Маска, ставшая лицом

      Гиаччо заранее заказал столик у окна и, заняв его, попросил принести себе кофе, прекрасно зная, что Кьяра опоздает. Она часто опаздывала, и Лучиано постоянно её ждал. Его это не раздражало, скорее стало привычкой. Временем, за которое Гиаччо успевал продумать начало разговора, но не в этот раз. В этот раз Лучиано был слишком растерян и оторван от невесты. Обычно он знал, о чём думает Кьяра, она была болтлива и достаточно было слушать. Но они не общались с понедельника, так что Гиаччо вообще не знал, что ему ожидать.       И Кьяра, как назло, опаздывал дольше обычного. Прошло часа полтора и три чашки кофе, прежде чем увидел Лучиано увидел невесту, но она не направлялась в «Летучего голландца», она шла в сторону их квартиры, что была напротив кафе.       Гиаччо оплатил свой кофе и поспешил домой, не понимая, что происходит.       — Так я и думала, что ты пойдёшь в «Голландца», — вместо приветствия сообщила Кьяра, зло бросая свою одежду в огромную дорожную сумку.       — Так почему ты туда не пришла? — растерянно спросил Лучиано, садясь на низкий стул.       — Потому, что в «Голландца» мы ходили только поесть, когда лень готовить! Это кафе напротив дома! Конечно, мы ходим туда, и часто. Но первое свидание и предложение ты мне сделал в другом кафе, нашем кафе. Только тебе плевать! Тебе на всё плевать, — мотнула невеста головой, вновь хлестнув себя по лицу своими же волосами. — Я… Знаешь, было бы проще во всём обвинять тебя, но ты… Ты чёрствый, бесчувственный и холодный. Но ты, Лучиано, в одном хорош. Ты всегда был честен и никогда даже не пытался казаться человеком. Это я, я сама… Вообразила тебя и не хотела замечать, что ты не похож на моё представление о тебе. И всё, что не вписывалось, так старательно не замечала. Но теперь всё. Я ухожу. Кольцо оставила уже…       Она говорила и говорила, Гиаччо чувствовал, что Кьяра хочет, чтобы он её переубедил, но он не стал… Лучиано не мог найти слов и не видел причин их искать. Он просто не мог ей дать того, чего она хотела. Хотел, старался, но не мог. Гиаччо смотрел на свою невесту, слушал её полную боли и какой-то странной злости речь и не находил слов. Кьяра кинула на тумбочку ключи и со злостью стянула кольцо, кинула его куда-то на пол и вышла, громко хлопнув дверью, словно бы ставя точку.       Лучиано вдруг осознал, что стало тихо, так тихо, что даже исчезло ощущение реальности. Гиаччо попытался встать и не смог, ноги не слушались, а воздуха стало резко не хватать. Лучиано хватал его открытым ртом, но тот сопротивлялся, воздух словно бы стал вязким, как тина. Гиаччо понадобилась вся выдержка, чтобы не дать панике полностью захватить его.       Он уже жил когда-то жизнь, в которой была только работа или учеба и ничего более. Это было неимоверно скучно. Лучиано словно бы отбывал повинность, день за днём приближаясь к освобождению — к смерти. Кьяра вносила краски, звуки, вкусы. Добавляла жизни в жизнь. И сейчас Гиаччо было страшно вновь погружаться в будни, в которых самым ярким пятном будет Франческо.

***

      Понедельник выдался дождливым. Дождей не было давно, и улицы покрывала мелкая пыль, что размокла и противными мелкими каплями покрыла низ штанин. Лучиано знал, что так и будет, поэтому выбрал тёмные коричнево-серые штаны, но всё равно, едва сев за рабочий стол, он достал салфетки и принялся первым делом оттирать штанины.       — Доброе утро, можешь особо не стараться, — отозвался Фиамо, держа в руках свою безвкусную кружку с дрянным офисным кофе. — Нас отправляют на объект.       — Авторский надзор? — чуть нахмурился Гиаччо, пытаясь понять, что ему предстоит. — В такую погоду только по стройкам и ходить…       — Нет, нужно посмотреть существующие системы на объекте, что будет следующим, — мотнул головой Франческо, садясь на свой стул.       Фиамо чуть отъехал на стуле, чтобы вид на собеседника не загораживали два монитора:       — Заказчик хочет по возможности использовать имеющееся оборудование, чтобы сэкономить.       — Что было и что будет? — уточнил Лучиано, открывая рабочую почту, чтобы найти распоряжение начальства.       — Был ресторан, будет студия йоги, — сообщил Франческо. — Как прошёл разговор с невестой?       Гиаччо вздрогнул от резкой смены темы разговора и скривился.       — Всё ещё дуется? — уточнил Фиамо.       — Это не твоё дело, — резко оборвал расспросы Гиаччо. — Это моё личное дело.       — Нет, это было бы твоим делом, если бы ты меня в него не втягивал и не просил совета, — чуть обижено отозвался Франческо. — Но свой ответ я уже получил.       — Я ничего не сказал, — напомнил Лучиано.       — Ты всё мне сказал тем, как ответил. Пошли после работы в бар? Не напьемся, просто выпьем по пиву, поедим дряни и посмотрим игру, — тут же сменил обиду на милость Фиамо. — Тебе стоит развеяться и провести время вне пустого дома.       — Я не самый хороший собеседник, со мной скучно, — предупредил Гиаччо, пытаясь отговорить, хотя ему действительно не хотелось возвращаться в пустую квартиру.       — Знаешь, я догадывался, но иногда я бываю альтруистом, — пожал плечами Франческо и, оттолкнувшись ногами от пола, уехал на своё рабочее место.       — Фран… Чиччо, на почте нет ничего о студии йоги, — нахмурился Лучиано.       — Будет, секретарша босса уже пишет письмо, — отмахнулся Фиамо. — Поедем на моей машине?       — Хорошо, — легко согласился Гиаччо. — И в бар я с тобой пойду, но пить буду безалкогольное пиво.       — Боишься, что я тебя напою и воспользуюсь твоим беззащитным телом? — шутливо уточнил Франческо.       — Нет, просто не пью в будние дни, — мотнул головой Лучиано, а потом не к месту спросил: — А ты разве трахаешь, а не тебя?       — А с чего ты взял, что в паре из двух мужчин оба не могут трахать и быть оттрахаными? — в ответ уточнил Фиамо.       — Никакой определённости, — возмутился Гиаччо, открывая только пришедшее письмо.       — Зато так интереснее, — явно улыбаясь, отозвался Франческо. — Поехали?       — Заедем по дороге за кофе? — спросил Лучиано, вставая. — Мне не помешает.       — Мне тоже, — кивнул, соглашаясь, Фиамо и встал следом.       — Ты свой не допил, — заметил Гиаччо.       — Вернусь — подогрею в микроволновке и допью, — пожал плечами Франческо, беря свой ярко-жёлтый в цвет бабочки с уточками зонт.       Лучиано даже не нашёл слов, чтобы ответить: такого варварского подхода к кофе он ещё не встречал и точно не понимал.       — Жироуловители можешь на вытяжных системах оставить, — посоветовал Фиамо.       — Зачем они там? — удивился Гиаччо, идя следом за коллегой.       — Так ведь многие дамы идут на йогу именно в надежде похудеть… Вдруг им поможет? Жир уловит, — пожал плечами Франческо.       Лучиано на мгновение даже застыл, собираясь объяснять как именно работают его системы, а потом вдруг кратко хохотнул и уточнил, словно бы опасаясь выставить себя дураком:       — Ты ведь пошутил?       — А то, — рассмеялся громко, слишком громко для офиса, Фиамо.       В спортбарах Лучиано не ориентировался и пошёл туда, куда позвал Франческо. Место было удобным, бар оказался небольшим, но чистым, так что Гиаччо рискнул заказать там пиццу и предложил:       — Давай нарушим этикет, пригласил ты, но за пиццу для тебя я тоже заплачу.       — Как хочешь, — пожал плечами Фиамо. — Тебе тут достаточно уютно? Или можем пойти в научную библиотеку…       — В библиотеку зачем? — растерянно уточнил Лучиано.       — Самое скучное место, что я смог придумать, — шутливо пояснил Франческо.       — Ты не прав, — мотнул головой Гиаччо. — Читать весьма себе интересно.       — Но матч там не посмотришь. Ты ведь за наших болеешь? — уточнил Фиамо. — Или за голландцев?       — Я не болею… Я вообще не очень люблю футбол, — признался Лучиано. — Нет, я понимаю, что играть в футбол может быть интересно, а также полезно. Хорошая нагрузка на сердце. Но смотреть? Там же ни сюжета, ни актерской игры, ни спецэффектов.       — Ого, — только и смог ответить Франческо, заказывая себе пиццу и тёмное пиво.       — Знаю, я, как мужчина, должен интересоваться спортом, но…       — Ты ничего и никому не должен, — резко перебил его Фиамо. — Эти все стереотипы только мешают жить. Ты можешь любить мелодрамы, вязать носки и красить ногти и всё равно останешься мужчиной.       — Не думаю, что это понравится окружающим, — нахмурился Гиаччо.       — Им никогда не угодишь. Всем и сразу невозможно угодить. Кто-то будет считать тебя подкаблучником, если ты будешь помогать жене на кухне, а кто-то считать тебя неандертальцем, если не будешь. Кто-то будет считать тебя идиотом, если ты не будешь носить на работу строгую одежду, а кто-то будет тебя считать позёром, если ты будешь ходить в костюме. Чем раньше ты плюнешь на чужое мнение, тем больше у тебя будет времени на себя, свои чувства, — горячо возразил Франческо.       — Но… Можно угодить большинству, — растеряно заметил Лучиано.       — Можно, но нужно ли? — спросил Фиамо. — Хочешь ли ты всю жизнь подчиняться чужим правилам, словно ребенок?       Гиаччо не стал спорить. Он много раз и сам думал, что хватит оценивать себя и свою жизнь глазами дяди. Лучиано никогда не видел своего опекуна довольным и счастливым, просто иногда тот был чуть менее недовольным. Но внутри Гиаччо всё ещё жил страх маленького Лу. Мальчик прекрасно знал, когда дядя явится домой, и за час до этого времени он раз за разом обходил дом, чтобы проверить, всё ли в порядке, ставил греться ужин в духовку, микроволновки дядя не признавал. И сам уходил в комнату делать уроки, не те, что были заданы на завтра, а любые, лишь бы не дать возможность вечно недовольному взрослому возможности придраться.       — Чиччо, а ты сам всегда был таким? — спросил Лучиано.       — Кудрявым? — взлохматил свои волосы Франческо.       — Геем, — уточнил чуть раздражённо Гиаччо. — Ты ведь в три года геем не был, даже не думал об этом. Как ты стал геем?       Фиамо рассмеялся и спросил:       — А ты всегда был натуралом? В года три ты думал о том, что ты натурал? Как ты им стал? Конечно же, все меня по умолчанию считали натуралом, и бабулечка моя любила говорить, что я хорошенький и все невесты будут моими, как только я подрасту. И я этим гордился. Но уже лет в двенадцать я понимал, пусть и не хотел до конца признаваться себе, что мне нравятся мальчики. Натуралом быть удобнее, не спорю. Но и у меня есть свои плюсы. Я симпатичный, и в большинстве случаев парни сами стараются со мной познакомиться. А тебе, несмотря на симпатичное лицо и отличную фигуру, всегда почти нужно самому делать первые шаги.       — Со мной мужчины никогда не пытались знакомиться, — заметил Лучиано. — Вы как-то друг друга отличаете? Есть какие-то тайные знаки?       — Кружка, которую ты убил — чем тебе не тайный знак? — с серьёзным лицом сообщил Франческо.       — Ты ведь опять шутишь? — уточнил Гиаччо, напряжённо заулыбавшись.       — Да, — чуть растягивая звуки, отозвался Фиамо.       Лучиано вновь позволил себе рассмеяться, а затем, когда уже принесли пиццу и пиво, Франческо уточнил:       — А почему ты каждый раз спрашиваешь, шучу ли я? Если смешное что-то сказал — значит, шучу.       — Не хочу обидеть, — отозвался Гиаччо и пояснил: — Иногда люди говорят глупости и, когда над ними смеются, они обижаются.       — Я не из обидчивых, — отмахнулся Фиамо. — И часто шучу. Выпьем за взаимопонимание и за победу нашей команды.       — Ладно, — согласился Лучиано и затем решился: — Думаю, от одного бокала светлого пива с алкоголем мне ничего не будет.

***

      Вторник выдался очень шумным и каким-то нервным, суетливым. Лучиано пришлось дважды уезжать из офиса по делам и, вернувшись в очередной раз, он поставил на стол Франческо сдержанную серую кружку с той чёрной надписью, гласящей о том, что владелец кружки гей и гордится этим.       — Так… Спасибо, но она не в моём вкусе, прости, — отозвался Фиамо, повертев кружку. — Лучиано, людям нужно дарить то, что им понравится, а не то, что нравится тебе. Вкусы у всех разные.       — Это я знаю. Налей в неё своего кофе, пожалуйста, только горячего, — попросил Гиаччо.       Франческо не стал спорить и, взяв подарок, ушёл на кухню. А довольный собой Лучиано сел на место. Конечно, термокраска сделает кружку невероятно яркой, безвкусно-кричащей, такой, какая понравится Фиамо, но стоит кофе немного остыть, и кружка вновь станет приятно серой. И это был лучший вариант, который смог придумать Гиаччо, и он собой почти гордился.       — Ого! А мне нравится, — сообщил Франческо, садясь напротив. — Спасибо, в этот раз искреннее.       — Я знал, — кивнул Лучиано, успокаиваясь.       Пусть на столе стоит серая кружка, а уже пару-тройку раз в день Гиаччо потерпит немного цвета.

***

      Вечера стали тоскливыми и длинными. Лучиано приходил домой и развлекал себя приготовлением ужинов, уборкой, но ему всё равно до жути не хватало голоса Кьяры, её вечных разговоров, её долгих и иногда странных рассказов. Гиаччо вдруг понял, что даже смотреть сериал без неё стало словно бы неинтересно. Невеста так часто останавливала серию, чтобы поделиться своими мыслями, эмоциями, и Лучиано словно бы смотрел на происходящее на экране её глазами. Только вечер понедельника был по-настоящему неплохим. Домой после бара Гиаччо вернулся поздно и просто лёг спать.       Если в детстве у Лучиано были друзья, пусть немного, но были, то по мере взросления они, друзья, исчезли из его жизни. И Лучиано не знал, как завести друзей, когда тебе двадцать семь лет. А сейчас он бы не отказался от друга, от того, с кем можно поговорить, провести время. Хотя пока Кьяра была в его жизни, она вполне заменяла собой и друзей, и приятелей.       Размышляя о предстоящих выходных, Лучиано решил, что ему стоит предложить Франческо куда-то сходить. Главное объяснить Фиамо, что это просто дружеская встреча, не более.       Приняв решение, Лучиано даже как-то взбодрился, хотя так и не придумал, как провести хотя бы часть выходного дня. Обычно он просто следовал за Кьярой, разделяя её интересы, проводя время с её друзьями.       Франческо был в этот раз в синей бабочке с планетами на ней и выглядел он как-то странно. Лучиано потребовалось пару минут, чтобы понять, что не так. Фиамо был злым или расстроенным.       — Что-то случилось? — спросил Гиаччо, чтобы прикинуть, сколько времени нужно дать Франческо, чтобы тот успокоился и согласился провести досуг вместе.       — Я просто в бешенстве. Но это неважно, — кинул с шумом ручку в ящик полки Фиамо. — Почему монтажники такие идиоты? Ладно… Короче, на моей прошлой работе сейчас скандал — электричество для кондиционеров вывели под потолок, это монтажники не смогли нормально прочитать чертежи. Но идиот-заказчик позвонил лично мне и попытался устроить скандал, требуя с меня возмещение затрат. Ну я его послал и объяснил, но он всё равно что-то говорил про суд. Идиот.       — Это мелочи, — отмахнулся Гиаччо. — Нужно просто не давать свой личный номер никому, и все будет нормально. Наш босс с такими скор на расправу.       — Да, дядя Тони всегда был таким, немного резким, — согласился Франческо.       — Тони — твой дядя? — ошарашено уточнил Лучиано.       — Да, я не делаю из этого секрета, но и не сильно об этом говорю… Не говори об этом, пожалуйста, другим коллегам, — попросил Фиамо, осознав, что ляпнул.       Гиаччо вздохнул и пообещал:       — Не скажу. А почему ты пришёл в его фирму? Надоело работать на чужого дядю, решил, что на своего не так обидно?       Франческо рассмеялся и покачал головой, а затем, стерев слёзы с уголков глаз, сообщил:       — Я просто решил, что так мне работать будет спокойнее. Так никому не будет мешать мой внешний вид и манера себя вести.       Этот момент Лучиано счёл подходящим и спросил:       — Может, сходим куда-то в выходные?       Лишь высказав предложение вслух, Гиаччо сообразил, как это звучит и поспешил заверить:       — Это не свидание! Я просто не хочу в выходные сидеть один.       Эта фраза уже прозвучало странно и даже жалко, поэтому Лучиано продолжил себя закапывать:       — Не то, чтобы мне совсем не с кем было провести время, просто я ещё пока не готов говорить своим многочисленным друзьям, что мы с Кьярой расстались. Конечно, это не их дело, но все мои друзья — настоящие и они будут меня жалеть, а я не хочу, чтобы меня жалели.       Гиаччо всё говорил и говорил, и никак не мог заткнуться, хотя понимал, что говорит глупости.       — Давай так: я с тобой куда-то схожу, — вмешался Франческо. — Я понял, у тебя есть друзья, но ты пока не хочешь им говорить. Может, в глубине души ты ещё надеешься помириться с невестой. И нет, я не буду воспринимать эту встречу как свидание, не волнуйся. Поверь, на свидание с тобой я бы никогда не пошёл!       — Это ещё почему? — ошарашено уточнил Гиаччо, почему-то испытав не облегчение, а, наоборот, разочарование. — Я красивый!       — Ты? Красивый, — хохотнул Фиамо. — Но я не идиот. Зачем мне партнёр, любовник, от которого в постели нет толку? К тому же я не из тех извращенцев, что считают, что натуралы более мужественные. Слушай, я понимаю, что тебе мои слова могут показаться обидными, но ты должен понимать, что я в первую очередь думаю о себе.       Лучиано мотнул головой и заверил:       — Я понимаю, что ты всё правильно делаешь и говоришь. Не знаю, зачем я вообще возмутился.       — Я знаю. Часть гомофобии держится на стереотипе: любой гей, только дай ему возможность, тут же накинется на натурала, — отмахнулся Франческо.       — Чиччо… Я соврал, — виновато сказал Гиаччо.       — Это всё же свидание? — шутливо предположил Фиамо.       — Нет… Я просто как-то привык всё время проводить с невестой, и у нас с Кьярой все друзья общие, все компании общие, — сказал часть правды Лучиано.       — Да… Когда я расстался с Ником, у нас сложилась такая же ситуация, и я первое время старался избегать нашу компанию, чтобы… Но оказалось, что все, почти все друзья после расставания достались мне, — поделился Франческо.       — А почему вы расстались с Ником? — уточнил Гиаччо.       — Он решил сделать наши отношения открытыми, но забыл мне об этом рассказать, — ровно сообщил Фиачо.       — Измена? — тут же потерял интерес Лучиано: банальная и неинтересная причина расставания.       — Измены, — поправил Франческо. — Десятки измен с десятками парней. Хорошо хоть не принёс что-то…

***

      Суббота пришла неожиданно, и до вечера, до назначенной встречи с Франческо время тянулось так медленно и как-то тоскливо, немного даже мрачно. В квартире очень не хватало Кьяры, и в то же время она словно бы просто вышла. Кьяра взяла с собой только самые дорогие вещи, и множество мелочей напоминали о ней. Бутылка шампуня, щипцы для салата, странные босоножки на высоком каблуке, что Кьяра купила, но так и ни разу не носила. Неудобные, ни к чему не подходящие босоножки стояли посреди полки, выжидая своего часа уже около года.       Лучиано нехотя принялся собирать вещи Кьяры. Гиаччо где-то в глубине души понимал, что если он хотя бы как-то уважает её, как-то ценит, то стоит отпустить. Кьяра, шумная, эмоциональная, открытая, заслуживала той любви, которую мог бы дать кто-то другой, не он, не Лучиано.       И все же Гиаччо было сложно собирать её вещи, пусть он и отпускал свою Кьяру, ведь вместе с ней он отпускал свою часть жизни, ту часть, что очень нравилась, дарила ощущение нормальности, наполненности.       Вещи складывались в специально купленные для этого коробки, заполняя их одну за другой. Лучиано соблюдал логику, убирая одежду к одежде, обувь к обуви. Он даже почистил пару туфель, что Кьяра так и оставила пыльными. Гиаччо не хотел вновь видеть Кьяру лично, ведь она бы опять устроила сцену, а они ставили его в тупик. Гиаччо всегда становился отстранёно-холодным, замирая испуганно где-то внутри. Лучиано просто не мог даже понять, почему именно так работает его психика. Почему он не мог найти сил успокоить Кьяру, обнять её, возразить… Хоть что-то. Просто Кьяра заслуживала какой-то отдачи.       Собрав вещи, Гиаччо заклеил коробки и глянул на часы. До приезда курьерской службы был ещё час, и Лучиано, тяжело вздохнув, сел напротив коробок, пытаясь впервые за долгие годы понять, что ощущает. Он точно знал, что должен чувствовать, но не был уверен, что способен.       Было сожаление, эгоистичное, странное, основой которого было осознание того, что как прежде уже не будет. Что выходные станут пустыми.       Было жаль. Себя в первую очередь.       Лучиано знал, что быть эгоистом — грех. Пусть о нем и не писали в библии, но дядя столько раз твердил маленькому Лу, что любить тот должен в первую очередь бога, потом — дядю, ведь тот не дал племяннику попасть в приемную семью. Потом прихожан церкви. Потом других и уже в последнюю очередь — себя.       Уехав из дома, Гиаччо больше так ни разу и не зашёл в церковь. Лучиано так и не смог поверить в того бога, в которого верил его дядя. Гиаччо не мог понять, почему тот, кто говорит о божестве, воплощающем любовь, сам не способен даже на жалость. При этом Лучиано уверенно называл себя католиком и часто ссылался на религию, чтобы избежать ситуаций, в которых ему было некомфортно. Например, студенческих вечеринок.       И сейчас, смотря на коробки с вещами Кьяры, Гиаччо никак не мог понять, нормально ли в данной ситуации думать только о себе, а не о ней. Лучиано был уверен, что его бывшая невеста плакала, жаловалась на него подругам, возможно, даже пару раз рвалась позвонить ему. И в то же время Гиаччо знал, что Кьяра сильная, яркая, красивая и всё у неё будет хорошо.       Звонок вырвал его из мыслей, и настало время выносить коробки из квартиры. Лучиано открыл двери курьеру и сам взялся за коробку, самую тяжёлую с книгами и десятком пустых блокнотов. Кьяра скупала их в огромном количестве, но ничего в них не записывала, хотя часто что-то важное и забывала сделать.       И только тогда, держа коробку в руках, Гиаччо вдруг осознал, вернее прочувствовал, что это всё. Что она не вернётся, что больше не будет голоса, требований, разговоров, уютных вечеров. Ничего больше не будет.       — Эту коробку доставлять не надо? — уточнил курьер. Он вынес уже три коробки, а заказчик всё так же стоял, обнимая свою.       — Надо, — мотнул головой Лучиано и на странных ватных ногах направился к двери.       Гиаччо спустился к машине курьера и замер. Класть коробку в кузов было так сложно, словно бы отрывать часть себя, и Лучиано не сразу смог себя заставить, несмотря на то, что настырный курьер опять уточнил что-то. Гиаччо буквально заставил себя поставить коробку и потом почти отпустил. Почти, потому что, сам не заметив, оторвал кусок картона и, лишь вернувшись в квартиру, заметил это.       Дыхание опять спёрло, Лучиано хватал ртом воздух, опустившись прямо на пол и прижавшись спиной к входной двери.       Каждый вдох и выдох требовал усилий, словно густой воздух сопротивлялся, не хотел заполнять лёгкие. Гиаччо не понимал, что с ним творится, но усилием воли как-то смог вновь начать дышать ровно, глубоко. Да и глухо, но быстро бьющееся сердце всё же успокоилось, пусть не сразу.

***

      — Привет-привет, — радостно и бодро поздоровался Франческо, одним точным броском кинув в урну, возле которой и стоял, окурок.       — Ты куришь! — возмутился и ужаснулся Лучиано.       — То есть то, что я в жопу ебусь, ты уже переварил, а то, что я изредка балуюсь сигаретками, тебя выбило из колеи? — хохотнул Фиамо.       Гиаччо замер и затем хохотнул, признавая:       — А ты ведь прав!       — Я всегда прав, — шутливо сообщил Франческо и закинул в рот пару мятных конфет. — Мы с тобой идём в бар.       — Ты решил сделать из меня алкоголика? — уточнил Лучиано, пытаясь пошутить, так, как умел.       — Не совсем. Чтобы ты много не пил, мы пойдем в гей-бар, где тебе, если ты не хочешь проснуться не только с больной головой, но и с распакованной задницей, придется следить за количеством алкоголя. Ну а я смогу найти себе милого парнишку или импозантного серебряного лиса… Хватит, — мотнул головой Фиамо. — Хватит мне жить как монах.       — Ты? Как монах? Поверь, если бы монахи жили как ты, мужские монастыри были бы переполнены, — искренне возмутился Гиаччо.       Франческо пару раз моргнул и затем рассмеялся:       — Чувствую, что в твоих мыслях я некое исчадье ада.       — Фран…. Чиччо, ты скорее демон-искуситель, — отозвался Лучиано, без возражений следуя за приятелем. — А серебряный лис это кто? Ну явно же не лис. Ну я надеюсь, что не лис.       — Нет, так низко я не пал, — открыто и громко рассмеялся Фиамо. — Серебряный лис — это мужчина с опытом, с сединой в волосах, но в хорошей физической форме. Это как милфа для натурала.       — Мил… Кто? — удивился Гиаччо.       — Ты смотрел порно? Хотя бы раз? — резко повернулся к нему Франческо. — Хотя о чём я спрашиваю. Порно — это фильмы, в которых…       — Я знаю, что такое порно, — перебил Лучиано. — И как-то пару раз смотрел пару таких фильмов.       — Милфа — сексуальная женщина возраста твоей мамы, — сообщил кратко Фиамо и открыл двери бара.       Вечер ещё был ранним, и там было полно пустых столиков. Посетители тут были разные, но первыми Гиаччо бросились в глаза байкеры или просто геи похожие на байкеров. Франческо проследил за его взглядом и сообщил:       — А это медведи.       — А ты какое животное? — уточнил Лучиано с любопытством.       Гей-сообщество для Гиаччо было новым, совсем странным и неизвестным. Ему было любопытно, хотя немного и страшно. Лучиано не хотел, чтобы к нему приставали, но наблюдать ему было интересно. Где-то в глубине души Гиаччо ожидал, что тут все будет закурено, будет как-то гадко и грязно, но тут было уютно. И даже были девушки!       — А они трансы? — продолжил спрашивать Лучиано.       — Я пингвин в бабочке, — отмахнулся Франческо. — Это обычные девушки.       — Лесбиянки? — сев за столик, спиной к стене, уточнил Гиачо.       — Вряд ли. Всегда в гей-баре или гей-клубе есть энное количество натуралок — они тут отдыхают от лишнего мужского внимания. Так что не подходи к ним — тебя точно отошьют, — посоветовал Фиамо. — Так тебе водки взять, или не хочешь рисковать?       — Мне вина бокал, — попросил Лучиано. — Красного, десертного.       Франческо удивленно глянул на коллегу, а затем поднялся и отправился к бару. Фиамо на мгновение остановил высокий накачанный мужик, придержав за локоть, но Франческо так на наглеца глянул, что тот тут же отпустил.