Самоубийство подождёт

В Мехико адовая жарень, печёт так, что хоть вешайся, но вот незадача — Уэйд уже вздёргивался на этой неделе, а он очень, оч-чень не любит повторяться с вариантами смерти. К тому же повешение не входит в его личный топ способов добиться блаженной кратковременной отключки. Приходится продумывать слишком много нюансов: например, если облажаешься с подбором верёвки, она может лопнуть в самый неподходящий момент, пока ты будешь дёргаться, корчиться и сучить ногами; неудавшемуся откиду Уэйд заочно минусует триста баллов из ста. А если не рассчитаешь высоту петли, есть риск удавиться не до конца и ощутить все прелести сломанной шеи вживую. Не говоря уже о том, что однажды он выронил нож, которым полагалось воспользоваться, чтобы освободиться от удавки, когда он очнётся, и провёл несколько пренеприятнейших часов, воюя с тугим канатом голыми руками (и, возможно, ногами). Можно было пойти на второй круг, но… Две смерти подряд, понимаете ли, лишают происходящее перчинки. Делают блаженный откат обыденностью. Впрочем, сегодня у Уэйда Уилсона всё равно другие планы. Последовательность проста и незатейлива: грохнуть парочку плохих парней, получить за это бабки, прилететь в Нью-Йорк и просадить их в ближайшем притоне, а потом вернуться в свою холостяцкую берлогу и сладенько вздрочнуть на воспоминание о том, как голова одного из местных бандюганов разлетелась на куски, как перезрелый арбуз. Ах, Мексика-Мексика. Волшебный край. Золотая жила для тех, кто хочет срубить деньжат и не прочь испачкаться в процессе. Жаль, на этот раз веселье вышло недолгим — перестрелка продлилась от силы минут десять, а Уэйд, если хотите знать, предпочитает долгие прелюдии. Его мягкие французские булочки заслуживают большего! Он слегка отстаёт от графика смертей на миссиях, но навёрстывать, похоже, придётся в другой раз. — Да что ж ты никак не сдохнешь-то? — кряхтит последний оставшийся в живых противник, пару минут назад всадивший в него целую обойму, а теперь истекающий кровью на грязном полу. — Не поверишь, сладкий: задаюсь тем же вопросом! — жизнерадостно отвечает Уэйд и с силой впечатывает ботинок в его лицо. Под подошвой приятно хрустит ломающийся нос. Этому заданию он ставит шесть баллов из десяти: костюм безнадёжно испорчен, в районе груди красуется несколько новых дырок, из которых приходится вручную выковыривать пули. И, эй, не то чтобы Уэйд не был фанатом множественного проникновения, но у него всё-таки есть стандарты! Лысые головорезы не входят в его типаж. — Прости, крошка, — говорит он башке главаря банды, прихваченной им с собой, и небрежно похлопывает по окровавленной щеке, — дело не в тебе, дело во мне. Но я знаю, кому ты придёшься по вкусу! Заказчик остаётся доволен оказанными услугами, а Уэйд — размером компенсации за порванные шмотки, и расходятся они полностью удовлетворёнными друг другом. Первая часть списка успешно выполнена. Перед тем, как отчалить, Уэйд заказывает пару сочных жирненьких тако и сжирает их на первой попавшейся крыше, подставив обожжённую морду палящему солнцу: иногда он делает это намеренно, проверяет, может ли сделать ещё хуже, добить уже свою вывернутую наизнанку тушку, но сука-регенерация успешно справляется с любыми повреждениями, кроме тех, которые её и породили. — Ни помереть, ни загореть, как красотки из «Плейбоя», — ворчит Уэйд себе под нос несколько часов спустя, сдаваясь. Настроение у него необъяснимо портится. С другой стороны, всегда можно заменить вечернюю дрочку в сегодняшнем расписании на внеочередной выстрел промеж глаз. Ничто не прочищает башку так, как взорвавшаяся черепушка. Помогает, типа, поставить мозги на место. Уик-энд в Мехико тянет максимум на троечку. И то только из-за тако. Зато родной Эн-Уай внезапно радует: по пути в родную берлогу Уэйду попадается дежурящий на крыше Паучок. Ох уж этот Паучок. Ваш дружелюбный сосед, слоняющийся по городу в поисках бабушек, которых пора снимать с деревьев, и котят, которым нужно помочь перейти дорогу. Ну, или как-то так. До усрачки правильный Паучище с его глупым и милым правилом «не убивать», которое Уэйд стабильно нарушает, потому что у него вообще-то тоже есть принципы! Маленький чистенький Пити-бой. Карие глаза, трогательные кудряшки, пухлые губы. Узкая спинка, нежная, с позвоночками. Славная упругая попка, туго обтянутая спандексом. Так и напрашивающаяся на укус или на хорошенькую порочку, о-о-о, Уэйд знает в этом толк! Шлёпал бы и шлёпал, да и кто бы не, а? — Ты в курсе, что ты говоришь вслух? — спрашивает Паучок недовольно. Маска у него приподнята до середины переносицы, и даже в сгустившихся сумерках хорошо видно, что он густо покраснел. Ух, как Уэйд тащится по этим его пунцовым щёчкам, так и поводил бы по ним чле… — Уэйд! Ты всё ещё говоришь вслух! У-у-упси. Уэйд ухмыляется. — Виноват, Паукан, — говорит он, оскалившись, и демонстративно трёт пах. — Как вижу тебя, сразу мозги в другую головку перетекают! Кстати, я соскучился! Как насчёт приветственного минетика? Этой смазливой мордашке срочно требуется питательная масочка из чистого белка! Паучок кривится. Питер, его зовут Питер — Питер Паркер. Питеру Паркеру восемнадцать, он только-только окончил школу и готовится к поступлению в колледж. Негласный пасынок Тони Старка, любимец Мстителей, супергерой на полставки с поправкой на возраст. Хорошенький мальчик, светлый и аккуратный, совсем не из его мира кровищи и говнища. Может, потому-то у Уэйда и привстаёт на каждой их (не слишком-то) случайной встрече. Сегодня он не планировал страстное рандеву с паукообразным, но… Кто бы в здравом уме отказался от подобной перспективы? — Ты просто омерзителен, — кисло сообщает ему Паучок. Но маску обратно не опускает. Они уже перескочили со стадии «тебе не полагается об этом знать» на стадию «чёрт с тобой, только заткнись». Не только в отношении тайны личности одного юного членистоногого. — Но-но-но, попросил бы! — возмущается Уэйд, вылизывая взглядом чёткую линию чужого подбородка. Гла-а-аденький, Питер весь — кукольно-гладкий, где ни потрогай. — Ты меня обожаешь! Так что, перепихнёмся по-быстренькому, пока я бодр и полон сил? Он качает бёдрами — как если бы Паучок нуждался в наглядной демонстрации того, какая именно часть Дэдпула бодра и полна сил — и заслуживает скептический взгляд. Ну-ну, крошка. Поздновато играть в оскорблённую невинность, делать вид, что ты не такой и до свадьбы ни-ни, ни через парадную дверь, ни с чёрного хода. Болтливый Наёмник знает это хорошенькое юное личико и это гибкое тело во всех подробностях. Помнится, на прошлом свидании (Питер упрямо отказывается называть это свиданиями, но Уэйд человек романтичный, не то что некоторые!) омерзительный и ужасный Дэдпул славненько поиграл с тугой паучьей задницей. И светлый, правильный, чистый и далее по списку Пити-бой хныкал и поскуливал, насаживаясь на пальцы. Странно, что ещё не вытряхнулся из своих обтягивающих шмоток и не раздвинул ноги, как послушная сучечка. Его, Уэйда, маленькая развратная девочка — лучшая во всём Нью-Йорке. — Тебя не было четверо суток, — тихо замечает Паукан вместо того, чтобы выполнить его невинную мечту. — И ты весь в крови. Это что, следы от пуль? В тебя стреляли? Вероятно, он бы добавил ещё что-нибудь — но Уэйд уже подступает к нему, приближается, теснит к узкой стенке вентиляционной шахты. Стягивает маску — сначала с Питера, обнажая молочную кожу, правильные черты, тёмные глаза в обрамлении густых ресниц. А потом с себя. Под его собственной — сплошь нарывы и рубцы, но Паучок видел его и в худших состояниях. По крайней мере, сейчас у Уэйда хотя бы есть лицо. К тому же Питер всегда презабавно цепенеет, когда большой и страшный Дэдпул избавляется от извечного чёрно-красного спандекса на своей изувеченной роже. Затихает он и сейчас, застывает, почти контактируя своим бедром с его. Его взгляд сосредоточен на морде Уэйда, и это напряжённый и внимательный взгляд. Касающийся, как движение руки, его шрамов, его ожогов, крупной розовой язвы возле рта. Губ, сложившихся в кривую ухмылку: — Ревнуешь, Паукан? Не переживай, ни одна из моих новеньких дырок не сравнится с твоей. Я думаю о ней каждую ночь, причём неоднократно! Как она там без меня? Никто не расчехлил мою крошку, пока папочка уезжал по делам? Паучок вспыхивает. Краснеет он очаровательно — щеками, подбородком, шеей и даже ушами. Но отвечает неожиданно в тон: — Даже не знаю. Возможно, пока ты шлялся Бог знает где, не удосужившись предупредить меня о своём отсутствии, я нашёл себе кого-то более… ответственного. — Лжец, — восхищается Уэйд и подносит руку к лицу. Небрежно стягивает перчатку, прихватив зубами ткань на среднем пальце. Опускает ладонь на крепкое бедро. На упругую ягодицу. Вжимается — пахом в пах, доверительно шепнув: — У меня в кармане нет никакого пистолета. Изъеденные язвами пальцы — указательный и средний — ныряют в ложбинку, надавливают там, где под слоем спандекса прячется чувствительное нежное нутро. Питер дёргается и клацает зубами. Его бёдра сталкиваются с бёдрами Уэйда, и, о, о… — Какой развратный, развратный Паучище, — ласково урчит Уэйд, теперь проходясь по тонкой ткани костяшками. — Снова без бельишка? — Эт-то из-за к-костюма, — сквозь зубы отвечает Питер. — С ним… неудобно. — Ну конечно, — охотно соглашается Уэйд и оскаливается. Льнёт к нему. Трётся. Толкается пальцами — туда, будто бы пытаясь проникнуть, и Пити-бой шипит, а затем… Перехватывает его руку, сжимает практически до хруста костей. На контрасте с горячей шероховатой ладонью Уэйда, бугристой от рытвин и ран, лапка у него просто-напросто кукольная: прохладно-гладкая, нежная, даже мозолей нет. Обманчиво хрупкие пальцы, вполне способные раздробить ему запястье. Секси. — Хватит, — говорит Паучок, и, вероятно, этот высокий голосок должен был прозвучать строго, а звучит — растерянно и дрожаще. — Я… ох… Уэйд двигает бёдрами, вжимая его в стену, и Питер срывается на судорожный вздох, но всё-таки неуклюже заканчивает: — …занят… патрулированием… города. — Большое дело, — ухмыляется Уэйд: этот паучий костюмчик не скрывает ни-че-го, особенно если таскать его без трусов. И как только маленького Паукана ещё не растлили всем составом Мстителей? — Я не займу у тебя много времени, детка. Разворачивайся и дай мне поздороваться с любовью всей моей жизни. Мгновение Питер смотрит на него молча, часто прерывисто дыша, и продолжает сдавливать его запястье. То ли демонстрация силы, то ли попытка в здравомыслие — Уэйд находит это прелестным. Взбудораженный Паучок, пытающийся справиться с собой. Очаровательно. Они уже через это проходили, но тут как с тем ракурсом с жопой Криса Эванса крупным планом: можно пересматривать бесконечно, сечёте? Чужая хватка чуточку ослабевает. Уэйд пользуется моментом и дёргает Питера на себя, выкручивает ему руку, поворачивает лицом к низкой стенке шахты. Пристраивается сзади, наваливается, жмётся. Сдирает с него тонкие штанишки — славно, что горький жизненный опыт научил Паучка предпочитать раздельные аналоги слитным! Или ему стоит поблагодарить Тони Старка за внесение критически значимых изменений в визуал Человека-паука? Этот самодовольный хлыщ точно передёргивает на его Паукана! Только истинный ценитель мог так выгодно подчеркнуть эту божественную попку! — Уэйд… — хрипит Питер, дёрнувшись, когда он умудряется неосторожно оцарапать пряжкой ремня нежную кожу на правой ягодице. — Прекрати… болтать… — Ты совершенно прав, мой паучий друг! — радостно отвечает Уэйд, шлёпнув его по бедру. — Меньше слов, больше тела! Или как там говорят? Питер издаёт звук, который с равным успехом можно трактовать и как смешок, и как отголосок стона. Уэйд накрывает губами его плечо, целует-кусает прямо через ткань, и вводит первый палец в тугую дырку. Питер здесь узкий и сухой, податливый, но тесный. — Только… осторожнее, — хрипит он, сжимаясь вокруг пальца. — Мы давно не… — Не переживай, детка, — пылко сообщает Уэйд его заднице, — дружелюбный сосед Мёртвый Бассейн обо всём позаботится. Расставь-ка ножки пошире. И, вытащив палец, опускается на колени. С такого ракурса вид ещё лучше — узкая спина, ямочки на пояснице, ладная упругая жопа. Уэйд не отказывает себе в удовольствии шлёпнуть по ней вновь, и Питер охает, переступает с ноги на ногу, как жеребёнок, прогибается в спине, вжавшись грудью в стену. Хороший мальчик. Уэйд подтягивает его к себе за бёдра, трётся щекой о ягодицу прямо поверх следа от собственного ремня. Легонько дует на сжатую дырку, и Питера трогательно мурашит. Папуля Старк будет в бешенстве, если узнает, кто дерёт его самого перспективного протеже; но мы ведь не расскажем ему, да, крошка? Оставим это только между нами, нашей маленькой тайной, нашим грязным секретиком. Питер весь — как натянутая струна, дрожащая и вибрирующая под его прикосновениями. Слаще, чем кленовый сироп. Ему нужна такая малость для того, чтобы потерять самообладание: Уэйд гладит его напряжённые ноги, внутреннюю поверхность бедра, твёрдый член, касается истекающей смазкой головки, и Питер измученно всхлипывает. Де-е-етка. — Моя мокренькая кисонька, — с нежностью шепчет Уэйд, повторяя языком ложбинку. Сплёвывая на плотно сомкнутый вход. Щедро вылизывая шелковистые яйчишки. — Моя тугая дырочка. Ты скучала по папочке, а? Питер не отвечает, но глухо ахает, когда Уэйд ввинчивается в него самым кончиком языка, продавливая сопротивление мышц. Стонет, когда Уэйд толкается глубже, в жаркое и шёлковое, влажное от его собственной слюны. Скулит, когда Уэйд вздёргивает его за бёдра, вынудив раскрыться ещё и ещё, подставиться под движения. Дрожит весь, потеет, течёт — член в кулаке нетерпеливо пульсирует. Пити-Пити-бой. Отзывчивая порочная сучечка, бесстыдно разводящая ноги, виляющая бёдрами и вскрикивающая на особенно удачных толчках языка. Маленький Паучок чувствителен, как все подростки. Ему хватает минуты торопливых мокрых движений внутри и скольжения ладони, чтобы сжаться и взмолиться: — П-пожалуйста, Уэйд… Пресвятая Дева Мария, это лучше, чем на пару часиков отъехать на тот свет. Уэйд поднимается на ноги и торопливо вжикает ширинкой. Бесплатный совет, Паучок: ширинка — отличный аксессуар для супергеройского костюма! Кажется, он даже произносит это вслух, ещё способный трепаться и скалиться. А потом он пристраивает головку к дырке, надавливает, проникает, и Питер принимает его, как родного. Вздрагивает. Стонет. Стискивает внутри. Разнеженный, скользкий и горячий, с тугими мышцами и гладкими стенками. — Я грёбаный канадский Иисус, — хрипит Уэйд, вжавшись лбом в мокрый от пота вихрастый затылок. — Готов умереть на кресте за право и дальше тебя натягивать! — Зат…кнись, — выдавливает Питер через стон. Желание детки — закон, написанный небесами, одиннадцатая заповедь, Евангелие от апостола Паукана. Так что Уэйд затыкается — и натягивает. Дерёт его, податливо-жадного, всхлипывающего, вскрикивающего, как в последний раз. Тут, понимаете ли, как со смертью, даже если надеешься на повторение, важно хорошо кончить, чтобы не осталось неприятного осадочка. Питер — с его нежной кожей, крепкими бёдрами и ломающимся на самом финише голосом — похож на самый охуительный самовыпил, какой только можно себе вообразить, и на самую счастливую жизнь: без боли и без говна. Лучший анальгетик в мире — его маленький Паучок. С криком сжимающийся на нём, как тиски, и спускающий прямо на стенку вентиляционной шахты. С рыдающим воплем принимающий его сперму. Соскальзывающий с члена, разворачивающийся к нему лицом, целующий — мокрыми солёными губами. С нежностью, от которой поёбанное чёрное сердце Дэдпула едва не останавливает свой ход. Пожалуй, плановое самоубийство подождёт ещё немного.