Ты знаешь, где искать мой трон

— Теперь и ты король, Бард Лучник, Убийца Дракона, потомок Гириона, — склонив голову, произносит Трандуил с отголосками тепла, зародившимися в шатре под стенами Эребора, в ответ на что Бард лишь едва улыбается и шумно выдыхает. Каменный балкон греется в южных ветрах, представляя осенней луне вид двух фигур, двух королей, теперь глядящих друг другу в глаза. Бард, величественный сейчас даже в своей простоте — не бургомистр, не лорд. Король. Меховая мантия тяжелыми волнами ниспадает с плеч, массивная корона гномьей работы инкрустирована иолитом — то ли пожелание, то ли обещание процветания Дейлу. Даже мысль о ней так тяготила смертного полгода назад, ведь он знал, к чему ведет народная хвала. Под стенами Эребора тревога во взгляде выплеснулась речами на снисходительного и внимательного слушателя, о нелепости кормчего в королевской мантии и об одиночестве такой доли. И Лесной король убедил Убийцу Дракона принять новый титул и новое бремя. «Пока твои стены будут подниматься из пепла, знай: границы Эрин Гален будут открыты для твоих посланников. Совет моего королевства не останется глух к просьбам Дейла. И… если мой совет тебе нужен будет, Бард Лучник… ты знаешь, где искать мой трон.» Трандуил уводит взор на неспящий Дейл, ликующий и славящий своего спасителя, все еще чувствуя на щеке внимательный взгляд смертного. Губы трогает улыбка, когда он слышит шорох мантии, тепло человеческого объятия окутывает плечи, а шершавые пальцы касаются белоснежной щеки. Лесной король закрывает глаза, отдаваясь поцелую Барда, все такому же непреклонному и жаркому.

***

Так Трандуил представлял себе коронацию, и представлял не раз, в чем не признался бы даже себе, если бы мог. Бард ведь принял корону по его мудрому совету, и он считал себя непременным гостем во дворце. Но он узнал о коронации не из письма будущего правителя и даже не от гонца Дейла, а лишь услышал разговор купцов, прибывших оттуда и направлявшихся в гостевые покои. И древнее сердце на мгновение замерло, задетое уколом оскорбления. Но Трандуил не спешил. Он лишь ждал. Беспристрастно и холодно. Трепетно. Надеялся, проклинал смертного, с досадой ощущая приближение осени. Ветер уже становился промозглым, а листья на древесной короне заалели, но приглашения всё не было. И когда алый стал тускнеть, а первый сухой лист сорвался и, танцуя, опустился на плечо короля, он понял, что ждать нечего. До коронации четыре дня.

***

Пир коронации гремел в недавно возрожденных каменных палатах Дейла. Над богатыми столами висели яркие гобелены, найденные внутри Горы и потому уцелевшие от пламени Смауга десятилетия назад. Могучая корона сверкала на голове короля, заставляя приглашенных гномов время от времени обмениваться гордыми взглядами и кивать друг другу, если замечали, как кто-то из гостей вновь теряет дар речи от ее сияния. Плечи Барда уже не сгибались под тяжестью монаршьей ноши, он приветствовал правителей Эребора и Дорвиниона, принимал поклоны с едва заметной скованностью. Все же не привык он смотреть с трона на тех, с кем меньше года назад умирал от голода в промерзших стенах. Дары громоздились у трона: вино Дорвиниона, кованая мебель, достойная королевского убранства, бесчисленные сундуки золота Эребора и Железных Холмов; гномы любили воскресший Дейл, нового правителя и его детей. Но ничто не могло сравниться с его дарами. Роскошные повозки, груженые сияющими тканями искуснейшей работы, сотканными из лунного света и тумана, бережно уложенными и неведомо как не запылившмися в дороге. Юная принцесса Тильда, забыв о своем титуле, вскочила с кресла, уже мечтая о новом воздушном платье. Серебряные кубки и гравированные подносы, усыпанные жемчугом, ловили отблески солнца, тоже посетившего коронацию сквозь высокие окна тронного зала. Вздохи восторга звучали при виде необработанного золотистого янтаря и душистого воска лесных пчел, которого хватило бы на свечи для всего двора на год вперёд. Взгляды почета обращали на Барда лорды. Чем заслужил он такую почесть от бессмертного короля? Но самое немыслимое — бесчисленные луки, звонкие, светлые, изящные, как народ, изготовивший их. Неброско украшенные серебряными завитками и сопровождаемые столь же совершенными стрелами. Бард глядел на них, и корона на его челе тяжелела. Напоминание о подвиге? «Вы столь ничтожны, что мы не колеблемся, вооружая вас»? Или «я не позабыл своего обещания, даже если в твоей памяти оно померкло»..? Трандуил стоял в стороне безупречный и холодный, как изваяние изо льда Долгого озера. Серебряный венец на голове, осанка, как тетива эльфийского лука, поклоны и улыбки вельможам вежливы и безжизненны. Но Бард, знавший его в походном шатре, слышавший звук его настоящего смеха, редкого, как солнечный луч в Лихолесье, видел иное. Едва сжатую линию губ, тень морщинки между бровями, холодный сквозняк во взгляде. Обида. Древняя, запорошенная гордостью и дворцовым этикетом. Формальности стали невыносимы. Наконец Бард смог поймать момент, чтобы, под предлогом показать вид на озеро и отстроенный город, жестом пригласить Трандуила в сумрачную галерею, выходившую арками на запад. Шаги гулко разносились под сводчатым потолком, смешиваясь с отдаляющимся гулом пира и свистом ночного ветра с озера. Лесной король шел следом, шаги бесшумны, но взгляд, сковавший спину Барда, тяжел и полон безмолвного упрека. Бард остановился у широкой мраморной арки, обернулся. Серебристые волосы танцевали на ветру, тень скрывала половину лица эльфийского короля. В свете луны взгляд стал еще холоднее. Бард шагнул навстречу. — Твои дары, король Лихолесья… — начал он, но слова застряли в горле. Нужных не найти, и речи бессмысленны. Он помнил, как ломал этот лед раньше, в полумраке шатра. Рука неожиданно резко взметнулась и сковала эльфийское запястье. Почти не грубо, но неумолимо. Горячая ладонь встретила прохладную гладь королевского камзола. Большой палец требовательно лег на пульс, бившийся удивительно быстро и отчаянно под совершенной оболочкой, мышцы под хваткой натянулись канатами. Палец описал круг по запястью, отодвигая край перчатки и проникая под него, коснулся неприступной прохладной кожи. Трандуил вздрогнул, буравя Барда колючим взглядом, полным немого леденящего гнева. «Как смеешь? После твоего пренебрежения?» Он встретился со взглядом тёмных глаз, дерзким и бесстрашным, кажущимся еще коварнее, обрамленным бархатом камзола и золотом короны. Бард не отступал, он шагнул ближе, сокращая расстояние до опасного. Вторая рука медленно, позволяя наблюдать, поднялась к горлу. Легла на основание шеи, где под тканью и тонкой кожей неистово бурлила кровь, отдаваясь стуком в ушах. Большой палец обогнул ключицу грубым, шершавым прикосновением, заставляя Трандуила напрячься и слегка отшатнуться, защищаясь от нашествия. Бесшумное дыхание эльфа стало слышимым — частым, порывистым. Сопротивление этому дерзкому вторжению в его неприкосновенность спорило с пробуждением чего-то знакомого, долгожданного из пепла обиды. Свободная рука сжалась в кулак у бедра, по телу пробежала дрожь, едва заметная, но очевидная и столь желанная для смертного короля. За захваченную руку Бард направил Трандуила на полшага назад, и тот встретился спиной с холодом мраморной колонны. Пространство сократилось под натиском груди Барда, она почти касалась судорожно вздымавшейся груди эльфа. Жар ладони исчез с шеи, оставляя за собой лишь гулкий стук вскипевшей крови, и Трандуил, будто освобожденный от колодок, смог сделать долгий рваный вдох, лишь на мгновение отведя строгий взгляд. Бард же уперся ладонью в колонну у его лица, закрывая от несуществующих наблюдателей, ловя в клетку из бархата и испытующих прикосновений. Он впивался взглядом в ледяные глубины светлых глаз, воплощенный вопрос, вызов. «Зачем пришел, если так зол? Зачем осыпал дарами, если холоден, как смерть?» Его дыхание, теплое, с запахом крепкого вина и дыма, касалось шеи Трандуила. Лесной король вжался спиной в холод колонны. Ресницы дрогнули, на мгновение отбрасывая на скулы полумесяцы теней, губы сжались в упрямую линию. Он не отводил взгляда. За тающим льдом бурлил ответный вызов, дикий, как край, подвластный ему. «Ты зашел слишком далеко, смертный. Готов к последствиям?» Вторая рука соскользнула с запястья, все еще напряженного в немом сопротивлении, и крепко легла на талию, чуть выше бедра. Властно очертила изгиб. Бард запрокинул голову, его губы в сантиметрах от горла Трандуила. Шепот, низкий, горячий, окутал тонкую кожу, будто забрался под нее, отдавшись жаром в лице. — Твои дары ослепили всех, эльфийский король. Как и твое появление. Но я знаю, зачем ты здесь… Не для их праздных глаз… Рука на талии сжалась, не больно, но утверждающе. Трандуил вздохнул резко, громко, будто сам воздух горел. Все его тело содрогнулось под прикосновением. Кулак разжался, и он ухватился за бархатный рукав королевского камзола, удерживая, стараясь устоять самому. Лед таял под жарким шепотом и руками – во вновь встреченном взгляде Бард увидел бурю. Ярости, обиды, горечи отца, покинутого сыном, незванного гостя на коронации того, кто стал важен. Потухшие в памяти поцелуи в ночи, долгие речи, мучительное ожидание и нужда. Рука крепче сжалась на ткани рукава, немой призыв, мольба. «Довольно. Я здесь. Твой. Бери.» Ладонь Барда оторвалась от камня колонны, открывая клетку, прошлась по плечу и коснулась мрамора нежной кожи на горле Трандуила. Невесомым прикосновением палец описал круг и двинулся выше, ловя трепет мышц. Трандуил закрыл глаза, губы приоткрылись в сдавленном выдохе, не слово — стон, вырвавшийся помимо воли. Очертя гладкую линию челюсти, палец остановился на подбородке, в миге от плотно сжатых губ. Бард замер. Его взгляд на мгновение разбежался по подернутому румянцем, отчаянному, прекрасному лицу эльфа. Весь свет вдруг сошелся на этом прикосновении, на гладкости кожи, на ладони на талии. Тишина натянулась, как тетива перед выстрелом. Гул пира донесся до напряженного слуха, заглушаемый стуком сердец. И тогда Трандуил открыл глаза. В них не было ни холода, ни обиды. Только жажда, этой дерзости, этого смертного тепла, тоска по доверию, которое он позволил себе под этими стенами, и которое Бард посмел пошатнуть. Руки Трандуила взметнулись, сильные пальцы одной вплелись в волосы на затылке Барда, другая легла на плечо. Он потянул навстречу себе и сам согнулся в стане, обрушая губы на губы Барда. Не с эльфийской нежностью, не с королевским изыском – с голодом. С отчанием и признанием своей поразительной потребности в этом смертном. С тоской по их разговорам, по тому языку, что они открыли под звездами у Эребора. Бард отвечал на том же языке, с той же яростью, обхватив тонкий стан, напряженный сейчас, будто струна. Тонкие пальцы больно сжали пряди на затылке, будто пытаясь отомстить хоть за часть той боли, что принесло Трандуилу пренебрежение смертного короля. Бард зашипел в поцелуй, но лишь крепче стиснул талию, проводя пальцами по рёбрами, как по стунам арфы, высвобождая тихий гул, не менее сладкий, чем сама музыка. Трандуил оторвался первым. Грудь вздымалась, брызги румянца на лице, порозовевшие губы блестели. А глаза, минуту назад затуманенные жаждой, вновь метали искры гнева и боли. — Ты… не звал, — обвинение, признание. Он крепче стиснул темные волосы. — А ты пришел, — парировал Бард, впиваясь пальцами в расшитую ткань на спине эльфа. Голос звучал колко, хрипло, пронизанный страстью. — И засыпал подарками, как жених невесту. Чтобы я знал, что… кого потерял. Из горла вырвался глухой стон. Трандуил отпустил Барда, руки бессильно упали вдоль тела. Он не отвечал. Взгляд, мутный от невысказанного, метнулся в темноту, где за одним из поворотов гудел пир. Гнев? Стыд? Насильное, безмолвное признание правоты? Бард воспользовался секундной слабостью. Его руки — сильные и шершавые руки лучника и кормчего — легли на плечи, впились в напряженные мышцы с грубостью и напором знающего. Трандуил зашипел от внезапной боли, несшей облегчение, что стремилось прорваться сквозь упрямые тысячелетние узлы. Его голова бессильно упала вперед, лбом в плечо Барда, серебряные волосы рассыпались по бархату камзола. — Тащишь на себе целое королевство, Лесной король, — пробормотал Бард, его губы едва коснулись горячего виска. — И свою вечную скорбь. И сына, что ушел. Все заперто здесь. Мучительный стон потерялся в складках бархата, когда жестокие заботливые руки нашли болезненный тяж. Боль от правды. От точности удара. Смертный видел его, чувствовал сквозь шелка и вековую выдержку, сквозь принципы и титул. Тело, напряженное прежде, твердое, как чешуя дракона, начало расслабляться, отдаваясь на волю Барда. Прикосновения из жестких стали исследующими. Ладони покровительственно огладили плечи, спустились на спину, разглаживая ими же помятую ткань. Вернулись и скользнули к груди, чувствуя жар кожи и трепетное дыхание. Дробь сердца под древними мышцами, быструю, как у загнанного зверя. Обведя ребра и добрававшись до солнечного сплетения, Бард уловил, как Трандуил задержал дыхание. — Здесь? — он уложил ладонь на втянувшийся живот. — Или здесь боишься? — Шепот, густой и низкий от страсти, обжигал острый кончик уха. Тело, только начавшее расслабляться, затрепетало вновь. Ожиданием, стыдом, торжеством, страхом. Пальцы танцевали, описывая круги над самым поясом штанов, на границе дозволенного. У края пропасти, охраняемой веками. Проходились по самому краю, норовя скользнуть внутрь, но все же не вторгаясь. Трандуил стиснул кулаки, склонил голову вбок, позволяя растрепанным прядям упасть на лицо, закрыть от внимательного, искреннего взгляда. — Скажи… — прошептал Бард в удобно подставленное ухо, и плечи эльфа пробрала дрожь. — Скажи мне, где остановиться… Или… куда идти дальше? Теплая ладонь ласково легла на живот. Не спускаясь. Не давя, в немом ожидании. Покорная мольба и властное повеление повисли в загустевшем воздухе, где разносилось лишь эхо далекого тронного зала, тяжелое дыхание и стук сердец. Наконец Трандуил поднял руку, медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Невесомо, будто осенний лист на воду, уложил ее поверх руки Барда, прижал к животу, и Бард услышал тихий вздох эльфа, глубже утопившего лицо в его плече. Направляя ладонь, Лесной король зажмурился, схватившись за меха мантии, и подался бедрами навстречу смертному, робко, но неоспоримо. Сердце замерло в груди Барда. Эта добровольная сдача, позволение, приглашение. Огонь, которым воспылал бессмертный король, Бард сотворил его и держал в руках. Никогда радость обладания так не затмевала разум лучника, и еще сотню дерзких подарков и колких упреков он простил бы ради этого счастья торжества, истинной коронации. Ладонь покорно последовала под пояс тонких эльфийских одеяний, за которыми скрывалось лишь напряженное, измученное ожиданием тепло, твердость и бурлящая жизнь. Пальцы пробежались по гладким нагретым бедрам и наконец коснулись там, где не осталось неприступности эльфийского короля. Весь его стан вздрогнул под горячей рукой, из горла вырвался безудержный стон. — Тсс… — прохрипел Бард, прижимаясь губами к виску. Пальцы не спешили, не требовали. Лишь томно изучали. Твердость и покорность ласкам, скользкую гладь кожи, пульсирующие вены и нестерпимый жар. Он провел пальцем от корня по всей длине, заглушая плечом новый низкий, дикий стон. — Или весь двор узнает, как Лесной король тает в моих руках… И будто в подтверждение, он сделал первое мощное движение, все такое же медленное, почти ритуальное. Палец мягко кружил по горячей головке. Руки Трандуила, до того ослабшие, вцепились в плечи Барда, сминая мантию и силясь удержаться, а бедра беспорядочно задвигались навстречу в отчаянной, развратной нужде. Вторая рука Барда скользнула под камзол, легла на поясницу, лаская и удерживая. — Бард, — сорвалось с губ. Трандуил поднял голову ради глотка воздуха, но рука на спине прижала крепче, не позволяя упасть вновь. Венец очаровательно съехал вбок, и растрепанные волосы липли к губам. Тело сотрясала дрожь, горло беспокойно двигалось, сглатывая слюну и всхлипы. — Бард… — повторил он с мольбой, хрпилым предупреждением. — Мой… — бездумно прошептал Бард, прижавшись губами к самому уху. — Мой Лесной король. Моя боль, моя награда… Моя… Каждое «мой» отдавалось властным движением руки, толчком в ответ, стоном сквозь сжатые губы. Трандуил повис на плечах смертного, беспомощно склонив голову вбок под натиском неумолимого ритма сильной ладони. — Дай мне это… Сейчас… — приказал Бард владыческим тоном, какого сам еще не знал в себе. И Трандуил замер в тугой влажной хватке. Он вскрикнул, громко, освобожденно, звон его голоса отразился от стен галереи. Тело затряслось в жестокой судороге экстаза, и голос сорвался на немой крик, когда волна за волной горячего семени излились в руку короля, пачкая пальцы и шелк эльфийских одежд. Могучие руки бессильно обвились вокруг шеи Барда, а голова вновь упала ему на плечо. Каждый мускул трепетал мелкой дрожью в сладкой муке. Бард держал ослабшее тело эльфа, одной рукой прижимая к груди, а другой высвобождая из липкого плена. Он чувствовал тяжелое дыхание на шее и стук его сердца рядом со своим. Бард твердо сжал пальцы на спине Трандуила и отстранился ровно настолько, чтобы поднять запачканную руку. Он заставил Лесного короля открыть туманные глаза, и поднес ладонь к его лицу. Луна серебрила капли на пальцах. — Смотри, — в голосе зазвучала темная нежность, торжество завоевателя. Бард провел пальцем по губам Трандуила, оставляя блестящий солоноватый след. — Твоя сила. Твоя власть. Бессмертие. В моей руке. На твоих губах… — Он наклонился и слизал полосу семени, островатого и дикого, как и сам эльф. — Ты мой. Отныне, и до последнего моего вздоха. И каждое твое падение будет в мои руки. Он позволил Барду утереть себе губы рукавом, поправить сбившийся камзол и усадить на место венец. Взгляд Трандуила неверяще уперся в потемневшие восхищенные глаза. Жгучий стыд смешался с облегчением, поражением и… благодарностью. Он знал теперь, что есть руки, что смогут его удержать. Его слабость, гнев, его скорбь. Даже если это руки смертного короля.