобы поменять вытяжки, и, меняя их, всё же спросил:       — Чиччо, ты же практически как женщина…       — Ничего общего, — не согласился Фиамо, перебивая. — Но я тебя слушаю.       — А как понять, какое кафе моя невеста назвала «нашим кафе»? — спросил, подумав, Лучиано. — Мы немного поссорились, и мне не хочется спрашивать её, чтобы Кьяра не злилась на меня ещё сильнее.       — Ваше кафе — место, где ты впервые признался ей в любви, к примеру. Или место, где вы часто бывали, отмечали годовщину… Что-то подобное, — удивился Франческо. — Думаю, ты должен знать, о каком заведении идёт речь.       Гиаччо задумался так глубоко, что раз пять скопировал и вставил воздуховод там, где его и в помине быть не должно было, а потом кивнул и вслух произнёс:       — Летучий голландец.       — Где? — встрепенулся Франческо и оглянулся, словно бы рассчитывая и в самом деле встретить загадочный корабль, что веками пугал мореходов, в скучном современном офисе.       — Место, наше место — ресторан «Летучий голландец», — пояснил Лучиано, тоже осматриваясь, пытаясь понять, что же ищет взглядом его сосед по офису.       — Странное название для ресторана, неаппетитное, — скривил губы чуть жеманно, капризно Фиамо. — Во-первых, по мифам сам летучий голландец никогда не приносил тем, кто его встретит, удачу. Во-вторых, это толстый намёк на голландскую кухню. Нет, если вы любите сельдь во всех её проявлениях, то, может, вам и ничего… Вряд ли они так палятся и торгуют весёлыми кексами!       Гиаччо пронаблюдал за тем, как Франческо несколько раз подмигнул, словно бы они были в заговоре, и, ничего не поняв, уточнил:       — Что за весёлые кексы?       — Кексы с травкой, — тихо пояснил Фиамо, но по выражению лица Лучиано понял, что нужны ещё подсказки. — С марихуаной.       — А зачем? — Гиаччо выглядел настолько обескуражено-растерянным, что Франческо даже сдержал смешок, дослушав. — Кексы неудобно курить, а траву ведь курят.       — Неиспорченный ты современной цивилизацией ребенок, — фыркнул Фиамо. — Погугли.              Лучиано чуть нахмурился, но не стал больше спрашивать, но и гуглить не решился, разумно предположив, что у него не хватит навыков, чтобы уничтожить потом этот поисковый запрос так, чтобы никто и никогда не смог восстановить.

***

      Букет стал осыпаться в среду вечером, при этом Гиаччо точно помнил, что у Кьяры цветы в вазе стоят как минимум пять недель, прежде чем начинают вянуть, скидывая лепестки на стол. Лучиано помнил, что его невеста в воду к розам добавляла аспирин или другое лекарство, ещё как-то обрезала стебли, но никогда толком не вникал в это. Гиаччо всё это казалось глупостью: букет, по сути своей, состоял из трупов цветов, а трупам, как известно, помочь уже было нельзя.       Собрав лепестки, Лучиано глянул на букет, вспомнил его стоимость и горестно вздохнул. Пусть запах букета успел ему уже надоесть, но Гиаччо не любил, когда деньги оказывались выкинутыми на ветер, как в этом случае.       Кьяра упрямо больше не отвечала на сообщения, хотя Лучиано писал ей исправно, три раза в день. Утром желал хорошего дня, днём спрашивал как дела и писал, что скучает, а вечером желал приятных снов.       Ощущения потери к Гиаччо так и не пришло, как и страха перед возможным расставанием. Лучиано этих чувств и не ждал. Его первая серьёзная девушка поступила на факультет искусств в США, и перед тем, как она поехала учиться, они расстались. Все тогда ему сочувствовали, а сам Гиаччо не чувствовал ровным счётом ничего. Должен был, но не чувствовал. И знакомясь с девушками, Лучиано не чувствовал страха быть отвергнутым.       Кто-то из девчонок на его потоке даже пытался объяснить Гиаччо, что так держать свои эмоции в себе вредно, даже опасно. Лучиано же боялся, что он то ли социофоб, то ли вообще высокопродуктивный аутист. В период обучения в универе Гиаччо прошёл море тестов и даже несколько раз беседовал с психиатром, но тот не подтвердил его предположений. Лучиано на этом и успокоился, хотя всё же продолжил цепляться за всё, что вносило эмоции в его ровное и размеренное существование.       Кьяра в начале отношений тоже вносила, но после первого же секса стала обыденной, привычной. В отличии от раздражающей кружки на столе Франческо.       Лучиано и предложение сделал лишь потому, что слышал разговор женщин о том, что после года-двух отношений, если предложения нет, то их стоит завершать. Гиаччо не верил, что может любить так, как писали в романах или показывали в фильмах, но верил, что сильнее любить, чем он любит Кьяру, уже не способен.       И свадьба его не пугала.       Да, Лучиано понимал, что это огромные деньги, что уйдут на один день. Понимал, что ему придётся весь этот день улыбаться, пытаться выглядеть счастливым, но ради возможности спокойно жить с дорогой и привычной Кьярой он готов пожертвовать одним днём и приличной суммой.       Всё упиралось в детей. Гиаччо помнил, что после смерти родителей он попал в дом своего дяди, католического священника. Тот был предельно учтив, но не добр. Всегда вовлечён в жизнь племянника, но не интересовался ею. Ввел маленького Лучиано в свой дом, но не в свою жизнь.       Существовала колоссальная разница между «быть» и «казаться». Между любовью, добротой, заботой и внешними приличиями, долгом, заботой о собственной репутации. Гиаччо сейчас бы, взрослым, наверняка бы и не заметил, что дядя не любит того маленького Лу, растерянного, раздавленного горем, ищущего новой опоры, новой поддержки. Но тот Лучиано, тот маленький мальчик, всё отлично чувствовал, пусть и не всегда понимал до конца. И учился, очень быстро учился. Учился казаться, а не быть. Сдерживать гнев от несправедливости и вежливо благодарить за новую библию, подаренную вместо книги о динозаврах на восьмилетие. Учился, смотря в добрые и участливые глаза соцработницы, врать, уверяя, что дядя его любит и тут он счастлив. А потом, со временем, и верить в это научился. Маленький Лу, которого после смерти родителей больше уже ни разу так и не назвали иначе как полным именем, просто «умерил свои аппетиты», решив, что раз не может получить настоящее участие от дяди, несмотря на все усилия, то и видимости ему будет довольно.       Только другим, тем более своим, детям Лучиано подобного не хотел. Не хотел, чтобы его сын или дочь научились довольствоваться малым, научились казаться, а не быть, стали такими же, как Лучиано Гиаччо.       И это пугало.       Где-то в глубине души Лучиано даже завидовал Кьяре, Чиччо, другим… Они говорили глупости, они спорили, они смеялись искренне, без усилий. Они жили, а не смотрели на свою жизнь как на стройку, которую просто нужно довести до крыши, и неважно, уютным будет ли дом внутри, главное, чтобы фасад был не хуже, чем у других. А Лучиано был именно таким домом и очень боялся, что внутри у него, за фасадом, и вовсе ничего нет.

***

      Пятницу Гиаччо не любил по одной простой причине: в этот день форма одежды была свободной. То, что фирма их работала только до обеда, Лучиано нравилось, но одетые в самые яркие платья женщины, а также мужчины в простых футболках и шортах мысленно уже начинали отдыхать, обсуждая планы на выходные, почти не вникая в рабочий процесс.       А Гиаччо так не хотел и не мог. Но он и не менял свою манеру одеваться. Чтобы почувствовать наступление выходных, Лучиано нужно было отработать, вернуться домой, и, наконец, переодеться.       Но в этот раз Гиаччо не был рад пятнице ещё по двум причинам.       Самым важным был тот факт, что неприятный разговор с Кьярой приближался. Лучиано уже подготовил фразы, заучил факты, которым надеялся убедить невесту не разрывать помолвку, но этого ей явно будет мало. Кьяра захочет увидеть чувства, поговорить об эмоциях, а это вводило Гиаччо в ступор и внушало страх.       Вторая причина сидела напротив Лучиано. Франческо и в остальные дни недели носил далеко не офисную одежду, предпочитая яркие рубашки, сочетая их самым причудливым образом с невообразимыми бабочками. Гиаччо и сам не заметил, в какой момент стал делать пометки в телефоне, делая перепись этих странных бабочек с рисунками. За четыре первых рабочих дня Фиамо так и ни разу и не надел ни одной однотонной. Всегда были рисунки.       И Лучиано не знал, что в свободную пятницу напялит на себя этот павлин в человеческом обличии. Гиаччо так хотел убедиться в том, что его предположение верно и Франческо будет одет совсем странно и экстравагантно, что на работу явился чуть ли не за полчаса до начала рабочего дня.       Убедившись, что в офисе он один, Лучиано подошёл к столу соседа и упёрся взглядом в ненавистную кружку. Она, беззащитная, одинокая, стояла у самого монитора, свидетелей не было. К тому же у Лучиано было время сбегать в магазин по соседству и купить, словно бы в извинение, Фиамо серую, приличную кружку. Так хотя бы один день это недоразумение с однозначно неуместной надписью исчезло бы из поля зрения. Идеальное время для совершения преступления.       Гиаччо не выдержал, взял кружку в руки, вертя её и представляя, как она разлетается на мелкие осколки, упав на пол. И никак не мог решиться. Не потому что сомневался и боялся, что Франческо посмотрит записи с камер, нет. Просто Лучиано никогда специально не бил посуду и не знал, как это сделать физически. Это было как-то неправильно.       — Если ты решил в неё плюнуть, то поздно, я уже тут, — неожиданно раздался насмешливый голос Фиамо, слишком громкий в пустом и ещё тихом офисе. — Да и вера не распространяется воздушно-капельным путём.       От неожиданности Гиаччо подпрыгнул на месте и резко дёрнул рукой, чтобы поставить чашку на стол и начать оправдываться, но вместо этого с силой ударил ею по краю стола, и она треснула прямо в руках.       — Прости… Я куплю тебе новую, я быстро…. — виновато сообщил Лучиано.       — Я даже боюсь представить, что ты мне купишь. Забей, у меня есть запасная, — сообщил Франческо и махнул рукой. — У меня есть запасная.       Гиаччо отступил на шаг от стола, пропуская Фиамо к ящикам. Открыв верхний, Франческо достал из него золотистую чашку с розовым единорогом на ней. Блестящую, ещё более вызывающую, чем её предшественница.       Лучиано разочарованно выдохнул и уставился на Фиамо. Тот был одет как обычно: узкие лёгкие синие штаны, рубашка в голубую полоску с коротким рукавом и бабочка, белая с парусниками бирюзового цвета.       — Чиччо, в пятницу у нас свободный день в одежде, — сообщил Гиаччо, не понимая, зачем это сообщает.       — Я, как и ты, ношу в офис то, в чём просто хожу каждый день, так что у меня всю неделю пятница, — хмыкнул Франческо. — Жаль только, что после обеда в другие дни приходится возвращаться к работе.       Лучиано кивнул и затем выкинул разбитую кружку в корзину для бумаг.